Узник чужой воли

Знать наперёд. Это было кредо Георга. И он, видимо, знал, что бой неизбежен. И принял его. Не как воин, как учёный, поставивший на себе смертельный эксперимент.

Амир медленно разорвал листок и бросил обрывки в огонь. Пламя на миг ожило, поглощая улику. Улику не просто мужества, а того, как далеко может зайти преданность, рождённая из холодного понимания долга.

Он откинулся на спинку кресла. Где-то там, на юге, в дыму и пепле, стоял человек, чей ум был самым ценным активом королевства. И этот человек только что доказал, что готов превратить этот ум в пепел вместе со складами, если этого потребует цена ошибки.

Таков был итог Георга. Он ошибся - он заплатил и продолжил работу. Больше от него ничего не требовалось и ничего нельзя было ждать. Только использовать. Пока он не сгорит дотла.

Амир закрыл глаза. Впереди были переговоры, интриги, война на два фронта. И человек, который был одновременно его самым верным слугой и самой опасной, самоуничтожающейся силой, которую он, король, выпустил в мир. Оставалось лишь направлять эту силу. Пока это было возможно.

Глава 41

В своих покоях герцогиня Мийлемская была похожа на тигрицу, загнанную в клетку из бархата и позолоты. Внешнее спокойствие, выдержанное в Зале Совета, испарилось, оставив после себя раскалённый пар ярости. Она не ходила, а металась по кабинету, и тяжёлые складки ночного халата взметались, как крылья хищной птицы, задевая хрупкие фарфоровые безделушки на столиках. Одна из них, изящная пастушка с овечкой, закачалась на краю, но герцогиня даже не взглянула в её сторону. Её мысли, обычно отточенные и холодные, сейчас гудели, перегретые унижением.

Негодный выскочка! Жалкий, дерзкий щенок!

Амир не просто отверг её план. Он осмелился переиграть её на её же поле. Использовал её же оружие — логику, намёк, игру на страхах Совета — и обратил его против неё самой! Он выставил её рассуждения пустыми фантазиями, а её саму — почти соучастницей утечки. Он перетянул на свою сторону этих тупоголовых солдафонов, загипнотизированных словами о «фронте» и «последнем шансе». И самое невыносимое — он не уничтожил Моора. Он дал ему… возможность, шанс искупить вину кровью и потом. Это был не приговор, а вызов. Одновременно циничный и гениальный ход.

Он вообразил себя королём? Полагает, что несколько бессонных ночей за бумагами и минутная дерзость дают ему право? Он — мальчишка, швыряющий кости с судьбами империи, и сегодня кости легли в его пользу. Но фортуна — шлюха, а у неё, Элеоноры Мийлемской, есть терпение и план, вытравленный в сердцевине души годами унижений и ожиданий.

Она резко остановилась у высокого окна, впиваясь взглядом в серую, предрассветную муть за стеклом. Нужно было остудить эту магму, превратить её обратно в холодный, алмазный расчёт. Ошибка была не в замысле, а в недооценке противника. Амир вырос, слишком быстро. Значит, её собственные шаги нужно было ускорить, не раскачивать трон, который оказался крепче, чем казалось, а методично выбивать из-под него опоры. Главную опору.

Георг Моор.

Имя пронеслось в сознании, как удар бича, оставляя после себя стойкое, жгучее чувство ненависти. Этот бездушный механизм, этот выскочка из грязи, возомнивший себя архитектором государства! Из-за его слепоты горел юг, из-за его высокомерия Амир теперь разыгрывал из себя стратега. И, что самое невыносимое, даже в своём провале Моор ухитрился остаться нужным, несгораемым. Амир сделал его символом искупления. Сентиментальный, идиотский ход… который, чёрт побери, мог сработать.

«Нет, — мысленно выдохнула она, и её ногти впились в плотный бархат портьеры. — Этого допустить нельзя».

Моор должен был пасть. Окончательно. Публично. Но как? Прямая атака провалилась. Амир прикрыл его щитом королевской воли. Совет запуган призраком внутреннего предателя. Убрать физически сейчас — опасно и грубо. Советник под защитой своего полка и, чего доброго, уже под негласным присмотром людей Амира. Нужен удар иного рода. Не по человеку, а по его делу, по самой возможности искупления.

Мысль о Тремере царапнула сознание, словно шиповник о шёлк. Зачем старому лису Лорвика лезть в эхортскую смуту? Не из альтруизма. Он учуял выгоду. И эта выгода — его ахиллесова пята. Он прагматик до мозга костей, он не станет вкладывать золото в тонущий корабль без железных гарантий.

А гарантии сейчас — это Моор. Его слово, его репутация (пусть и подмоченная), его присутствие на юге как уполномоченного короны. Если сорвать сами переговоры, уничтожить первые поставки, показать Тремеру, что его будущий партнёр не контролирует даже собственную землю… хрупкий союз рассыплется, не успев окрепнуть, и Моор предстанет не спасителем, а двойным банкротом: просмотрел удар и не смог обеспечить тыл. Такой советник королю не нужен.

И тут её осенило. У неё ведь уже был инструмент на месте, дикий, кровавый, неконтролируемый, но идеально отточенный для подобной работы.

Клим Косой.

Его головорезы, точнее, её золото в его сундуках, только что сожгли склады в Орголе. Теперь им нужно дать новую цель. Не лезть на укреплённый лагерь, где засел Моор со своими стрелками, — это самоубийство. Нужно бить по коммуникациям, по нитям, которые должны связать его с Лорвиком. По будущим караванам.

Ярость кристаллизовалась в ледяной, безупречный замысел. Герцогиня подошла к потайному секретеру из чёрного дерева. Движения её стали плавными, точными. Она достала лист плотной, не маркированной бумаги и гусиное перо. Мысли текли чётко, словно под диктовку.

Клим — циник и разбойник, но не дурак. Ему нужно подать информацию не как приказ далёкого спонсора, а как выгодное предложение от хорошо осведомлённого союзника.

Она писала медленно, меняя привычный изящный почерк на угловатый, бесхарактерный:

«Тому, кто сеет ветер.

Ты сжёг хлеб востока. Но голод — оружие медленное. Пока он косит армию твоего врага, у того могут вырасти новые зубы.

Советник, чью слепоту ты наказал, уже ползает в ногах у лорда Тремера, вымаливая у него зерно в обмен на будущие долги королевства. Первые лорвикские караваны с зерном и сталью скоро будут готовы к отправке. Они пойдут не открытой дорогой — их поведут лесными тропами и болотистыми протоками, где нет королевских патрулей. Ищи их на старых соляных тропах к востоку от Оргола.

Тремер везёт не только припасы. Он везёт надежду. Отними её. Сожги эти повозки, утопи эти баржи. Пусть эхортские солдаты на востоке узнают, что последний кусок хлеба, посланный им, обратился в пепел по милости Клима Косого. Их дух сломается раньше, чем пустые желудки. Армия развалится сама, и тебе останется лишь подобрать обломки.

А Моор останется с пустыми руками и разбитым доверием своего короля. У тебя есть окно. Пока они договариваются и грузят телеги — действуй.

И знай, советника предупредили. Действовал не вслепую. Источник — со стороны Лорвика. Моор теперь наш общий промах.

Один из тех, чьё золото ты тратишь.»

Она перечитала текст. Совершенно. Не нужно было знать точных дат встреч Моора и Тремера — они были непредсказуемы. Нужно было указать уязвимое место — маршруты, а старые контрабандистские и соляные тропы в тех краях она знала как свои пять пальцев, ещё со времён первых тайных сделок. Письмо направляло дикого зверя не на укреплённую крепость, а на движущуюся, плохо охраняемую, но смертельно важную цель, и делало это на языке выгоды и стратегии, который Клим наверняка оценит.

Герцогиня аккуратно сложила письмо, запечатала его сургучом без какого-либо оттиска. Первая стрела была на тетиве. Теперь — вторая. Более тонкая, требующая деликатности.

Она дёрнула шнур шёлкового колокольчика. Пока ждала, подошла к трельяжу. В зеркале на неё смотрело безупречное лицо — ни тени недавней бури. Только лёгкая, благородная усталость вокруг глаз и мягкая, материнская озабоченность в уголках губ. Маска была на месте.

Вошла Лориза. Бесшумно, как тень, материализовавшись в дверном проёме в платье пепельно-сизого цвета, почти сливавшемся с сумеречным светом комнаты.

— Дитя моё, — начала герцогиня голосом, тёплым, как парное молоко с мёдом. — Я так за тебя беспокоюсь. Скажи, как твои… беседы с королём? Находит ли он ещё в тебе утешение в эти тяжкие для всех дни?

Лориза опустилась на указанный стул, сложив руки на коленях. Её взгляд, как обычно, был чуть расфокусирован, устремлён куда-то в пространство перед собой, но сегодня в нём плавала новая, тревожная муть.

— Он… очень переменился, матушка, — её голос звучал едва слышно. — Государственные дела поглотили его целиком. Случайно встретить его, обменяться словом… стало почти невозможным. Он либо заперт в кабинете с кипами бумаг, либо в Совете, а если и удаётся поймать его взгляд в коридоре… — она сделала маленькую, едва заметную паузу, — он вежливо кивает, ссылается на неотложные дела и… растворяется. Будто между нами выросла стена, стеклянная и очень холодная.

Герцогиня слушала, не двигаясь, но внутри всё будто покрылось инеем. Это было хуже, чем она предполагала. Не просто взросление, а осознанная, намеренная изоляция. Он отгораживался, от неё, и, что куда опаснее, от Лоризы — от своей «тихой гавани». Он выбрал одиночество на вершине и груз долга. Именно тот путь, на который его толкнул Моор своим отчаянным, прощальным манёвром.

Реальная опасность зашевелилась в её уме, холодная и цепкая. Если Амир окончательно захлопнется, её влияние испарится, как роса на солнце, а Лориза как инструмент станет бесполезной безделушкой.

— Бедный, бедный мальчик, — вздохнула герцогиня с искусно сконструированной печалью. — Он взвалил на свои плечи неподъёмную ношу и остался совсем один, без верных, понимающих друзей. — Она наклонилась к дочери ближе, и её голос стал доверительным, почти заговорщическим. — Именно сейчас, дочь моя, он нуждается в поддержке больше, чем когда-либо. Но не в мимолётных взглядах. Ты должна быть настойчивей. Мягко, женственно, но неотступно напомнить ему, что помимо долга и трона существует ещё и жизнь. Что есть сердца, которые болеют за него не как за короля, а как за человека. Ты должна найти лазейку в этой стене. Это теперь не просто твоя задача. Это твой долг. Перед семьёй. И… — она сделала многозначительную паузу, — перед ним самим.

Она пристально смотрела дочери в глаза, вкладывая в свой взгляд всю силу материнского доверия и скорбной надежды. Лориза медленно подняла на неё взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то сложное — не сопротивление, а скорее растерянная тяжесть, как у человека, которому вручили сосуд, полный яда, и велели нести его, не пролив ни капли.

— Я… постараюсь, матушка, — наконец выдохнула она, но в её голосе не было ни уверенности, ни огня. Была лишь усталая, вымученная покорность.

Когда дверь за Лоризой бесшумно закрылась, герцогиня осталась сидеть в кресле, её лицо снова застыло в непроницаемой маске, но за ней работал холодный, безошибочный ум.

Он выстроил стену, осознанно. Значит, урок Моора усвоен слишком хорошо. «Тихая гавань» больше не работала как надёжный вход. Но дело было не только в Амире. Пока Лориза говорила, герцогиня считывала микрознаки, невидимые для посторонних: чуть слишком долгая пауза перед ответом, взгляд, ускользавший в сторону при словах «за него как за человека», едва уловимое напряжение в плечах, когда прозвучало слово «долг». Лориза не просто растеряна. Она встревожена на глубинном, личном уровне. Не из-за сложности поручения, из-за его объекта. Из-за него.

«Любопытно, — мысленно констатировала герцогиня без тени материнской теплоты. — Роль начинает прорастать в актрису. Притворство пускает корни в почву настоящего чувства».

Это было одновременно опасно и потенциально полезно. Влюблённость (или её иллюзия) могла сделать дочь слепой к тонкостям манипуляции, но зато более убедительной, более искренней в своей настойчивости. Однако теперь её нужно было держать на ещё более коротком поводке. Малейшая самостоятельность, попытка действовать исходя из своих внеплановых чувств, могла всё разрушить. План оставался в силе.

Клим должен был сорвать поставки и добить репутацию Моора. А с Лоризой… с Лоризой теперь предстояла более тонкая, изощрённая игра.

А Лориза шла по длинному, пустынному коридору к своим покоям, и её сердце отбивало странную, сбивчивую дробь — не столько от страха перед матерью, сколько от чего-то нового, пугавшего её куда сильнее. Слова «пробить стену» отдавались в ней не приказом, а вызовом. Нелепым, самонадеянным, смертельно опасным… но отчего-то желанным.

Она хотела его видеть. Не для отчёта, не для игры, для себя, чтобы снова увидеть ту странную, усталую ясность в его глазах, которая появлялась, когда Амир на миг забывал, что он король. Чтобы услышать, как её имя звучит в его голосе, тихо, не для протокола: «Лориза…». В этом желании таилась запретная, жгучая сладость, от которой перехватывало дыхание и тут же накатывал ледяной, тошный ужас. Она была замужней женщиной, она была пешкой в заговоре против него, у неё не было права ни на какое чувство. Только на притворство.

Она дошла до своих покоев, толкнула тяжёлую дубовую дверь и замерла на пороге, будто входя в чужое помещение. Глубокая тишина встретила её, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов на камине. Здесь, в этих стенах, украшенных дорогими, безликими гобеленами, с неё спадала маска добродетельной кузины, но ей на смену не приходило облегчение. Приходило одиночество, в котором её внутреннее смятение звучало ещё громче.

Она машинально сняла накидку, подошла к туалетному столику с большим, пышно украшенным зеркалом, зажгла одну свечу в высоком подсвечнике. Мерцающий свет выхватил из темноты её отражение — бледное лицо с тёмными тенями под глазами, казавшимися ещё глубже в этом неровном освещении. Она вглядывалась в знакомые черты, пытаясь найти ту Лоризу Пэтэн, которой была ещё месяц назад: спокойную, пустую внутри, предсказуемую в своей тихой покорности. Но лицо в зеркале было чужим. В глазах, обычно опущенных или устремлённых в невидящую даль, стояла сложная смесь страха, стыда и… мучительной, неотвязной тоски. Щёки выглядели впалыми, губы плотно сжаты, будто сдерживали слова, которые нельзя было произнести даже в гробовой тишине собственной спальни.

«Кто ты? — беззвучно прошептали её губы, и она подняла руку, коснувшись холодного стекла. Палец оставил на нём мутный след. — Что с тобой происходит?»

И тогда в зеркале, чуть сзади и сбоку, в глубине комнаты, отразилось другое лицо.

Глиб.

Он сидел в её же собственном, глубоком кресле у холодного, чёрного зева камина. Откинулся в нём с развязной непринуждённостью, держа в руке полупустой бокал тёмного вина, которого она ему не наливала. Его взгляд — не пьяный, не тупой, а пристальный, изучающий, полный гадкого любопытства — был устремлён не на неё живую, а прямо на её отражение в зеркале. Он наблюдал, долго и видел всё: как она замерла у двери, как подошла, как шептала самой себе, касаясь стекла.

Лориза вздрогнула всем телом, как от внезапного удара током. На миг в её глазах вспыхнул чистый, животный ужас, смешанный с омерзением. Он видел. Затем, быстрее мысли, сработали годы дрессировки, вбитые матерью. Маска сомкнулась, мышцы лица, только что искажённые мукой и вопросом, расслабились, приняв привычное, восковое выражение тихой, почти сонной покорности. Она медленно опустила руку, повернулась от зеркала, встретив его взгляд уже не отражением, а лицом к лицу через полутьму комнаты.

— Глиб, — произнесла она ровно, почти бесстрастно, только чуть глуше обычного. — Я не слышала, как ты вошёл.

Он ответил не сразу. Медленно сделал глоток вина, не отрывая от неё глаз. В его взгляде было что-то новое — не привычная наглая самоуверенность, а холодная, змеиная осведомлённость. Знание, которое давало ему власть.

— А ты была очень увлечена, дорогая, — наконец протянул он, растягивая слова, наслаждаясь моментом. — Кажись, с собой беседовала или молилась кому-то незримому? Особые грешки на совести завелись, моя чистая голубка?

Каждое слово било точно в цель, отдаваясь звонкой болью где-то под рёбрами. Она почувствовала, как по спине пробегает ледяная испарина.

— Я устала, — ответила она, насильно отводя взгляд и делая шаг к своему рабочему столику с забытой вышивкой. Нужно было занять руки хоть чем-то. — Ночь была... беспокойной. А утро — ранним.

— Устала? — он не унимался, и его голос приобрёл ту липкую интонацию, которая отзывалась противными мурашками на её коже. — От чего, интересно? От утешения нашего юного монарха в его нелёгких трудах? От выслушивания его королевских печалей? Или, может… — он сделал паузу для пущего эффекта, — …от того, что приходится притворяться, будто тебе это в тягость? Будто тебе не нравится быть его ангелом-утешителем?

Лориза замерла. Рука, потянувшаяся к брошенной игле, застыла в воздухе. В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая, как смола.

— Я не понимаю, о чём ты, — выдохнула она. Это была слабая, прозрачная, детская ложь, и они оба это прекрасно понимали.

— О, понимаешь, — он встал, поставив бокал на каминную полку с громким, вызывающим стуком. Подошёл ближе.

От него несло дешёвым крепким вином, потом и чем-то ещё — затхлым, неуверенным.

— Я не слепой, жена. Я вижу, как ты преображаешься, собираясь к нему, как возвращаешься от него… другая. Не такая сонная и дохлая, как обычно бываешь со мной. В глазах огонёк, щёки розовеют, даже походка меняется.

Он остановился в двух шагах, и его тяжёлое, пропитанное хмелем дыхание коснулось её щеки.

— Матушка твоя, поди, думает, что держит тебя на коротком поводке, как дрессированную собачку. А король, наивный, наверное, полагает, что ты его ангел-хранитель, чистая душонка. А я-то что вижу? — он наклонился ещё ближе, и его шёпот стал ядовитым, полным давней, копившейся в нём злобы и зависти. — Я вижу шлюху, которая наконец-то нашла себе богатого и могущественного клиента, только прикидывается недотрогой и родственницей, чтобы товар казался дороже и эксклюзивнее.

Она не отпрянула, не закричала, она застыла, как лань, ослеплённая светом факелов охотников. Внутри всё оборвалось и рухнуло в какую-то бездонную, холодную пустоту. Его слова были грязью, бредом, порождением его же ущербности… но они били в самую суть её тайного, ночного кошмара. Он назвал вслух то самое «я», которого она боялась в себе больше всего. И от этого не было защиты.

— Уйди, — сказала она. Голос прозвучал тихо, но с такой ледяной, абсолютной, вымороженной пустотой, что даже Глиб на мгновение отступил, будто почувствовал холодное дыхание чего-то нечеловеческого.

— О, я уйду, — прошипел он, уже отходя к двери, стараясь вернуть себе показную развязность. — У меня дела. Важные дела. Для семьи, как любит говорить твоя матушка, — он презрительно растянул последнее слово. — А ты… ты подумай хорошенько, жена. Пока я ещё твой законный муж, и пока у меня есть возможность сделать так, что твой возвышенный, чистый «кузен» узнает, на что на самом деле способна его милая, сострадательная Лориза. Или его почтенная тётушка узнает, какую змею она пригрела на своей груди. Подумай.

Он вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла в окнах.

Лориза стояла неподвижно ещё несколько долгих секунд. Внутренняя дрожь, тряска, — всё прошло, осталась только абсолютная, кристаллическая ясность, холодная и режущая, как осколок льда.

Теперь за ней наблюдают не только стены, нашептывающие доносы её матери. За ней наблюдает враг, который делит с ней кров и у которого есть законное право уничтожить её одним грязным, вовремя брошенным намёком в нужное ухо. И этот враг только что дал ей понять, что он не просто жалкий, опустившийся пьяница. Он — заряженное орудие в руках её матери, и курок уже взведён. А она — мишень, которая по странной, чудовищной иронии сама начала тянуться к тому, кого должна была погубить.

Лориза медленно, словно была скрипучей куклой, повернулась обратно к зеркалу. В её глазах, смотревших на собственное отражение, уже не было паники или растерянности. Там было ледяное, беспощадное понимание. Игра только что стала смертельной. По-настоящему. И теперь ей нужно было бояться не только своих собственных, предательских чувств, но и тех, кто эти чувства мог использовать, чтобы раздавить и её, и того, к кому они — против всякой воли, логики и долга — тянулись.

Её путь к погибели теперь был освещён с двух сторон: изнутри — тревожным, стыдным огнём не позволенной тоски, снаружи — холодным, ненавидящим светом внимания Глиба. А где-то посередине, в этой опасной темноте, был Амир. Единственный, кто мог её нечаянно спасти. И единственный, кого она теперь могла погубить, даже не желая того.