Узник чужой воли

Что я сделаю? Разбужу его? Прерву те пять минут покоя, что у него есть? Вывалю на него ещё и груз своих признаний, своих страхов, своей… любви?

Слово, которое она боялась произнести даже мысленно, обожгло изнутри. Да. Любви. Глупой, несвоевременной, запретной. Именно это чувство, а не долг перед матерью, гнало её сейчас сюда. И именно оно же теперь парализовало. Она представила его лицо — усталое, раздражённое этим вторжением, его взгляд, холодный и вопрошающий: «Что вам нужно, кузина?» А она… она расплачется или пробормочет что-то невнятное. И всё её «отчаянно смелое» решение превратится в жалкий, неловкий инцидент, который лишь отдалит его, заставит закрыться ещё больше.

Стыд, внезапный и сокрушительный, накатил волной. Она не смеет грузить его собой. Он несёт на своих плечах тысячи жизней, голодную армию, горящую границу. А она пришла поговорить о чувствах? Это было не благородно, эгоистично, отвратительно.

Она резко опустила руку, отшатнулась от двери, как от края пропасти. Порыв, казавшийся таким чистым и смелым в тишине спальни, здесь, перед этой дверью, рассыпался в прах. Она была не спасительницей, а ещё одной проблемой.

И с этой мыслью она развернулась и почти побежала прочь, глухими, тёмными коридорами служебного крыла, куда редко заглядывали днём. Ей нужно было спрятаться. Спрятаться от собственной глупости, от этого позора. Она летела вперёд, не видя ничего вокруг.

Резко завернув за угол, она буквально впечаталась во что-то твёрдое и тёплое. Столкновение было несильным, но абсолютно неожиданным. Она вскрикнула — коротко, подавленно — и отпрянула, ударившись спиной о шершавую каменную стену. Перед ней, словно порождение самой темноты, стоял Георг Моор.

В полумраке он казался не человеком, а сгустком ночи, принявшим человеческую форму. Его тёмный камзол сливался с тенями, и только лицо — бледное, резко очерченное, лишённое возраста и выражения — плавало в воздухе, как маска. Он не стоял, а, казалось, был частью самой тьмы, внезапно обретшей плоть. Но глаза… Глаза были живыми, чёрными, глубокими, как два провала в небытие. Все слухи, все страшные сказки, которые прислуга шептала у печей, вмиг ожили в её сознании. Он не спит. Он видит тебя насквозь. Его тень высасывает надежду.

— Ваша… Ваша светлость… — выдохнула она, и голосом тонким, как игла.

Моор не пошевелился. Он просто стоял, бесстрастно взирая на неё, как на внезапно возникшее препятствие. В одной руке советник держал папку — атрибут его вечного, бессонного дела. На лице ни удивления, ни гнева, лишь полная, ледяная концентрация, будто он изучал не её, а некую абстрактную аномалию в своих расчётах.

— Леди Пэтэн, — произнёс он. Голос ровный, сухой, лишённый всякой интонации, будто читали вслух метеосводку. — Вы далеко от своих покоев.

Это был не вопрос. Это был приговор. Констатация факта, за которой стояло всё: Я вижу тебя там, где тебе не положено быть. В этот час. В таком виде. Бегущей, как привидение.

— Я… заблудилась, — прошептала она, и эта детская ложь повисла в воздухе, жалкая и прозрачная.

Моор медленно, почти незаметно, провёл взглядом по её лицу, по простому платью, по рукам, вцепившимся в складки ткани. Его взгляд был тяжёлым, физическим, как прикосновение. Он изучал её, считывал информацию: страх, стыд, растерянность — всё это было для него данными, вносимыми в невидимый протокол.

— В нестабильное время, — начал он тем же бесстрастным тоном, — важно сохранять предсказуемость. Лишнее движение, нетипичный маршрут… создают шум. А шум, — он сделал микроскопическую паузу, — мешает слышать важные сигналы. Его стараются устранить.

Он не смотрел на неё, когда говорил это. Он смотрел куда-то мимо, будто размышлял вслух о абстрактной проблеме, но каждое слово било точно в цель. «Нетипичный маршрут» — её появление здесь. «Шум» — она сама, её суета, её миссия. «Устранить» — холодное, безличное слово, от которого кровь стыла в жилах.

— Ваша мать, — продолжил он, и теперь его взгляд вернулся к ней, острый и пронзительный, — известна своей активностью. Активность — это хорошо. Пока она не становится… помехой для более важных процессов.

Он не стал говорить яснее. Не назвал интриг, не упомянул Амира. Он просто соединил в одном предложении её мать и понятие «помеха». И этого было достаточно. Он знает всё. И он считает их игру не тайной, а досадной неполадкой, которую, если понадобится, устранят — не из злобы, а из необходимости.

Лориза стояла, не в силах вымолвить ни слова. Страх сковал её по рукам и ногам, превратил в лёд. Перед ней был не человек, а воплощение той самой бездушной системы, в которой она была лишь пылинкой.

Моор слегка кивнул, как будто поставил точку в мысленном отчёте.

— Вам следует вернуться, — сказал он, и это прозвучало не как совет, а как указание свыше. — И в будущем выбирать более… оживлённые маршруты. Безопаснее.

Лориза сделала шаг, потом другой, механически обходя его. Её разум был пуст, тело двигалось само.

— Леди Пэтэн, — его голос снова остановил её, но на этот раз в нём прозвучала едва уловимая, новая нота. Не угроза, не расчёт, что-то вроде… холодного отвращения, направленного не на неё.

Она обернулась, не в силах не подчиниться.

Моор смотрел на неё пристальным, оценивающим вглядом, но теперь в нём читалось нечто иное. Он смотрел на её простую одежду, на сжатые руки, на всю картину беззащитности и отчаяния, которую она представляла. На мгновение в холодных глазах советника мелькнуло что-то, почти напоминающее… понимание. Не сочувствие, скорее, распознавание известного паттерна — слабого существа в клетке более сильного хищника.

— Ваш супруг, — произнёс он, и каждое слово было выверено, как удар клинка, — человек слабый. Слабость, компенсируемая грубой силой над тем, кто слабее, — это не стратегия. Это патология. И, как любая патология, она предсказуема и создаёт управляемые риски.

Он сделал паузу, и в этой паузе висело не сказанное вслух, но абсолютно ясное осуждение. Осуждение не её, а Глиба, самого факта его поведения как явления глупого, неэффективного и отвратительного по своей сути.

— Вам следует быть осторожной, — сказал он наконец, и это «вам» звучало не как предупреждение о наказании, а как констатация неприятного факта, вроде прогноза о гололёде. — Слабые люди в состоянии страха или опьянения часто совершают иррациональные поступки. Позорные. — Он выдохнул, и это было почти что вздохом человека, вынужденного констатировать наличие грязи в стерильном помещении. — Если такая ситуация возникнет… дверь Ваших покоев имеет крепкий засов, а служба дворцовой стражи начинает ночной обход с восточного крыла ровно в час. Их маршрут проходит по коридору за Вашей гардеробной. Шум хорошо слышен через стену.

Он не сказал «позови на помощь», не сказал «сообщи». Он предоставил ей факты и инструменты: уязвимость агрессора, физическое средство защиты (засов), временную и пространственную возможность для вмешательства третьей стороны (стражу). Он дал ей не эмоциональную поддержку, а тактическую сводку. Но в самой подаче, в том, как он назвал действия Глиба «позорными», сквозило его личное, ледяное презрение к такому способу «решения проблем».

Для Лоризы это было и страшнее, и странным образом… менее безнадёжно, чем если бы он просто предрёк насилие. Моор не просто предвидел хаос, он его классифицировал как явление низкого порядка, дал ему уничижительную оценку («патология», «позор») и в рамках своих возможностей указал на слабые места в этой неприятной для него системе. Он как бы сказал: «Это гадко и глупо. И, как всё глупое, это можно переиграть. Вот данные. Разбирайтесь».

Только когда звук его шагов окончательно растворился в тишине, тело послушалось её. Лориза сделала первый шаг, и нога подкосилась, словно после долгой болезни. Пришлось опереться о холодную стену. Ладони были влажными. «Патология». «Позорные». Сухие, как пыль, слова, но они странным образом… обеззараживали её стыд. Превращали личную трагедию в безличный сбой. В этом было своеобразное, леденящее облегчение. Её страдание было признано неважным. Она была не жертвой, а неполадкой, а с неполадками либо разбираются, либо…

Лориза поплелась дальше, на этот раз уже не просто в страхе, а в сложном, мучительном клубке чувств, где новый, более глубокий страх перед Моором смешивался с горечью и странным, горьким облегчением от того, что её унижение, которое должно было случиться, было хоть кем-то признано… недопустимым. Поплелась, как подраненный зверь, обратно к своим покоям, но прошла мимо них. Её ноги сами понесли её в дальний угол апартаментов, к маленькой двери в личную молельню.

В молельне пахло воском, старым деревом и тишиной. Лориза упала на колени не перед иконой, а рядом с ней, как будто земля под полом была ближе к пониманию, чем небеса над потолком. Она не молилась, а изливала наружу всё, что копилось месяцами, что сжалось в комок в горле после встречи с Моором.

— Он знает… — шёпот её был хриплым, рваным. — Всё знает… Видел меня… как последнюю дуру… И мать… он назвал её помехой… Помехой!.. Что он сделает? Что он сделает с ней? Со мной?.. — Она схватилась руками за голову, будто пытаясь удержать её от разлома. — Я не могу… не могу дышать… Он везде… он видит…

Потом, сквозь слёзы и ужас, прорвалось другое — то, что она боялась признаться даже себе.

— А он… Амир… он взял книгу… посмотрел… он так устал… один…, и я… я хотела… хотела просто… быть рядом… не для матери… для себя… но нельзя… нельзя же… — Её голос сорвался на надрывный шёпот, полный стыда и отчаяния. — Я не могу его обманывать… и не могу не обманывать… и этот демон… этот Моор… он всё видит… всё! И Глиб… Глиб…

Она замолкла, уткнувшись лицом в холодный пол. Её тело сотрясали беззвучные рыдания. Она была в ловушке. Со всех сторон. И единственный выход, который она видела, — это стать тише. Стать невидимкой, перестать быть «шумом». Но даже это было невозможно, потому что её уже заметили.

Глиб Пэтэн шёл по коридору, пошатываясь. Ночь была долгой и беспросветной, как всегда в последнее время. Кажется, сегодня он посетил не один, а ажно три кабака, просто из последнего его не выперли за дебош. В кармане жгли последние монеты, а в голове гудел тот же самый, вечно неразрешённый вопрос — как вырваться из тени жены, из-под каблука тёщи, из этого болота придворной жизни, где он был никем. Он уже почти прошёл мимо двери их общих покоев, когда услышал. Не плач — что-то более сдавленное, более личное - шёпот, прорывающийся сквозь рыдания, доносящийся из-за двери молельни.

Он прильнул ухом к дубу. Сначала — только обрывки, пропитанные истерикой: «…знает… всё… помеха…». Потом, впиваясь слухом, он расслышал яснее. Голос Лоризы, но неузнаваемый — сломленный, испуганный до потери человеческого облика. «Он назвал мать… помехой…» Потом, после паузы, ещё тише, почти невнятно, но от этого — ещё более жгуче: «…Амир… он так устал… один…, и я… я хотела… для себя…»

В пьяном сознании Глиба щёлкнуло. «Для себя». Шёпот, полный такой запретной, такой искренней тоски, какой она никогда не говорила с ним. Тоски по другому мужчине.

Ярость вспыхнула в нём мгновенно, белая и слепая. Все её холодные взгляды, отстранённость, вечная занятость «делами матери» — всё это слилось в один огненный шар ненависти, направленный на её тихий, страстный шёпот в темноте - на её предательство. Он распахнул дверь молельни. Она сидела на полу, сгорбившись, и даже не успела поднять голову, как он уже был над ней.

— Так, — его голос был хриплым от хмеля и злобы. — Так, значит, «для себя»? Шепчешь тут о нём? Жалеешь короля? — Он схватил её за плечо, грубо встряхнул. — А я что? Мебель? Декорация для твоего благородного страдания? Шлюха!

Лориза вскрикнула, попыталась вырваться, но его рука, сильная и привычная к насилию, переместилась с плеча на шею, пальцы впились в кожу, не давая дышать.

— Я всё слышал, — прошипел он, наклоняясь так близко, что она чувствовала запах дешёвого вина и злобы. — Всё! И про мать, и про твои… чувства. — Он выкрикнул последнее слово с таким отвращением, будто это была грязь. — Ты думала, я не вижу? Ничего не знаю?

Он тряхнул её, и её голова ударилась о край аналоя, в глазах потемнело. Боль пронзила затылок, но она не крикнула — страх был сильнее.

— Я тебе покажу, кто твой муж! — вторая рука вцепилась в ворот её платья. Раздался звук рвущейся ткани, грубый и окончательный.

И тут инстинкт, сильнее страха, подсказал ей единственное, что могло остановить зверя.

— Моор! — выдохнула Лориза, хватая воздух между его пальцев. — Если… со мной что-то… он свяжет с тобой… Он всё знает! Хочешь его внимания, Глиб?

Ярость в его глазах смешалась с пьяным, животным страхом. Имя Моора, её паника, которую он слышал минуту назад, — всё это сложилось в реальную угрозу. Пальцы ослабли, он не отпустил её полностью, но давление на горло спало.

Лориза не стала вырываться. Она обмякла, изобразив полное бессилие, и голос приобрёл странную, ледяную ровность.

— Всё кончено, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Мать проиграла. Я проиграла. Он знает. Убьёшь меня — он найдёт. И раздавит тебя, даже не запомнив имени.

Глиб смотрел на неё, дыхание хрипело в его груди, ненависть боролась с трусливым расчётом, и расчёт победил. Он отшвырнул жену в сторону.

— Тварь… — выдохнул он, отступая. — Гадкая, вероломная тварь… Прикройся, чтобы никто не видел. — Его взгляд скользнул по её шее, где уже проступали тёмные следы его пальцев. — Но знай… это не конец. Теперь у меня есть на тебя всё. И я найду, как этим воспользоваться.

Он вышел, хлопнув дверью. Лориза лежала на полу, не в силах пошевелиться. Физическая боль была ничто. Стыд, ужас, ощущение полной, окончательной ловушки — вот что душило её сильнее его рук.

Через какое-то время она поднялась, подошла к маленькому зеркальцу у стены. На бледной коже чётко проступили багровые отпечатки – клеймо, прикосновение зверя, оставляющее след на всю жизнь. Она достала из кармана платья длинный шёлковый платок цвета слоновой кости, который носила с собой по привычке, и обернула его вокруг шеи, скрыв следы. Ткань была прохладной и мягкой, нежной как кожа младенца, но под ней пульсировала жгучая боль и жар позора. В зеркале на неё смотрела незнакомая женщина с пустыми глазами и благородным платком, скрывающим животную жестокость. Женщина, зажатая между демоном и зверем. Она была в ловушке и выхода из неё не было, только стены, сжимающиеся всё теснее, и тихий шелест шёлкового платка, скрывающего синяк — немой свидетель того, что её личная война только что перешла в новую, ещё более кровавую и беспощадную фазу. Войну, которую она, возможно, уже проиграла, ещё не начав по-настоящему сражаться.

Платок лежал на шее идеально ровным, красивым кругом, как ошейник на породистой собаке. Он скрывал синяки, но подчёркивал бледность кожи, пустоту глаз. Вот твой новый облик, — шепнуло зеркало. Не кузина короля. Не дочь герцогини. Не несчастная жена. Ты — проблема, которую нужно решить. И первым, кто это понял, стал не Глиб, а он. Она медленно провела пальцем по шёлку. Она выдержит, должна выдержать. До конца. Какой бы он ни был.

Глава 49

Десять дней в «Серебряном Фениксе» были не ожиданием, а медленным растворением. Алтанское благополучие - тихое и безупречное, как отполированный мрамор, обволакивало и лишало воли. Утром — допросы-беседы у советника Элбрика, чьи вопросы были похожи на пинцет, аккуратно извлекающий воспоминания для последующей консервации. Днём — яства, лишённые не только вкуса, но и самого понятия голода. Вечером — четыре стены, вид на кирпичный колодец двора и звонкая, натянутая тишина.

Леон медленно сходил с ума от бездействия. Он точил свой нож до бритвенной остроты, считал шаги патрулей за окном (двадцать три до угла, пауза, восемнадцать обратно), мысленно прощупывал слабые места в режиме. Его молчание стало материалом, из которого можно было выковать клинок. Тар же погружался в иное безумие — безумие холодного расчёта. Он изучал пыльные фолианты в своей комнате — трактаты о торговых путях, географии, имперском административном делении. Он не искал знаний. Он искал языка на котором говорит эта бездушная, совершенная машина под названием Алтан.

На одиннадцатое утро дверь отворилась без стука, в проёме стоял принц Андриан, но это был уже не тот небрежный эстет с границы. Тёмно-серый камзол сидел на нём безупречно, волосы были убраны, а в глазах, обычно отражавших скуку или насмешку, горел ровный, сфокусированный огонь. Он вошёл, окинул комнату быстрым, оценивающим взглядом — не гостей осматривал, а состояние инструментов перед работой.

— Надеюсь, гостеприимство «Феникса» не успело вас окончательно деморализовать, — голос ровный, лишённый привычных театральных переливов. — Период карантина окончен. Сегодня вы меняете дислокацию - в гостевые покои дворца. С видом не на кирпич, а на Императорский сад. И, что существеннее, в двух минутах от Зала Тайного Совета.

Леон, не отрываясь от окна, хрипло бросил через плечо:

— Охрана прибавится?

— Охрана сменит профиль, — поправил Андриан, и в его тоне впервые прозвучала лёгкая, но недвусмысленная сталь. — От караула сомкнутых ртов — к сопровождению открытых глаз. Они не будут вам мешать, но будут видеть всё, как, впрочем, и вы скоро многое увидите. Например, лицо моего брата-императора. Через три дня.

В груди у Таpa щёлкнуло — не страх, а глухой удар взводимого курка. Всё это ожидание, вся эта вата благополучия вдруг сжались в одну точку, твёрдую и неумолимую.

— Совет, — сказал он не вопросом, а констатацией приговора.

— Чрезвычайное заседание по вопросу смуты на восточных рубежах, — кивнул Андриан. Он подошёл к столу, но не сел, а упёрся в него кончиками пальцев, занимая пространство. — Вас представят как источники уникальных сведений. Вам дадут слово - пять минут, ни секундой больше.

Его взгляд, скользнувший с Таpa на Леона и обратно, был теперь взглядом полководца, проверяющего боеготовность штурмового отряда перед решающим броском.

— Забудьте о долге, чести и спасении родины. Здесь это — пустой звук, помеха для ушей. Ваша речь должна звучать как донесение смотрителя о трещине в крепостной стене. Ваш Клим Косой — не бандит, он — свидетельство гниения опор. Последствия — не «трагедия», а «операционные издержки». Нарушение торговых путей, рост пошлин за риск, угроза цепного обрушения соседних владений. Говорите сухо, цифрами. Без пафоса, — уголок его губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Говорите, как говорил бы ваш Георг Моор, если бы его мозг был приставлен к алтанской счётной палате. Его метод — ваша единственная ходячая монета в этих стенах.

Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, алхимический интерес, который Тар видел на заставе.

— Кстати, о Первом советнике. Вы, возможно, будете рады узнать, что дипломатическая почта — не единственный способ коммуникации между дворами. Существуют и.… частные гонцы, быстрые и не записывающие отчётов.

Тар почувствовал, как по спине пробежал холодок. Леон медленно развернулся от окна, всем телом выражая настороженность.

— Неделю назад, — продолжил Андриан тем же ровным, деловым тоном, — я отправил в Эхорт одно частное письмо. Через цепочку. Адресат — Георг Моор.

Тишина в комнате сгустилась, стала физически ощутимой.

— Вы... вышли на прямую связь, — выдавил Тар. В его голосе не было ни восторга, ни ужаса. Было леденящее понимание игры, в которую они все втянуты, и уровня её игрока.

— Я сделал ход на доске, которую мы, возможно, делим, даже не зная об этом, — поправил Андриан, и его усмешка стала откровеннее. — Я сообщил, что его «вестник» жив, здоров и стал предметом моего пристального изучения. И выразил... профессиональную оценку его действий в Орголе. Без лести - чистая констатация мастерства.

Леон фыркнул — сухо, как треск льда.

— И что, он прислал Вам благодарственную грамоту? «Дорогому поклоннику от скромного слуги короны»?

Андриан повернул к нему голову, и его взгляд стал острым как скальпель.

— Я не коллекционер автографов. Я наблюдаю за реакцией системы. Письмо — это внесение нового веса на чашу весов. Теперь он знает, что за вами стоит не просто безликий алтанский чиновник, а.… интерес. — принц снова посмотрел на Таpa. — Ваш прогноз, граф? Как он отреагирует? Как на угрозу, помеху, или... как на неучтённый, но потенциально полезный актив?

Вопрос был задан не с любопытством дилетанта, а с холодной методичностью учёного, ставящего решающий опыт. Ум Таpa, заточенный годами службы и заключения, сам начал работать, подставляя в уравнение личность Моора.

— Он воспримет это как факт, — наконец сказал Тар. — Как новую данность в своей системе отсчёта. Он не ответит, но его расчёты перестроятся. Он может стать смелее в переговорах с Тремером, зная, что за Вальдесом появился... покровитель. Или, наоборот, затянет все узлы туже, если сочтёт Ваш интерес излишне рискованным. Вы не получите письма в ответ. Вы получите изменения на карте реальности. Возможно, уже получили.

Андриан медленно кивнул. На его лице отразилось удовлетворение человека, чья сложная гипотеза нашла первое подтверждение.

— Именно. Значит, мой ход был точен. Я добавил вес на Вашу чашу весов, граф Вальдес. Теперь Вы для него не просто сгинувший агент. Вы — актив, привлёкший внимание внешней силы. И это меняет Вашу стоимость, — принц отступил к двери, его движения вновь обрели лёгкую, почти танцующую небрежность, но теперь в ней чувствовалась абсолютная уверенность. — Теперь вВша очередь добавить веса. За три дня превратитесь из зачумлённых беглецов в сведущих в кризисном положении очевидцев. Леон, — кивок в его сторону, — Вы — живое приложение к отчёту. Молчите, но дайте им прочувствовать Ваше молчание кожей.

Андриан взялся за ручку, но обернулся в последний раз, и в его глазах, в эту последнюю секунду, вспыхнул не ребяческий азарт, а голый, хищный огонь гроссмейстера, поставившего ферзя на неизведанное поле и уже предвкушающего хаос, который тот вызовет.

— И постарайтесь не разочаровать. В конце концов, — его голос стал тише, но от этого только весомее, — я вложил в вас не только время. Я вложил свою репутацию. А я, знаете ли, терпеть не могу провальных вложений.

Дверь закрылась. В комнате повисло эхо его слов и тяжёлое, кристально ясное понимание: они больше не просители. Они — вложенный капитал. И от их «отдачи» теперь зависело, будут ли их холить и приумножать или — с холодной алтанской эффективностью — спишут в убыток. Тишина после ухода принца была густой, как дёготь. Слова «вложение», «репутация», «провальные» висели в воздухе, отравляя даже намёк на надежду. Их новое, роскошное узилище пахло теперь не стариной и воском, а деловой сделкой, где они были товаром с биркой «перспективный, но рискованный».

Леон первым взломал тишину. Он подошёл к замершему у двери стражнику, не глядя на него, а изучая что-то в пространстве над его головой.

— Смена через час, — беззвучно выдохнул он, будто констатируя погодное явление. — По солнцу. Новые придут через галерею.

Он отвернулся, и в его глазах Тар прочёл не страх, а ту самую холодную ярость, которую тот теперь направлял на изучение механики их клетки. Леон принял правила игры - он стал знатоком их тюрьмы.

Тар подошёл к полке, взял очередной фолиант — «Подённые записи о грузопотоках в бассейне Лийского моря за последнее десятилетие». Сел у окна. Бледный зимний свет ложился на колонки цифр, делая их ещё более безжизненными.

«Говорите, как Моор».

Эта фраза билась в висках навязчивым ритмом. Граф закрыл глаза, отсекая всё лишнее — усталость, тоску, страх. Он представил кабинет в Эхорте, бледное лицо в свете свечи, голос, плоский, как поверхность стола, раскладывающий катастрофу на составные части: тонны зерна, единицы живой силы, проценты потерь в подвозе. Не «гибель людей», а «неэффективная трата людского ресурса». Не «предательство», а «сбой в цепочке верности». Ледяной, бесчеловечный, единственно возможный в этих стенах язык.

«Клим Косой — не предводитель банд. Он — симптом гниения устоев». Да. «Потеря Оргола — не трагедия. Это — наглядный урок о слабости оборонительных замыслов на южном направлении». Точнее. «Эхорт — не гибнущее королевство. Это — опытное поле для новой, коварной угрозы, чья следующая вспышка с большой вероятностью перекинется на смежные земли, включая ваши ключевые торговые пути». Именно. Тар открыл глаза и увидел в оконном стекле своё отражение — измождённое, с тенями под скулами, но со взглядом, в котором теперь горел вынужденный, холодный расчёт. Он примерял на себя кожу Моора. И это было страшно, но это работало.

Два дня в гостевых покоях прошли в режиме подготовки ценного экспоната к показу. Утром первого дня явился заместитель Элбрика, человек с лицом, словно вырезанным из воска. Он провёл «наставление»: где стоять (между третьей и четвёртой колонной слева от трона, не двигаться), как смотреть (на задающего вопрос, не блуждать взглядом), как обращаться («Ваше превосходительство», «Ваша светлость»), о чём не говорить (страсти, домыслы, личные побуждения). Это была дрессировка.