Узник чужой воли

Вся эта изощрённая игра с комиссиями и грифами. Что, если это и вправду ошибка? Тупик? Что, если настоящий путь лежал в обход всей этой бюрократии — через подкуп, шантаж, прямое обращение к военным, ещё не окончательно поглощённым машиной министерств?

Но у него не было ни денег, ни связей, ни времени. Только Андриан. И его непонятная, циничная игра. Даже кольцо Тремера оставалось у принца.

Тар не уснул больше. Он встал и подошёл к окну, отодвинув тяжёлую портьеру. Внизу, в замкнутом колодце дворика постоялого двора «Серебряный Феникс», царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь редким скрипом флюгера на соседней крыше. Где-то там, за стенами, спал огромный, равнодушный город, а где-то за тысячу миль на востоке, в это самое мгновение, солдат на посту, может, затягивал потуже ремень на пустом животе. Эта мысль жгла изнутри острее ночного кошмара.

— Десять дней, — тихо сказал Тар, не оборачиваясь. — Ты веришь, что за десять дней здесь что-то сдвинется?

Леон провёл клинком по кремню, высекая крошечную искру.

— Здесь? Нет. Но он верит достаточно, чтобы ввезти нас в столицу под своей эгидой. Или делает вид. Для нас разницы нет. Мы здесь, потому что других дверей не осталось.

— А если эта дверь ведёт в тупик? — Тар повернулся, его лицо в лунном свете было бледным. — Если вся эта история с комиссией — просто его способ занять нас, пока настоящие решения принимаются где-то в стороне, без нашего участия?

— Тогда мы проиграли, — безжалостно констатировал Леон, вкладывая нож в ножны. — Но пока мы не проиграли. Пока мы — его «интересные диковинки». И пока мы интересны, он будет нас проталкивать. Не для нас, для себя, чтобы доказать брату, что он не просто шут, которого можно держать на границе за увлечение странными людьми.

Он встал, подошёл к окну рядом с Таром и тоже уставился в темноту дворика, пристальным, сканирующим взглядом, словно пытался прочитать судьбу по расположению камней мостовой.

— Стража у входа сменилась час назад. Двое новых, более внимательных, — констатировал он. — Не местные жандармы — это военные, из столичного гарнизона, судя по нашивкам. Значит, наше дело уже передали куда-то повыше Пограничного ведомства. Или Андриан позаботился о «надёжной» охране для своих ценных экспонатов.

— Надёжной или чтобы не сбежали? — горько усмехнулся Тар.

— Разницы нет, — повторил Леон с холодной тактической оценкой. — Факт в том, что внимание на нас увеличилось, а раз увеличилось — значит, мы кого-то задели, или заинтересовали. В этой игре любое внимание — лучше, чем забвение в очереди на полгода. Внимание — это признак того, что мы уже на доске, пусть даже в качестве пешек.

Они замолчали. Тишина снова сгустилась, но теперь она была иного свойства — не тревожной, а сосредоточенной, как перед разведкой боем. Они оба понимали правила новой игры. Их задача — не потускнеть, не разочаровать куратора, пока он ищет покупателя, и эта мысль, холодная и циничная, оказалась якорем в море неопределённости.

— Он сказал «десять дней на подготовку комиссии», — сказал Тар, глядя на свою руку, сжатую в кулак. — Что мы можем подготовить за десять дней, кроме как заучить наизусть собственное отчаяние?

Леон отвернулся от окна, окинув взглядом пустую кровать, аккуратно сложенную чужую одежду.

— Мы можем запомнить друг друга, — произнёс он неожиданно тихо. — Не как союзники. Как факт. Как единственное, что в этой клетке настоящее. Он, этот принц, будет раскладывать нас по полочкам, препарировать, искать слабины. У него в кабинете были засушенные насекомые под стеклом, помнишь? Вот так же он смотрел на нас. На тебя — с восхищением к находке. На меня — с интересом к механизму вины. — Леон сделал паузу, его голос стал ещё тише, почти шёпотом, каким говорят на исповеди или перед казнью. — Если мы хотим, чтобы он нас продал, мы должны быть безупречными образцами. Ты — легендой, которая ожила, я — орудием, которое помнит руку хозяина. И ни единой трещины, тени сомнения в том, что мы — именно то, за что он нас выдаёт.

Тар посмотрел на него, и впервые за многие дни в его взгляде не было привычной отстранённости или усталой ярости. Лишь понимание, горькое, выстраданное, как шрам.

— Значит, мы репетируем, — просто сказал он. — Репетируем правду, которую он хочет услышать. Не всю правду, только ту часть, что делает нас ценным активом.

— Только ту часть, что работает на его амбиции, — уточнил Леон. — Он не хочет спасти Эхорт. Он хочет доказать, что может видеть то, чего не видят другие, что его «кунсткамера» — не причуда, а инструмент власти. Мы — живое доказательство.

Слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые. Они были одновременно циничным планом и щитом от безумия бездействия.

А в этот момент далеко от них, в сердце Алтана, их «куратор» переходил от слов к делу. Карета Андриана, покинув тихий переулок у «Серебряного Феникса», не поехала в его собственный скромный дом, она покатила к подножию холма, к императорской цитадели. Его провели не по парадным залам, а по тёплым служебным коридорам — тылам империи. Дверь в личные покои императора охраняли двое гвардейцев из личной сотни.

— Его величество ожидает, Ваше высочество, — тихо сказал старший, отворяя тяжёлую дверь, обитую дубом и кожей.

Дверь открылась в просторную комнату, мало похожую на императорские хоромы, скорее на штабную комнату заслуженного полевого командира. Стены завешаны не гобеленами, а практичными шкурами и подробными картами на толстой коже. Вместо изысканной мебели — массивный дубовый стол, грубые кожаные кресла и сундуки с коваными уголками. Воздух пах воском, кожей, дымом и слабым, едким духом — не дорогими благовониями, а скипидаром для чистки оружия.

Император Кассиан стоял у каменного очага, в котором горели не поленья, а толстые, ровные угли. На нём была простая тёмная рубаха, заправленная в штаны из грубой шерсти, и широкий кожаный пояс. Фигура императора не была гигантской, но в ней чувствовалась упругая, жилистая сила бывалого воина — широкие плечи, крепкие предплечья, шрам на скуле, похожий на след от удара плоскостью клинка. Лицо — скуластое, с коротко стриженной тёмной бородой, тронутой сединой, и спокойными, пронзительно-ясными глазами цвета стали. В руках он держал длинный изогнутый нож с простой деревянной рукоятью и методично, с лёгким шипением, проводил лезвием по небольшому точильному камню, смоченному маслом с ровным, гипнотическим ритмом. Он не обернулся на скрип двери, лишь уголок его губ — тех же, что у Андриана, но собранных в более жёсткую складку, — дрогнул.

— Четыре часа, Адри, — прозвучал голос Кассиана, низкий, сухой, без бархата и придворных интонаций. Голос человека, привыкшего, чтобы его слушали. — Думал, до утра просидишь в архивах, выискивая справки на своего «Геометра». Или снова вляпался в драку в портовой таверне, защищая честь какого-нибудь заезжего мастера-клиночника.

Андриан, стоявший на пороге, сбросил дорожный плащ на ближайшую скамью с движением, полным такого безразличия к цене вещи, какое возможно только в полном доверии — жест, позволительный только здесь, только ему.

— Архивы спят. А в портовых тавернах теперь водятся не мастера, а бухгалтеры с охраной. — Он фыркнул и, не дожидаясь приглашения, прошёл к простому дубовому столу, где стоял глиняный кувшин и две жестяные кружки. Пахло не вином, а крепкой, почти солдатской виноградной ракией, что была их старой, юношеской панацеей от всего и от которой Андриан всегда морщился. Он налил себе, отпил большой глоток, скривился, но сделал ещё один. — Боги, Касс, как ты до сих пор пьёшь эту жгучую мочу? У тебя вкусовые рецепторы на той охоте отморозило, что ли?

— Не отморозило, — Кассиан, не отрываясь от точения ножа, парировал с лёгкой, почти невидимой усмешкой. — Просто напоминает, что мир за стенами дворца пахнет не духами, а потом, железом и перегаром. Держит в тонусе. — Император наконец отложил нож и камень, вытер руки о тряпицу и повернулся. Его глаза, выцветшие от долгого взгляда вдаль, изучали брата без придворного налёта. — А твой вкус, как я вижу, не испортила даже эта богом забытая застава. Значит, не совсем там опустился. Ну, рассказывай, что за диковина тебя укусила на этот раз?

И пока Андриан говорил, Кассиан слушал, стоя у очага, скрестив руки. Он не перебивал, лишь иногда его взгляд становился острее — когда звучало имя Моора, когда упоминались цифры потерь под Орголом, когда Андриан, загораясь, описывал «логику отчаяния». Он знал всё это. Его разведка, лучшая на континенте, докладывала об Орголе через день после пожара. Он знал про «Геометра» задолго до того, как это прозвище родилось в окопах. Для империи это были данные, интересные, но не критичные.

Но Кассиан видел не только данные: он видел огонь в глазах брата. Тот самый огонь, что горел в них, когда пятнадцатилетний Адри разобрал и собрал заново сложнейшую астролябию придворного звездочёта, или когда доказал, что новый тип крепостной стены, одобренный Советом, имеет фатальный изъян. Это был огонь не просто любопытства, а голода. Голода по настоящему, не бумажному мастерству. И это заставило Кассиана отложить в сторону все отчёты Совета Безопасности.

Когда рассказ закончился, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей. Кассиан взял свою жестяную кружку, отпил, поставил её с глухим стуком.

— Совет считает Эхорт обречённым, — сказал он просто, без эмоций. — Рекомендует наблюдать и готовить условия для выгодных сделок с тем, кто уцелеет. Холодный расчёт без риска.

Он посмотрел прямо на Андриана, и в его стальных глазах не было ни одобрения, ни порицания.

— Ты же предлагаешь полезть в самое пекло. Не для завоевания, а для… учёбы. Рискнуть людьми, репутацией, чтобы посмотреть, как этот твой «Геометр» водит карандашом по полю боя. Ты горишь этим. Я вижу.

Андриан не стал отрицать. Он кивнул, и в этом кивке была вся его одержимость.

— Я хочу увидеть, как это делается. Не в отчётах. В грязи, в крови. Хочу понять… можно ли так. Вообще, можно ли?

Кассиан медленно кивнул, подошёл к столу и взял в руки не какой-то указ, а простой железный жетон.

— «Серые Псы», — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучало решение. Тяжёлое, как приговор, но твёрдое. — Половина состава. Только добровольцы. И ты — не куратор. Ты — наблюдатель с правом совещательного голоса. Твоё место — в тылу, не ближе. Если я узнаю, что ты полез в передовую…

— …ты лично отправишь меня обратно на ту заставу, но уже без права покидать выгребную яму, — закончил за него Андриан, и впервые за весь вечер его лицо озарила та самая, бесстыдная, братская улыбка. — Знаю.

Император замолчал, глядя на жетон. Его следующая фраза прозвучала тише, но с новой, стратегической отстранённостью, будто он озвучивал мысль, только что оформившуюся в голове.

— Совет прав. Система должна быть стабильной. Но стабильность, Адри, ведёт к окостенению. Мы вычисляем риски, но разучились их чувствовать. Этот твой «Геометр» … он — антитезис нашей системы, горячий, отчаянный, иррациональный в своей преданности логике. Если его метод имеет право на жизнь… значит, и наша система должна быть готова к чему-то большему, чем подсчёт урожая свёклы. Я даю тебе этот шанс не только как брат, а как император, которому нужно знать, на что способна его империя, когда правила кончаются.

Андриан взял холодный металл. Он знал, что сейчас будет. Это повторялось каждый раз. Перед безумной экспедицией за реликвией в горы, кишащие разбойниками. Перед тем, как он под вымышленным именем влез к контрабандистам, чтобы раскрыть схему утечки оружия. Перед поездкой на ту самую заставу, из которой он только что вернулся. Ритуал. Кассиан положил свою тяжёлую, шершавую ладонь ему на плечо. Не как император - как старший брат, провожающий младшего на ту опасную игру, в которой не может его заменить, но может только благословить и предупредить.

— И слушай сюда, — голос Кассиана стал не громче, а каким-то особым, выверенным до миллиметра, как удар клинка в щель доспеха. Он произносил эти слова медленно, вдавливая каждое, как гвоздь: — Ты вернёшься. Целым. Это не просьба императора. Это — условие брата. Примешь?

В комнате повисла тишина, густая, как перед грозой. В этих словах была не просьба, а приговор, заклятие, стальной обруч, накидываемый на пылкую, готовую сорваться в бездну душу Андриана. Вернёшься. Целым.

Андриан закрыл глаза на миг. В ушах стоял гул — отзвук тех же слов, сказанных в других комнатах, в другое время, под вой ветра в горах или под скрип корабельных снастей. Это была их единственная молитва, их единственный закон, выше всех имперских уложений. Он открыл глаза и встретил взгляд брата. Всё остроумие, весь цинизм, вся позёрская шелуха отвалились, как скорлупа. Осталась только голая, детская серьёзность и то странное, щемящее чувство вины, которое он всегда испытывал, заставляя Касса произносить эту мантру снова.

— Приму, — выдохнул он, и голос его прозвучал тихо, но ясно, как ответ на присягу.

Кассиан держал его взгляд ещё несколько секунд, будто проверяя, не дрогнула ли сталь. Потом кивнул один раз, коротко, и снял руку. Ритуал был завершён, договор скреплён.

— Хорошо, — сказал он обычным, суховатым тоном, отходя к очагу. — Тогда иди, готовься. И скажи своим призракам из Эхорта… пусть не тускнеют. — Он уже отвернулся, снова взяв в руки нож и точильный камень, но бросил через плечо, и в его голосе, как всегда после ритуала, прорывалась та самая, знакомая до боли нота — смесь облегчения, усталой нежности и старого братского задора, который они когда-то теряли в драках и кутежах: — И смотри, если там, на краю света, забудешь, как правильно эту гадость пить за брата — я сам приеду и напомню. Лично, чтобы тебе неповадно было.

Андриан коротко кивнул.

Вернувшись в предрассветную мглу к «Серебряному Фениксу», принц не пошёл к своим пленникам. Он стоял у окна в кабинете, отведённом только для него, глядя на тот же дворик, что и его гости, но видел уже не клетку, а стартовую площадку. В кармане жетон «Серые псы» отдавал холодом обещания и напоминанием о братском условии: «Ты вернёшься. Целым.»

В своей комнате, Тар и Леон, не сговариваясь, отвернулись от окна. Лунный свет больше не казался нейтральным. Он стал соучастником их ожидания. Им всем оставалось только ждать, оттачивая свою роль в тишине. Десять дней, не срок - отсчёт.

Глава 47

Возвращение из Оргола не принесло Георгу Моору покоя. Напротив — оно поселило внутри него новую, более тонкую и потому более опасную форму напряжения. Если раньше напряжение было внешним — между ним и Советом, им и королём, им и самой реальностью, которую он пытался перекроить под свои чертежи, — то теперь оно стало внутренним, почти физиологическим.

Его кабинет в восточном крыле дворца превратился в крепость, храм и лабораторию одновременно. Днём и ночью горели свечи, распространяя запах воска и старой бумаги. Стол завален не просто отчётами — слоями информации, словно геологические пласты, нанесённые друг на друга за последние недели хаоса: донесения с восточного фронта от Рисорта, сводки о поставках из Лорвика, тревожные шифровки о передвижениях отрядов Косого, экономические расчёты, списки потерь, переписка с интендантами, протоколы Совета, которые он теперь читал не как участник, а как сторонний аналитик. Он почти не выходил. Еду ему приносили, и чаще всего она оставалась нетронутой, пока не остывала окончательно. Даже воздух в кабинете казался иным — густым, насыщенным не запахом, а молчанием.

Иногда, в предрассветные часы, когда даже самые стойкие факелы в коридорах начинали меркнуть, Моор откладывал перо, откидывался на спинку кресла и просто смотрел на карту Эхорта, висящую на стене. Она была испещрена пометками, стрелками, крестиками. Но он видел не её - он видел систему, динамическую, живую, дышащую сеть потоков — ресурсов, людей, информации, лжи, предательства, надежды. И его собственное место в этой сети было теперь не точкой управления, а узлом напряжения, который сжимался всё туже с каждым днём.

Его правая рука, ещё недавно туго перетянутая бинтами, лежала на столе уже почти свободно. Рана заживала с необъяснимой быстротой, поразившей даже придворного лекаря. Тот качал головой, бормоча о «воле сильнее стали» и «провидении, что спешит вернуть слуге его орудие». Моор не верил в провидение — он верил в функциональность. Но факт оставался фактом: то, что должно было заживать неделями, восстанавливалось за дни. Рука почти не болела, пальцы слушались, дрожь ушла. Этого было достаточно. Моор воспринимал это не как чудо, а как разрешение системы продолжать работу.

Ещё он стал чаще курить. Наверное, он и сам заметил это, брезгливо сочтя поломкой собственной личности, но сознательно допустил её, не став «чинить». Шкатулка Глиба на краю стола по-прежнему стояла на отведённом для неё месте – это была частичка прошлого, когда внутренние интриги двора были самым понятным и важным что окружало его личность. Теперь эта деталь казалась не важной, не весомой, возможно и не представляющий опасности. Он даже пару раз открыл шкатулку, однажды даже взял одну из сигар в руки и долго смотрел на неё, прокручивая между пальцами. Лихая мысль прокралась: «если уж огонь Оргола не убил…», но Георг тряхнул головой, прогоняя несвойственную ему легкомысленность и поспешил убрать подарок с глаз долой. Ему нужна была передышка, но не такая…и увы, снова не сейчас. Он ещё не закончил, чтобы отдыхать.

Амир, со своей стороны, наблюдал за этой тишиной. Сначала он почти выдохнул с облегчением — после бури в Зале Совета, после того как Рисорт своим гранитным присутствием поставил точку в попытках свалить Моора, в отношениях между королём и его советником наступило странное, зыбкое затишье. Моор делал свою работу безупречно — даже более безупречно, чем раньше: донесения приходили вовремя, расчёты были точны до жестокости, решения — взвешены и логичны. Королевство, пошатнувшееся после удара по Орголу, начинало медленно, со скрипом, возвращать равновесие. Но именно эта безупречность и настораживала Амира.

Раньше Георг Моор был виден: его холодное присутствие чувствовалось в каждом коридоре дворца, его безжалостная логика была тем мечом, который король мог направить куда угодно. Теперь меч исчез. Вернее, он был, но лежал в ножнах в дальнем углу кабинета, и его хозяин, казалось, забыл о нём, полностью погрузившись в цифры, карты и отчёты.

Амир получил то, о чём, казалось, мечтал: полный контроль. Все нити сходились к нему, все ключевые решения проходили через его кабинет. Моор не оспаривал, не настаивал, не вступал в полемику. Он представлял варианты, раскладывал их по полочкам, взвешивал риски и отдавал на утверждение. Идеальный инструмент. Идеальный слуга.

Но именно в этой идеальности крылась странная, леденящая пустота.

Однажды вечером, когда последние лучи солнца уже погасли за высокими окнами тронного зала, Амир не выдержал. Он отложил очередную папку с донесениями — сводку о первых успехах совместного патрулирования с лорвикцами на южной границе — и подошёл к окну. Замок затихал, готовясь к ночи, но где-то в восточном крыле, горел одинокий свет.

Он вспомнил, как несколько недель назад, в самый разгар кризиса, Моор сам пришёл к нему и положил на стол ключ от всех своих шифров, всех каналов связи. «Вотум доверия», — назвал он это тогда. И этот вотум оправдался. Амир действительно был в курсе всего — или мог быть, если бы тратил на это каждую минуту своего времени.

Но он не тратил, потому что теперь он понимал то, чего не понимал раньше: данные — это ещё не знание. Цифры — это ещё не решение, а информация, проходящая через его кабинет, была именно сырыми данными. Моор же оперировал знанием - он видел связи между, казалось бы, несвязанными событиями, чувствовал скрытые закономерности, как музыкант чувствует диссонанс в, на первый взгляд, гармоничном аккорде. Его ум был не складом информации, а живой, постоянно перестраивающейся моделью реальности.

И эта модель теперь работала в закрытом режиме. Моор перестал делиться не данными — а пониманием. Он перестал предлагать стратегии. Он предлагал тактические решения, блестящие, точные, но… локальные. Как будто великий архитектор, который раньше строил целые города, теперь сосредоточился исключительно на кладке отдельных, безупречных кирпичей.

«Неужели я сломал его? — мелькнула у Амира мысль, холодная и неприятная. — Неужели публичное унижение, угроза трибунала, давление Совета и та ледяная защита, которую ему пришлось выстроить вокруг себя, наконец сработали? Он исполнил свой долг до конца, принял на себя вину, и теперь… отключается?»

Но нет. Это не было отключением. Это было углублением. Погружением в такие глубины расчёта, откуда уже не было возврата к простым человеческим категориям — доверию, верности, даже долгу. Там, в этих глубинах, оставалась только чистая функция выживания системы под названием «Эхорт», и Моор становился этой функцией.

На следующее утро Амир не выдержал. Он отправил слугу в восточное крыло с простым, не терпящим возражений приглашением: «Король просит Первого советника к завтраку. В личных покоях. Через час».

Ответ пришёл почти мгновенно — короткое, сухое: «Будет.»

Зачем он звал Георга? Наверное, ему был нужен простой разговор, как раньше. Да, именно так, король хотел удостовериться, что его советник все ещё при нем, не как функция, а как надёжный живой тыл за плечом, к которому всегда можно обратиться, живой тыл…друг.

Когда Моор вошёл, Амир уже сидел за небольшим столом у камина в своих личных покоях. На столе не было ничего лишнего — хлеб, масло, холодное мясо, травяной чай, предпочитаемый Георгом вместо кофе. Всё просто, почти по-солдатски.

Моор выглядел… неизменным. Тот же безупречно прямой строгий камзол, те же тёмные волосы, убранные назад, то же бледное, лишённое эмоций лицо. Только тени под глазами стали чуть глубже, а в самой глубине взгляда, если вглядеться, можно было уловить не усталость, а ту самую странную, вымороженную сосредоточенность. Советник поклонился — коротко, без излишеств — и сел на указанный стул, не дожидаясь приглашения. Движения экономны и точны, как всегда, но в них не было прежней напряжённой энергии, готовности в любой момент парировать удар или начать атаку. Лишь завершённая, отполированная до блеска эффективность.

— Георг, — начал Амир, отламывая кусок хлеба. Он решил не начинать с дел. — Как рука?

Моор взглянул на свою правую руку — бинты с неё уже сняли, лишь тонкая повязка прикрывала последний след раны. Он сжал пальцы в кулак, разжал — плавно, без дрожи.

— Функционирует. Врачи говорят о стечении обстоятельств и сильной воле пациента. Я же считаю это логичным: система не может позволить ключевому узлу выйти из строя надолго.

Раньше Амир счёл бы такой ответ тёмной иронией Георга, теперь в этих словах не было иронии. Лишь констатация факта, сухая и беспристрастная, как строчка в отчёте.

— Это не ответ на мой вопрос, — мягко, но настойчиво сказал Амир.

Георг на мгновение замер. Его взгляд, обычно устремлённый куда-то в пространство за собеседником, сфокусировался на лице короля. В глазах советника мелькнуло что-то вроде лёгкого удивления, будто он услышал неожиданный, некорректный запрос к системе.

— Рука заживает, Ваше Величество. Быстрее прогноза. Это не влияет на качество работы.

— Я не спрашивал о качестве работы, — отрезал Амир. — Я спрашивал о тебе.

Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Даже потрескивание поленьев в камине звучало неестественно громко.

— Я… здесь, — наконец произнёс Моор, и в его голосе впервые за эту встречу прозвучала лёгкая, едва уловимая неуверенность. Он, мастер слов и смыслов, не мог подобрать нужных, потому что вопрос короля выходил за рамки его новой, строго очерченной реальности. Он мог отчитаться о состоянии дел, о рисках, о ресурсах, но отчитываться о себе - о том, что творится за барьером сосредоточенности… это было равносильно разбору крепостной стены под огнём врага.

Амир смотрел на него, и в его груди сжалось что-то тяжёлое и холодное. Он увидел не высокомерного гения, не непогрешимого архитектора, а человека, который, как корабль после страшного шторма, залатал все пробоины, поставил все возможные щиты и теперь шёл строго по курсу, боясь даже малейшего крена, потому что знал — следующая волна может оказаться последней. И в этом безупречном, прямом движении к цели не оставалось места ничему лишнему: ни сомнениям, ни страхам, ни… простому человеческому разговору.

— Я знаю, что ты здесь, Георг, — тихо сказал Амир. — Но мне кажется, часть тебя осталась там - в дыму Оргола, или… в Зале Совета под ударами моей тётушки.

Моор не ответил. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы левой руки слегка сжали край стола - микроскопическое движение, которое король заметил лишь потому, что жадно искал любой знак, любую трещину в этой ледяной маске.