Узник чужой воли

Георг Моор вернулся в кабинет, но не видел стен. Перед ним лежал обвинительный акт, выписанный им самим.

«Почему? — бился в его сознании один и тот же вопрос, отражаясь болью в ране. – «Почему маршал Рисорт, человек, для которого я всегда был лишь "писарем в камзоле", встал на мою сторону? Не просто поправил цифры. Закрыл собой, принял часть удара. Почему»?

Он опустился в кресло. Правая рука в бинтах лежала мёртвым грузом, левая выбивала на дубовом столе тихий, ровный стук. Каждый удар — вопрос без ответа.

Стук в дверь был лишён просительных интонаций. Древесина затрещала под тяжёлым ударом.

— Войдите.

Однако дверь распахнулась раньше, чем Георг закончил слово. В проёме, заслонив свет из коридора, стояла широкая фигура маршала Рисорта. С ним ворвался запах иного мира. Маршал замер на пороге, перекрыв свет, и окинул комнату взглядом полевого командира, привыкшего читать местность лучше любых карт.

Моор медленно повернул голову. В его взгляде — усталая готовность к отчёту. Маршал пришёл сюда выразить ему личное недовольство не иначе.

— Затягивается, — хрипло констатировал Пагорт, кивая на бинты, но его взгляд уже скользнул по столу, по стопкам бумаг, задержался на идеальной линии, по которой были выложены три запасных пера.

— Функции не мешает, — отрезал Моор, взглянув на руку как на неисправный механизм.

Пагорт прошёл к столу, упёрся костяшками пальцев в край. Его глаза прилипли к чёрным флажкам на карте, отмечавшим сгоревшие склады в Орголе. Маршал постоял так несколько минут, дыша тяжело и шумно, будто воздух в этой комнате был для него слишком плотен.

— С юга люди прибыли, - наконец произнёс он, не отрывая взгляда от карты. - Влил их в третью роту. Настроение… определённое.

Моор ждал. Маршал поднял взгляд. Взгляд оценщика, рассматривающего непонятное оружие.

— Много говорят, - как бы размышляя протянул маршал. - О болотах, о чужих знамёнах, о штурме, — пауза, густая, как дым. — И о тебе.

Холодок пробежал по спине Моора.

— Солдатские байки имеют свойство…

— Не байки, — резко отрубил Пагорт. — Имён у тебя много. «Советник». «Его светлость». «Человек с чернильной кровью». — Он перечислял их безэмоционально. — А теперь есть ещё одно - из окопов. Из той грязи, где ты, говорят, колени марал. Третья рота его придумала.

Моор замер. Его ум лихорадочно искал разгадку. Пагорт выдохнул, и выдох прозвучал как скрип ржавых ножен.

— «Геометр Смерти».

Два слова повисли в воздухе не как звуки, а как физические объекты. Моор не дрогнул, но внутри что-то щёлкнуло. «Геометр» — это был он. «Смерть» - то, с чем он столкнулся. Сочетание было кошмарным и…безупречным.

— Это… неуместная метафора, — выдавил он, и голос прозвучал надтреснуто. — Я выполнял необходимые действия. Альтернатив не существовало.

Пагорт Рисорт медленно кивнул. В кивке — не одобрение, а приговор, вынесенный высшим судом — судом необходимости.

— Точно, — согласился он. — «Альтернатив не существовало». Единственная правда, которую солдат понимает без слов. Не для славы. Для долга, — маршал наклонился, и его тень накрыла карту. — Они не восхищаются, Моор. Они поняли. Раньше ты был для них тенью за стенами. Тенью, что чертит линии и по ним посылает умирать, — Пагорт замолчал, и в его выцветших глазах вспыхнул жёсткий, беспощадный огонёк. — Теперь ты — часть чертежа. Нарисованная кровью. Их кровью. И своей, осознанной.

Моор смотрел, и в его ледяных глазах мелькнуло недоумение. Он ждал отчёта, разбора ошибок, но не… классификации своей сущности. Маршал выпрямился во весь свой громадный рост, заняв собой всё пространство кабинета.

— На совете смотрел на тебя. На стойку, на то, как руку держишь. Будто не доклад слушаешь, а ждёшь атаки. И вспомнил… — он сделал паузу, давая памяти материализоваться, — …вспомнил тот спарринг. Когда спросил, откуда у тебя такие приёмы – чистые, без вычурности. Ты не ответил.

Моор почувствовал, как мышцы спины напряглись.

— Я тогда решил, — продолжал Пагорт, голос его стал тише, но твёрже, — что учил тебя он - Вальдес. Узнаю почерк – экономный, точно в цель, как инженер строит мост — ни одного лишнего движения, — он прищурился. — И подумал: стало быть, ты и граф в прошлом — одно целое. Что за пергаментами скрывается чужая, солдатская школа.

Моор готов был отрицать. Но Пагорт не дал.

— А сегодня, на совете, увидел тебя в стойке — и понял, что ошибся. Не полностью, но ошибся, — Рисорт покачал головой с уважением к сложной задаче. — Это не почерк Вальдеса. У того в клинке был огонь, задор. В твоём — никакого огня. Лёд, голая геометрия, та же, что на этих картах.

Пагорт ткнул пальцем в сторону Моора.

— Тебя учил не Вальдес. Тебя учил тот, кого учил Вальдес. Чистая система, переданная, как формула. Без страсти, только алгоритм, — его глаза расширились, наполняясь внезапным, почти пугающим пониманием.

Воздух в кабинете стал ледяным. Моор не двинулся, не подтвердил, не опроверг. Его молчание было яснее признания. Пагорт увидел в нём тень призрака, учившего принца в пустых залах, тень связи, уходившей корнями в ту эпоху, когда Вальдес был жив, а Амир — лишь мальчиком.

Маршал отступил на шаг. Не от страха - от осознания величины открывшегося.

— Ты боишься не за себя, — сказал он, и голос его стал тихим, но тяжёлым, как гранитная плита. — Боишься, что нить потянется. К нему, к единственному, кто имеет значение. — Он кивнул в сторону королевских покоев. — И станет для него же петлёй.

Моор не ответил, просто ждал.

— Я не придворная крыса, — Пагорт Ристор произнёс это со смаком, плюнув в сторону всего дворцового быта мысленным жестом. — Я — солдат. Мои слова не пишут в книги, их уносят ветер и хрип умирающих. Но есть вещи, которые ветер не унесёт. Вещи, которые знает не ум, а кровь.

Он ударил себя сжатым кулаком в грудь, прямо над сердцем, — не прикладывал, а именно ударил, коротко и глухо, словно вбивая кол.

— Отсюда - от моего сердца до твоего последнего вздоха, Геометр.

Моор замер. Это был не ритуал, а что-то древнее, до-государственное, идущее не от присяги, а от кровной поруки рода.

— Я видел сегодня не советника, — продолжал Рисорт, и его выцветшие глаза горели холодным, стальным пламенем. — Я увидел древко, на котором держится знамя этой власти. Знамя, которое сейчас пытаются рвать все ветра, — он сделал шаг вперёд, и его тень снова накрыла Моора. — И я, Пагорт Рисорт, не для того тридцать лет жизни положил, чтобы какой-нибудь интриган или дурак начал рубить древко в собственной ставке! Потому что, когда знамя падает — кончается армия, кончается порядок. Начинается мясо. А я мясо уже ненавижу, я сыт им по горло.

В его голосе прозвучала не ярость, а страшная, уставшая от крови убеждённость.

— Твоя тайна, Геометр, — теперь и моя. Не потому, что я тебе друг. Потому что твоя тайна — часть знамени. А знамя — моё. Оно королевское, но на поле боя его ношу я, и я не отдам его на растерзание крысам, ни внешним, ни внутренним, — Пагорт расправил плечи. — Так что считай спокойно, стратег. Твоё прошлое, твой долг, твоя странная, ледяная душа — всё это теперь под охраной молчания старого солдата. Это — не стена. Это — проклятие. Кто тронет тебя, чтобы добраться до той тайны, тот встретится со мной. А встреча со мной, — уголок его рогастого рта дёрнулся в подобии улыбки, — всегда заканчивается очень плохо…для другой стороны.

Он повернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась за ним с тихим и чётким щелчком, похожим на звук опускающегося засова.

Моор остался один. Давление, сжимавшее виски, рассеялось, оставив после себя странную, непривычную пустоту. Не облегчение, а тишину после бури, в которой слышен точный ход отлаженных механизмов.

«Вот почему», — наконец пришёл ответ.

Рисорт увидел не просто человека - он увидел функцию в системе обороны королевства, и, как добросовестный солдат, взял эту функцию под свою личную, архаичную, но нерушимую охрану. Не из любви к Моору. Из ненависти к хаосу.

И где-то там, в своих покоях, король Амир, скинув тяжёлый парадный камзол, вдруг почувствовал то же самое — тишину. Не тишину покоя, а тишину собранного клинка - тот самый момент, когда сталь после закалки остывает, и все внутренние напряжения приходят в идеальное, жёсткое равновесие. Он не знал, какие именно слова прозвучали в кабинете его советника, но он ощутил, как невидимая, вечно дрожащая стрелка компаса его власти — та, что металась между долгом и обидой, между советом и интуицией, — вдруг замерла, указав на истинный север. С севера дул холодный, но ясный ветер: ветер с плаца, где маршировали солдаты, ветер из кабинета, где холодный ум Моора снова склонился над картами, выискивая следующий оптимальный ход. И этот ветер был цельным, в нём не было больше раздора.

Амир подошёл к окну, глядя на залитые лунным светом крыши столицы. Он больше не чувствовал себя мальчиком на троне, зажатым между советниками. Он чувствовал себя твёрдой, стальной осью, вокруг которой сомкнулся прочный обод из верной стали: безжалостный расчёт одного, непоколебимая верность другого. И впервые за долгие недели страха, ярости и сомнений, это позволило ему сделать не просто глубокий вдох, а вдох полной грудью. Воздух был холодным, колючим, пахнущим уходящей зимой и железом.

Он был королём. И, наконец, у него была команда: не свита, не придворные – команда, каждый член которой понимал свою роль лучше, чем он сам порой понимал свою. И это было надёжнее личной преданности.

Король повернулся от окна. На столе лежала следующая папка донесений. Работа не ждала, но теперь он брался за неё не с тяжестью одинокого правителя, а с холодной уверенностью капитана, который знает: его штурман проложит самый точный курс, а его старпом не даст кораблю развалиться на волнах ни при какой буре. Тишина в комнате была не гнетущей, а деловой, как в штабе перед решающей операцией, когда все карты разложены, приказы отданы, и осталось только ждать начала.

Амир сел за стол и взял перо. Время чувств кончилось. Начиналось время действий.

Глава 46

Дорога в столицу Алтана не была маршем — это было плавное, почти бесшумное погружение в иной мир. Экипаж принца Андриана, просторный и подбитый тёмно-бордовым бархатом, катился по идеальному, укатанному тракту. За окнами, вместо знакомых клыкастых елей и топких болот, проплывали аккуратные, словно вычерченные по линейке, поля, окаймлённые живыми изгородями, сейчас голыми, припорошенными снегом. Деревушки встречались нечасто, и каждая больше походила на мирный, самодостаточный мирок: каменные дома под черепицей, дымок из труб, дети, игравшие на лужайках. Воздух, врывавшийся через приоткрытое окно, пах не дымом и страхом, а тёплым навозом, прелым подмороженным листом и глубокой, вековой укоренённостью. Это была не просто земля — это была система.

Андриан в дороге почти не пил и не шутил, наоборот он казался собранным, даже сосредоточенным. Большую часть пути он что-то писал или чертил на листах плотной бумаги, испещрённых колонками цифр и странными диаграммами, лишь изредка отрывался от работы, чтобы бросить взгляд на проплывающий за окном покой.

— Забудьте всё, что знали о государстве, — сказал он как-то, не насмешливо, а с холодной, почти лекторской отстранённостью. — Ваш Эхорт — это организм. Он болеет, лихорадит, борется. Алтан — механизм. Он не болеет, он изнашивается, медленно, почти незаметно. Ваша война с Климом — для вас вопрос «быть или не быть». Для Имперского Совета Безопасности это — потенциальное «нарушение логистических потоков в восточном секторе», пункт в повестке между докладом о урожае свёклы и сметой на ремонт мостов через каналы. Вы горите. Мы — вычисляем температуру пламени и его возможное влияние на стоимость страхования грузов.

Тар молча смотрел в окно. Вместо полей он видел столб чёрного дыма над Орголом, слышал (ему чудилось) далёкий треск горящих балок и приглушённые крики. Здесь, в мягком кресле, под мерный стук колёс, его миссия, его отчаянный бросок через пол континента, начинали казаться нелепой, детской попыткой пробить лбом гранитную гору.

Леон не говорил ничего. Он сидел напротив, неподвижный, но его взгляд, скользивший по застывшим в благополучии пейзажам, был красноречивее слов. В этих полях нельзя было залечь в засаду, на этих дорогах нельзя было рассчитывать на внезапность. Здесь царил порядок, не как идея, а как физический закон, вымощенный камнем и выверенный циркулем.

Столица встретила их на третий день не шумом, а гулом, низким, ровным, как дыхание спящего гиганта. Она не поражала размерами — поражала безупречностью. Широкие проспекты, выложенные серым гранитом, расходились лучами от центральной площади. Здания — строгие, с колоннадами и арками — стояли, словно выстроенные на парад. Даже деревья были идеально подстрижены. Фонтаны били ровными струями в морозном воздухе, и вода в их чашах не замерзала, подогреваемая от подземных источников. Люди двигались неспешно, их лица отражали не голод или страх, а озабоченность размеренным течением собственных дел. Пахло кофе, свежей выпечкой и сладковатым запахом горячего металла с далёких заводских окраин.

Их не повезли ко дворцу - экипаж свернул в тихий, но явно престижный квартал и остановилась у высокого здания из тёмного камня. Оно не было помпезным, но в его строгом, лишённом украшений фасаде чувствовалась непоколебимая уверенность. Над массивной дубовой дверью висела простая чёрная табличка с высеченными серебром буквами: «Имперское Ведомство Внешних Сношений. Департамент по делам восточных территорий».

— Мозг, который переваривает мир, — произнёс Андриан, выходя из кареты. В его голосе не было ни восторга, ни презрения. Констатация. — Сейчас он будет пробовать на зуб и вас.

Внутри царила та самая тишина, что громче звука. Просторный холл устлан толстым ковром, поглощавшим шаги. За длинными полированными столами сидели десятки людей в одинаковых тёмно-серых сюртуках. Они не разговаривали - писали, листали бумаги, сверяли списки. Воздух был прохладен и пах чернилами и лёгкой кислотой — запахом бесконечной, методичной работы. Ни суеты, ни эмоций - только процесс.

Их принял начальник департамента, советник Элбрик. Мужчина лет пятидесяти, с безупречно гладким, как отполированный агат, лицом. На нём были очки в тонкой золотой оправе, а глаза за стёклами были цвета старой промокашки — плоские, впитывающие всё и не отражающие ничего.

Андриан представил их кратко и блестяще: «Граф Тар Вальдес, чрезвычайный эмиссар из Эхорта, обладатель уникальных сведений о кризисе на востоке, способных повлиять на оценку имперских стратегических интересов». Элбрик выслушал, не моргнув. Его взгляд, беглый и точный, как луч шпионского стекла, скользнул по их новым, добротным, но простым одеждам (подарок Андриана), задержался на лице Таpa, вернулся к принцу.

— Благодарю за информацию, Ваше высочество, — заговорил он голосом, лишённым тембра, как тиканье метронома. — Департамент регистрирует поступление инициативы. Граф Вальдес может быть занесён в реестр частных лиц, имеющих право подать петицию о предоставлении аудиенции.

Он начал перечислять. Монотонно, без запинки, как заученную молитву: форма прошения в трёх экземплярах, биографические справки, нотариальное заверение в Канцелярии иностранных резидентов, медицинское освидетельствование (во избежание заноса эпидемий), внесение гарантийного депозита на покрытие административных издержек, постановка в общую очередь на рассмотрение.

— Среднее время ожидания, — закончил Элбрик, — составляет от четырёх до шести месяцев. В исключительных случаях, при признании вопроса угрожающим имперской безопасности, срок может быть сокращён до двух месяцев по решению Чрезвычайной комиссии, заседания которой проводятся раз в квартал. Ближайшее — через семь недель.

Тар слушал, и холодная, тяжёлая волна отчаяния подкатила к самому горлу. Шесть месяцев. За шесть месяцев армия на востоке начнёт вымирать от голода, за шесть месяцев Клим укрепится, а Моор исчерпает все резервы и последний кредит доверия. Здесь, в этой мраморной тишине, его жертва, его побег, его клятва — всё это превращалось в пыль, в пункт протокола.

Андриан, напротив, не выглядел удивлённым, он лишь позволил уголку губ дрогнуть в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

— Советник Элбрик, Ваша преданность регламенту, как всегда, вызывает восхищение, — сказал он сладковато. — Но, видите ли, граф Вальдес — не просто частное лицо. Он — живой отчёт об испытаниях в полевых условиях. Испытаниях нашего оружия, нашей тактики против новой, варварской угрозы. Игнорировать такой отчёт — значит допускать халатность в расходовании средств Управлением военных закупок. А это, как Вы понимаете, уже вопрос не внешней политики, а внутреннего аудита, и, кажется, подпадает под юрисдикцию… — он притворно задумался, — …а, да: Экстренного комитета по проверке оборонных расходов. Который заседает не раз в квартал, а еженедельно. И который, о чудное совпадение, возглавляет мой старый знакомый, главный инспектор Арвик - человек, обожающий, когда ему приносят свежие, не отлакированные бумагами факты.

Лицо Элбрика осталось неподвижным, но в его плоских глазах что-то дрогнуло - быстрая, почти невидимая переоценка обстановки. Он молча взял чистый лист, сделал на нём аккуратную пометку.

— В таком случае, — произнёс Элбрик тем же безразличным тоном, — процедура может быть подвергнута ускорению. Граф Вальдес будет внесён в список лиц, подлежащих срочному слушанию, под грифом «Потенциальный свидетель для комиссии Арвика». Срок ожидания аудиенции сокращается до десяти рабочих дней. При непременном условии прохождения ускоренной проверки биографических данных Службой внутренней безопасности. Стандартная процедура.

Он позвонил в серебряный колокольчик. Из соседней двери материализовался такой же бесстрастный клерк.

— Проводите господ в зал ожидания и принесите им формы 7-Г, 12-А и анкету для иностранных свидетелей.

Десять дней. Это была не победа, а отсрочка, но и она казалась чудом.

После прохождения бумажных формальностей, принц доставил их к месту «дальнейшего временного пребывания». Гостиница «Серебряный Феникс» располагалась в двух шагах от правительственного квартала, в глухом, чистеньком переулке. Не броское место, но от него веяло дорогой, ухоженной стариной. Тёмное полированное дерево панелей, выцветшие, но тонкие шерстяные ковры, бронзовые светильники в виде стилизованных птиц. Воздух пах старыми книгами и чем-то пряным — то ли дорогим табаком, то ли ароматическими пастилками.

Хозяин, Мельхиор, сухопарый мужчина с седыми висками и лицом бухгалтера, на котором годы службы вытравили всё, кроме безупречной, не навязчивой учтивости при виде Андриана не просиял, но в его глазах вспыхнула искорка мгновенного, профессионального узнавания.

— Ваше высочество. Всегда к вашим услугам.

— Для моих почтенных гостей, дорогой Мельхиор, — Андриан сделал широкий, щедрый жест. — Лучший из Ваших «тихих» апартаментов. С окнами во внутренний дворик. Полный пансион. С моего личного счёта.

Принц обернулся, и его голос, оставаясь тёплым, приобрёл лёгкую, но недвусмысленную стальную ноту. Обращался он теперь ко всем: к Мельхиору, к своим слугам, к двум стражникам в алтанской форме, что сопровождали их от Ведомства и теперь замерли у парадного входа.

— Эти господа находятся под моим личным покровительством. К ним следует относиться с тем же вниманием и уважением, как ко мне самому. Их покой — мой покой. Любые их нужды — в рамках, разумеется, здравого смысла, Мельхиор, — удовлетворяются незамедлительно. Они — мои важные партнёры по интеллектуальному исследованию. Я надеюсь, это понятно всем присутствующим.

Мельхиор склонил голову ровно настолько, насколько это требовалось.

— Вполне, Ваше высочество. Комната на втором этаже уже готова. Ужин в восемь?

— В восемь будет прекрасно. И бутылку того вина, что припасено для особых случаев. Мои гости заслужили глоток цивилизации.

Когда тяжёлая дубовая дверь номера наконец закрылась за ними, Тар ощутил не облегчение, а приступ клаустрофобии. Комната была прекрасна. Просторный будуар с камином, где уже потрескивали подготовленные поленья, спальня с двумя широкими кроватями под тёмным балдахином, даже маленький кабинет с письменным столом и полкой для книг. Окна, как и обещали, выходили в крошечный, замкнутый дворик-колодец, где даже в конце зимы зеленел упрямый плющ. Было чисто, тепло, безопасно…и невыносимо душно от этого благополучия.

Леон первым подошёл к окну, откинул плотную портьеру и бегло оценил обстановку: высоту стен, карнизы, решётку на единственном окне нижнего этажа.

— Взять можно, — констатировал он тихо, больше для себя. — Но шумно. А те двое у входа… и тот, что на крыше, — не для антуража.

Тар опустился на край кровати, чувствуя, как кашель снова подступает к горлу. Леон молча протянул флягу — отвар давно кончился, осталась только вода.

В дверь постучали, коротко, условно. Леон потянулся к ножу, но Тар жестом остановил его.

— Войдите.

В проёме стоял слуга с большим подносом, уставленным пузырьками из тёмного стекла и банкой густой мази.

— От Его высочества, — сказал слуга, поклонился и вышел.

Тар взял один из пузырьков, откупорил. Пахнуло спиртом, мятой и чем-то ещё, незнакомым, резким.

— Алтанская медицина, — прокомментировал Леон, заглядывая ему через плечо. — Говорят, лечит всё, кроме жадности и глупости.

Граф поставил пузырёк на стол и вдруг заметил среди флаконов маленький, плотно сложенный листок. Почерк был быстрым, летящим, с нарочитой небрежностью — узнаваемым.

«Граф.

Алтанская медицина, как и всё в Алтане, работает безупречно. При условии, что пациент не мешает ей своим упрямством. Пейте эту гадость три раза в день. Мазь — на ночь. Через три дня кашель пройдёт. Через десять Вы будете здоровы настолько, насколько это вообще возможно для человека, который десять лет гнил в тюрьме, а потом месяц мёрз в лесах.

Я не трачу на Вас лучшее, что есть в Алтане, из альтруизма. Мне нужен свидетель, живой, внятный и не кашляющий посреди заседания Совета. Так что не подведите.

P.S. Если Вы умрёте — я пришлю счёт за лекарства Вашему королю. С процентами.

Андриан.»

Тар усмехнулся — впервые за много дней. Усмешка вышла кривой, но настоящей.

— Что там? — спросил Леон.

— Напоминание, что мы не гости, — Тар свернул записку и сунул во внутренний карман. — Вложения.

Леон хмыкнул и молча взял банку с мазью, открыл, понюхал, потом, не спрашивая, стянул с Тара рубаху и начал втирать состав в его грудь и спину — жёстко, привычно, без неловкости.

— Чем пахнет? — спросил Тар.

— Не знаю, — буркнул Леон. — Но дышать тебе станет легче, а это главное.

Пришедшая после ночь не принесла покоя. Тар проваливался в сон, и его сразу накрывало кошмаром.

Ему не снился огонь. Ему снился звук: сухой, методичный скрип. Он стоял посреди бесконечного пепелища, и под ногами хрустела не земля, а тонкий, холодный пепел, похожий на измельчённый мел. И скрип шёл оттуда - из белёсой мглы. Он подошёл ближе и увидел: это скрипел циркуль. Огромный, блестящий, нечеловеческих размеров циркуль, который держала бледная, почти прозрачная рука. Рука принадлежала Георгу Моору.

Моор стоял, не замечая его, целиком поглощённый своей работой. Он вычерчивал циркулем на пепельном небе идеальные окружности, треугольники, сложные кривые и с каждым движением где-то вдали, за гранью сна, раздавался короткий, сухой щелчок — как ломается кость, захлопывается крышка гроба, как обрывается нить.

Тар пытался крикнуть, спросить, остановить, но из его горла вырывался только клуб пепла. Моор медленно повернул к нему голову. Его глаза были пусты, как два озера забвения.

— Неверная переменная, — прозвучал голос, но губы Моора не шевелились. Звук исходил от самого скрипа циркуля, от хруста пепла, от вибрации воздуха. — Ты ввёл неверную переменную, Тар. Время не равно десяти дням. Оно стремится к нулю. А при t, стремящемся к нулю, любое решение, обращается в ничто.

Тар проснулся с резким, хриплым вдохом, будто вынырнув из-под воды. Сердце билось где-то в горле. Комната была погружена в тишину и полумрак, нарушаемый лишь треском догорающих углей. За окном — ни пепла, ни циркуля, ни Моора.

Но тишина была неполной. Из глубины комнаты доносился другой звук — ровный, методичный, успокаивающе-материальный. Шик-шик-шик. Тар повернул голову. В кресле у потухшего камина, освещённый полосой лунного света, сидел Леон. Он чистил нож. Не тот, что отобрали на заставе, а небольшой, походный, который ухитрился пронести в голенище нового сапога. Каждое движение было отточенным, ритмичным, медитативным. Этот звук, этот простой акт заботы об оружии, стал якорем, вернувшим Таpa из призрачного пепелища кошмара в холодную, но реальную плоть комнаты. Он сел на кровати, обхватив голову руками. «Неверная переменная». Десять дней. Андриан…