Узник чужой воли

Он наклонился вперёд, и его взгляд внезапно потерял всю театральную небрежность, стал острым, как скальпель.

— Но Моор... Он мог бы стать жемчужиной моей кунсткамеры. Человек, который вместо того, чтобы спасаться с тонущего корабля, пытается вычерпать его идеально выверенными вёдрами, параллельно составляя чертежи починки и маршрут до ближайшей судоверфи. Это либо клиническое безумие, либо... новый, доселе невиданный вид гения. Мне жизненно необходимо понять, какой именно.

Из угла, где стоял Леон, донеслось сдавленное, сухое покашливание. Не громкое, но в гробовой тишине кабинета оно прозвучало, как предостерегающий выстрел. Тар не обернулся, но его плечи слегка напряглись. Леон прав, говорить о Мооре, раскрывать его слабости или принципы этому блестящему, ненадёжному принцу — граничило с предательством. Тар продавал не себя, а того, кто сейчас держал фронт.

Андриан заметил этот микроскопический жест. Его взгляд скользнул к Леону и вернулся к Тару, и в нём мелькнуло понимание, даже одобрение.

— О, не волнуйтесь, — сказал он, и его тон стал чуть более деловым. — Я не прошу государственных тайн или военных планов. Мне интересна... его природа. Метод. Что его заводит? Что ломает? На какую приманку он клюнет, а на какую — даже не взглянет? Верит ли он в то, что строит, или это просто гениально сложный пасьянс, который он раскладывает на костях королевства? - Андриан усмехнулся, и в этой усмешке была жадность учёного, нашедшего новый, неизученный вид. - Считайте, что я беру у Вас частные уроки. Исследую феномен выживания разума в условиях тотального, всепоглощающего идиотизма. А ваш советник — его самый яркий и парадоксальный образец.

Он налил себе вина, но не пил, а наблюдал, как отсветы пламени пляшут в темно-рубиновой глубине.

— Откажетесь — ничего страшного. Завтра Вы отправитесь в столицу с эскортом. Вас поселят в приличной гостинице и назначат аудиенцию… через квартал. К тому времени вашему Эхорту будет уже всё равно. Так что выбирайте, граф: скучная, честная дорога долга? Или единственная сделка, где плата — не золото, а шанс?

Андриан развёл руками в изящном, почти патетическом жесте, словно предлагая себя в качестве проводника в мир, где правила пишутся на ходу.

— Впрочем, посмотрите на это шире. Ваш Моор борется с идиотизмом разложения. Вы — с идиотизмом тюрьмы и предательства. Ваш юный король барахтается в идиотизме короны, которая ему велика и неудобна. Клим Косой, чёрт бы его побрал, породил целый новый, блестящий в своей простоте идиотизм военного хаоса. А я… — его усмешка стала горькой и усталой, — я пытаюсь сохранить хоть крупицу рассудка в идиотизме вечной, сладкой, удушающей имперской стабильности. Мы все, по сути, занимаемся одним и тем же — выживаем. Просто сорта дурости, что нас окружают, разные. Так не логичнее ли знатокам объединить усилия? Хотя бы для обмена... опытом.

Он откинулся в кресле, и его лицо снова стало маской светского, слегка пресыщенного аристократа. Но в глазах, этих зеркальных озёрах, всё ещё плескался тот самый ненасытный, хищный интерес.

— Мой вариант, по крайней мере, включает в себя интересную беседу и тень надежды. А я ценю хороший диалог куда выше, чем сомнительную благодарность в учебниках истории, которые всё равно никто не читает. Ну что, граф? Готовы ли Вы оплатить проход в завтрашний день монетой, отчеканенной из тайн сегодняшнего? Из секретов человека, который, быть может, держит на своих плечах Ваше прошлое и будущее?

Тар молчал, и слова принца висели в воздухе, как острые, холодные лезвия. «Выживание разума в условиях тотального идиотизма». В этой ядовитой, блестящей фразе был весь его побег, вся отчаянная миссия Моора, все страхи Амира и вся хищная логика Косого. И этот циничный щёголь в помятом бархате, этот ссыльный принц, только что рассёк ситуацию до костей, обнажив её абсурдную суть.

Тар думал о Мооре - о ледяной, не человечески собранной личности, о том, который вызволил его из ямы и через двое суток отправил на верную смерть — или на единственное спасение. Что он знал о нём? Практически ничего. Лишь силу его воли, безжалостность его логики и ту странную, почти мистическую веру, которую тот почему-то в него вложил.

И теперь этот секрет, это незнание, становилось валютой. Платой за вход в коридоры власти Алтана. Андриан восхищался Моором не как союзником или героем, а как уникальным экземпляром, мастером в ремесле, которым сам принц, судя по всему, отчаянно хотел овладеть — в ремесле политической интриги, управления и выживания в самой гуще «идиотизма».

Молчание в кабинете стало оглушительным. Даже потрескивание углей звучало как выстрелы. Леон, замерший у двери, не дышал. От следующей фразы, которую произнесёт Тар Вальдес, зависело всё. Не только его миссия, но и та тонкая, невидимая нить, что связывала его с холодным гением в эпицентре горящего Эхорта. Он должен был продать тень человека, которого почти не знал, чтобы спасти того, кто в него поверил.

Тар медленно выдохнул. Воздух пахнул полынью, вином и пылью с карт.

— Что Вы хотите знать? — спросил он, голос прозвучал тихо, устало и беспощадно честно.

В уголке губ Андриана дрогнула едва заметная, торжествующая искорка, но тут же погасла, сменившись холодной, оценивающей внимательностью. Он отставил бокал.

— «Что Вы хотите знать?» — мягко повторил он. — Охотно верю, что Вы готовы сказать что угодно. Но я покупаю не слова, граф. Я покупаю доступ. А доступ начинается с доверия. Или, на худой конец, с доказательства, что наши интересы... совпадают.

Он встал и медленно прошёлся по кабинету, его тень скользила по полкам с диковинами.

— Поэтому первый вопрос будет простым и болезненным. И Вы на него ответите не мне, а ему.

Андриан остановился и указал на Леона, застывшего в тени у двери.

— Ваш верный пёс. Он ведь предавал Вас, да? Судя по тому, как он смотрит на Вас — не с преданностью, а с виной, что прогрызает его изнутри, как червь. И всё же он здесь. Вы взяли его с собой в самое пекло. Почему?

Тар почувствовал, как по спине Леона, даже не видя его, прокатилась волна напряжения. Вопрос был ударом ниже пояса, прицельным выстрелом в самую гноящуюся рану их обоих.

— Он здесь, — голос Тара прозвучал ровно, но в нём зазвенела сталь, — потому что его вина — мой актив. Его страх передо мной сильнее, чем страх перед Климом или перед Вами. Он будет выполнять приказы не из верности короне, а чтобы убежать от своего прошлого. А я.… я могу этим управлять. Это эффективно.

Леон издал едва слышный, сдавленный звук — не то стон, не то выдох. Признание было безжалостным и истинным.

Андриан кивнул, как мастер, оценивающий качество сплава.

— Цинично. Практично. Уже отдаёт мооровщиной. Хорошо. Второй вопрос. Допустим, мой брат, император, откажет Вам. Скажет, что Эхорт — потерянное дело, а Вы — бредовый старик с манией спасения. Что Аы сделаете тогда? Пойдёте искать удачи у третьих держав? Или вернётесь умирать вместе со своим тонущим королевством?

— Я вернусь, — ответил Тар без малейшей паузы. — Но не чтобы умирать. Чтобы найти Косого и вонзить ему в горло последнее, что у меня есть, даже если это будет мой собственный сломанный зуб. Потому что это единственное, что имеет смысл. Всё остальное — слова.

— Месть как высшая форма прагматизма, — усмехнулся Андриан. — Интересная философия. Ладно. Третий и последний на сегодня вопрос. Он — о цене.

Принц подошёл вплотную к Тару, опустив голос до конспиративного шёпота, но такого, чтобы Леон непременно услышал:

— Представьте, что для успеха Вашей миссии мне потребуется... устранить одного из людей Моора. Кого-то незначительного. Кого-то, кого Вы, возможно, даже не видели, но чья смерть откроет нужную дверь. Вы дадите на это своё молчаливое согласие? Не действием — просто не станете предупреждать. Сочтёте это приемлемыми издержками.

В кабинете стало тихо. Тикали часы на камине. Тар видел, как побелели костяшки пальцев Леона на рукояти ножа. Это был не вопрос — это была лакмусовая бумажка, проверка на готовность погрузиться в грязь, без которой политика Алтана, видимо, не работала.

Тар долго смотрел в серо-зелёные глаза принца. Искал в них насмешку, блеф, игру, но находил лишь холодную, деловую любознательность.

— Нет, — сказал он наконец, никакого вызова, лишь усталая констатация. — Я не дам согласия. Потому что Моор — не дурак, он учтёт все издержки, включая предательство. И если его человек падёт по неестественной причине вскоре после моего визита... он вычтет эту смерть из моего кредита доверия. А он у меня и так исчерпан. Вы убьёте не его человека, Вы убьёте мою миссию. А на это я согласия не дам.

На лице Андриана расплылась широкая, неподдельно-радостная улыбка. Он отступил на шаг и хлопнул в ладоши — один резкий, звонкий хлопок.

— Идеально! Браво! Вы прошли!

Он обернулся к ошеломлённому Леону:

— Вы слышали, верный пёс? Ваш хозяин только что доказал, что он не бездумный фанатик и не продажный проходимец. Он — расчётливый игрок, который понимает цену чужой крови и цену доверия единственного человека, который может ему помочь. Он мыслит категориями последствий. А это... это единственный язык, на котором стоит говорить в высших кабинетах.

Андриан вернулся к столу и дёрнул шнур звонка. Почти мгновенно в дверь постучали.

— Проводите наших гостей в восточный флигель, — сказал он, не глядя на вошедшего слугу. — Отведите им две комнаты. И вели принести одежду — дорожную, нашего покроя, но новую. Всё, в чём они прибыли — от плащей до портов — собрать и сжечь во дворе. Пусть видят.

Он сделал паузу, наслаждаясь мимолётным замешательством на лицах обоих собеседников. Тар не дрогнул, но в его взгляде мелькнуло понимание — это был ещё один тест, акт символического стирания их прошлого. Леон лишь стиснул зубы, чувствуя, как последние лоскуты его старой жизни, вонючие и знакомые, готовятся стать пеплом.

— И баню им истопите, — добавил Андриан с почти отеческой заботой, от которой становилось ещё неприятнее. — Солдатскую, на каменке, со щёлоком. Пусть отскребут с себя дорожную вонь. Они теперь мои гости. Негоже, чтобы пахли, как подбитые звери. Когда будут чисты и одеты — покормите. Не пир, но досыта. Им завтра думать предстоит, на голодный желудок это получается плохо.

Когда дверь за Таром и Леоном закрылась, Андриан остался один. Широкая улыбка медленно сошла с его лица, но не исчезла полностью — она превратилась в тонкую, заинтересованную усмешку, игравшую в уголках губ. Он подошёл к карте и ткнул пальцем в примерное расположение Эхорта, оставив маленькое жирное пятнышко от вина на пергаменте.

— Ледяной архитектор и его огненный призрак, — пробормотал он с почти гастрономическим любопытством. — Что вы там строите на пепелище? И, что куда важнее... успею ли я перехватить у вас пару кирпичиков, прежде чем ваше пламя доберётся и до наших уютных, заскорузлых в самодовольстве стен?

Он потушил свечу, погрузив комнату в полумрак, освещённый лишь дрожащим светом камина. В оранжевых бликах его лицо казалось вырезанным из старого, но очень дорогого дерева — с тонкой резьбой ироничных морщинок у глаз.

«Сжечь лохмотья, отмыть, накормить, — перечислил он про себя, грациозно развалившись в кресле и закинув ноги на стол. — Стандартная процедура. Сперва — препарирование экспоната. Потом — изучение под лупой. Наконец — решение: в коллекцию, под пресс или... в игру».

Его взгляд упал на кольцо Тремера, лежавшее на краю стола, куда Тар положил его в начале разговора. Сапфир блеснул, как холодный глаз. Андриан ловко подцепил его мизинцем.

— А этот милый залог, пойдёт со мной, — прошептал он кольцу. — Пока твой временный хозяин моется и примеряет новую кожу. Надёжнее будет. И символичнее.

Он закинул кольцо в карман, встал, потянулся, и его тень на стене изогнулась, как у просыпающегося кота.

— Ну что ж, — сказал он пустой комнате с лёгким, театральным вздохом. — Кажется, моя ссылка только что стала самым интересным местом во всей империи. Придётся соответствовать. Завтра — дирижируем, а сегодня... сегодня, кажется, я заслужил ещё один бокал этого отвратительного вина. В честь новых... экспонатов.

С этими словами он направился к буфету, его походка вновь обрела ту самую небрежную, танцующую лёгкость. Игра. И он, Андриан, наконец-то получил в ней не деревянные солдатики, а живые, дышащие, великолепно сложные фигуры. Осталось лишь не дать им разбить доску раньше времени.

Глава 40

Королевский Совет кипел, как раскалённое масло, когда самое опасное — плеснуть в него воды. Их собрали экстренно, по личному приказу короля, едва столицу накрыли первые, ужасающие слухи с юга, а за ними ворвалась скупая, как похоронный звон, депеша от Моора.

Герцогиню Мийлемскую подняли с тёплой постели, и в этом она видела не заботу о государстве, а личное, демонстративное оскорбление со стороны дражайшего племянника. Солнце только-только коснулось верхушек башен, но в Зале уже пылали факелы, выхватывая из полумрака ожесточённые лица.

Состав Совета был новым, специальным — экстренным, для военного времени. Не просто аристократы и родственники. За столом сидели люди, от которых зависело дыхание армии.

Лорд Мартен Экот, Начальник Королевского Генерального штаба. Мужчина с лицом, вырезанным из гранита, и коротко стриженной седой бородой. Его толстые пальцы, привыкшие сжимать рукоять палаша, сейчас барабанили по полированному дереву.

Капитан Гарольд Дайт, командующий столичной флотилией. Сухой, нервный, с вечно подслеповатым взглядом моряка, который ищет на горизонте шторм. Племянник казначея, поставленный на должность стараниями своего дяди.

Лорд Брит, Главный интендант. Полноватый, с потными ладонями и глазами, полными паники. Он уже подсчитывал, на сколько дней хватит резервов после потери Оргола.

И в центре этого нервного полукруга, но словно в отдалении от него — герцогиня Мийлемская. Она сидела прямо, в тёмно-синем бархатном платье, её руки были спокойно сложены.

Пустое кресло Моора, поставленное чуть в стороне, зияло, как свежая могила.

Дверь распахнулась. Вошёл Амир. На нём не было парадных одежд — только тёмный, простой камзол, пахнущий дымом камина в его кабинете и бессонной ночью. Король не глядя прошёл к своему месту и сел. Его лицо было маской, но под ней чувствовалась усталая, стальная собранность. В кармане, у сердца, лежало личное письмо Моора — признание вины и имя спасителя: Вальдес.

Король молчал, и это молчание было вызовом.

Лорд Экот не выдержал первым. Его бас прорвал тишину, как пушечный выстрел:

— Ваше Величество! Оргол — дымящиеся руины! Склады, на которых висело снабжение всей восточной группировки на зиму — пепел! Полторы тысячи человек гарнизона — вырезаны или рассеяны! И всё это — под носом у Первого советника, который лично отвёл туда 1-й Стрелковый! Где была его пресловутая предвидящая логика?! Или она была направлена в другую сторону?!

Он выпалил это с солдатской прямотой, не глядя на герцогиню, но его слова висели в воздухе, подогретые её молчаливым одобрением.

— Лорд Экот, факты чудовищны, — мягко, как бы сожалея, вступила герцогиня. Её голос тёк, как мёд поверх яда. — Но ещё более чудовищна их логическая цепочка. Давайте разложим её, как это сделал бы сам господин Моор. — Она откинулась на спинку кресла, скользя взглядом по лицам военных. — Угроза с юга была гипотетической, основывалась на письме маршала Рисорта и… словах самого советника. Моор - ярый сторонник концентрации сил на востоке, внезапно становится апологетом южной угрозы. Он убеждает короля отправить на юг лучший резервный полк. Под его личное начало.

Она сделала театральную паузу.

— И что же происходит? Угроза оказывается реальной. На юг идёт удар. И он — сокрушительный - склады горят. Но кто приходит на помощь? — Герцогиня медленно подняла палец. — Лорвикский флот. Корабли герцога Тремера, нашего давнего торгового соперника, чьи агенты, как мы знаем, давно крутятся на нашем южном побережье. Они «спасают» положение, а затем кто вступает с ними в переговоры о снабжении, о будущих союзах? Тот самый Первый советник, чья репутация и карьера теперь висят на волоске и чья единственная надежда — это чудо. Или… заранее подготовленный сценарий.

В зале повисло тяжёлое молчание. Интендант Брит побледнел ещё больше. Капитан Дайт судорожно моргнул. Лорд Экот хмуро смотрел на стол, его мозг, привыкший к прямолинейным ударам, с трудом переваривал эти извилистые ходы.

Когда шум немного стих, Амир заговорил, негромко, но каждое слово падало, как камень.

— Вы строите обвинение на трёх «если», — сказал он. — Если он знал. Если он договорился. Если он подстроил. Но война не терпит «если». Она оперирует фактами. Давайте разберём эту цепочку по косточкам, как это сделал бы сам Моор.

Все замерли. Амир встал и медленно обошёл стол, глядя то на одного, то на другого.

— Факт первый: угроза с юга была реальной. Её предсказал не только Моор. Её предсказал маршал Рисорт - лучший полевой командир. Её предсказали данные о подозрительной активности в портах и рост контрабанды оружия. Моор собрал эти данные. Я видел их. Их игнорирование было бы преступлением. Он не создал угрозу — он её, с опозданием, увидел. Факт второй: полк был отправлен не по его прихоти. Решение было принято на этом Совете, в моём присутствии. Он лишь исполнитель. Его полномочия на юге были утверждены мной после начала катастрофы, для её ликвидации. Факт третий, и самый важный: лорвикский флот атаковал силы Косого, а не наши. Они вступили в бой, уже кипевший на берегу. Разведка доложила: их корабли шли под своими флагами, но те же флаги использовали и суда Косого для маскировки. Герцог Тремер не «помогал» нам. Он мстил Климу за использование его имени и его портов. Он очищал свою репутацию. Это не союз — это столкновение двух хищников, и нам выпало оказаться между ними.

Он остановился напротив герцогини, глядя на неё без вызова, но с ледяной, аналитической отстранённостью.

— Ваша версия, тётушка, предполагает, что Моор — гениальный и безжалостный кукловод, способный в одиночку организовать нападение Клима, подставить Тремера, сжечь склады и выйти сухим из воды, получив все рычаги. Это — сюжет для придворного романа. Реальность проще и страшнее. Реальность такова: в нашей системе кто-то указал Климу на оголённый юг. Кто-то, кто знал о перемещении полка, о состоянии гарнизона, о точном расположении складов. Этот «кто-то» находится не в Лорвике. Он — здесь. Слишком близко.

В Зале стало тихо настолько, что слышно было, как потрескивают факелы. Слова Амира, сказанные без эмоций, как констатация, были страшнее прямого обвинения. Лорд Экот медленно поднял голову, его взгляд стал тяжёлым и подозрительным. Капитан Дайт съёжился. Интендант Брит вытер лоб платком.

Герцогиня не дрогнула, но в её глазах промелькнула вспышка чего-то — не страха, а яростного осознания, что игра изменилась. Амир больше не защищал Моора с позиции личной веры. Он атаковал её нарратив с позиции логики и подозрения, направленного внутрь, а не вовне.

— Вы хотите сказать, Ваше Величество, что среди нас есть предатель? — тихо спросила она.

— Я говорю, что прежде, чем искать предательство в одном человеке, который сейчас стоит в огне, пытаясь залатать дыру, которую мы все просмотрели, — следует проверить цепочку утечки информации здесь, в столице. И эта проверка, — Амир повернулся к лорду Экоту, — будет первым приказом для Контрразведки Генштаба. Без санкции Совета. Прямо мне.

Лорд Экот, встретив взгляд короля, коротко, по-военному, кивнул. Его личная неприязнь к Моору отступила перед более серьёзным врагом — внутренней гнилью.

— Что же до Первого советника, — Амир вернулся на своё место, — его вина в просчёте и недооценке угрозы очевидна. Он сам её признал. Но обвинять его в сговоре с врагом, не имея доказательств, кроме злобных намёков, — значит играть на руку настоящему предателю. Поэтому моё решение таково.

Он обвёл взглядом Совет, и в его глазах уже не было юноши, мучимого сомнениями. Был расчётливый государь.

— Георг Моор остаётся чрезвычайным уполномоченным на юге. Он будет нести ответственность за восстановление обороны, организацию снабжения и ведение предварительных переговоров с лорвикцами. Все его соглашения будут иметь силу только после моей личной ратификации. Параллельно лорд Экот начнёт внутреннее расследование об утечке данных по Орголу. По завершении военных действий, на основе фактов, а не домыслов, Моор предстанет перед трибуналом за свой профессиональный провал. А до той поры… — Амир сделал паузу, — …до той поры он остаётся там, где его ошибка стоила крови. Пусть работает, чтобы её искупить. Это не милость. Это — самый суровый приговор, который я могу ему вынести сегодня.

В зале воцарилась гробовая тишина. Герцогиня понимала — её попытка сразу снести Моора провалилась. Амир, используя её же методы подозрения, перевернул ситуацию по-своему. Он не отрицал вину советника — он выставил её на всеобщее обозрение, сделав козлом отпущения за системный провал, но одновременно нацелил гнев Совета на поиск внутреннего врага. Он разделил их, изолировал её нарратив и сохранил Моора как функциональный, хоть и опозоренный, инструмент.

— Заседание окончено, — сказал Амир, не дожидаясь возражений. — Лорд Брит, план экстренного снабжения востока — к вечеру. Капитан Дайт, обеспечьте безопасность морских конвоев с севера. Лорд Экот, жду Ваш план контрразведывательных мероприятий через час.

Он вышел первым, оставив за собой Совет, расколотый и ошеломлённый. Герцогиня сидела неподвижно, но её пальцы, сжатые под столом, были белы от напряжения. Её игра не закончилась, а лишь перешла в новую, более опасную фазу. А Амир… Амир только что показал, что научился играть не в защите, а в нападении, и сделал он это, мысля категориями не чувств, а холодной, мооровской логики.

В своём кабинете Амир сорвал с себя плащ и швырнул его на стул. Дрожь, которую он сдерживал в Зале, вырвалась наружу. Он подошёл к камину, ухватился руками за резной карниз, чувствуя, как холодный мрамор впивается в ладони.

«Георг, ты слепой, высокомерный дурак. Ты всё прозевал. Из-за тебя горят склады и гибнут люди. Я должен был дать им тебя растерзать.»

Мысль была яростной, но тут же на неё накатила другая, леденящая. Картинка, выхваченная из лаконичных рапортов офицеров, прибывших с юга вместе с депешей. В них, среди сухих цифр потерь и скупого описания манёвров, мелькали странные, почти абсурдные детали. О том, как Первый советник - этот бледный призрак из кабинета, в самом пекле, у горящей таможни... фехтовал. С холодной, методичной жестокостью, поражая врагов не палашом, а изящной дуэльной шпагой. Точными, короткими ударами – в щели доспехов, в основание черепа, в подмышку. Без ярости и пафоса. Чистая механика смерти.

Именно так фехтовал он сам. Этому стилю учил его в прошлом Тар Вальдес. Стилю, который был его личной подписью. Никто при дворе не фехтовал так.

«Я учил его сам», – с горькой ясностью осознал Амир. Георг держал шпагу как учёный держит скальпель – с любопытством, но без природного дара. Его сила была не в мышцах или рефлексах, а в уме, способном разложить любое движение на составляющие, запомнить, повторить. Амир видел это и всё равно учил, потому что это было частью их мира.

Но он учил его для формы. Для достоинства. Никогда – для этого.

Ярость медленно отступала, сменяясь тяжёлым, давящим чувством, в котором смешались вина и леденящее уважение. Георг Моор не был воином. Его оружием всегда были перо, логика, безжалостный расчёт. Он должен был командовать из тыла. Амир послал его на юг именно для этого – исправить ошибку умом, а не клинком.

А этот безумец... взял шпагу и пошёл в бой. Не за спинами солдат, он принял удар как должное, как часть цены, как будто его холодный ум наконец столкнулся с реальностью, которую нельзя было переиграть на бумаге, и он принял единственное оставшееся решение: встретить её лицом к лицу с тем единственным физическим оружием, которым владел.

Это было не мужество солдата, а отчаянная ясность долга - искренность провала. Георг не пытался бежать. Он принял последствия своей ошибки в самом буквальном, кровавом смысле. Он поставил на кон свою жизнь – единственное, что у него оставалось помимо ума, – чтобы хоть как-то уравновесить чашу весов.

Амир отпустил карниз и сел в кресло. Тишина кабинета давила на уши. Он защищал Георга в Совете не только потому, что тот был нужен. Он защищал его потому, что в этом чудовищном, нелепом поступке был зашифрован весь Георг Моор. Человек, который, даже ошибаясь, шёл до конца. Который был верен не только короне, но и страшной внутренней логике собственной ответственности.

Он взял со стола солдатское донесение. «...сражался шпагой, Ваше Величество. Как будто знал наперёд, куда бить.»