Узник чужой воли

Принц — теперь Тар не сомневался в его титуле — стоял спиной к ним у окна, глядя в темноту, где мерцали редкие огни заставы. Он снял бархатный камзол и остался в простой белой рубашке с расстёгнутым воротом, подтянутой широким кожаным поясом. Без пышной одежды он казался моложе, суше и куда опаснее. Его осанка потеряла всю театральную небрежность, спина была прямой, плечи — собранными, как у хищника перед прыжком.

— Оставьте нас, — сказал он, не оборачиваясь. Голос звучал тихо, но стражники исчезли мгновенно, притворив дверь.

Только тогда он повернулся. В руках он вертел тот самый хрустальный бокал, но теперь пустой. Серо-зелёные глаза, при свете лампы казавшиеся почти прозрачными, изучали их без тени прежней насмешки с холодной, аналитической ясностью.

— Итак, — начал он, отставив бокал и опершись о край стола, задев рукой стопку книг по военной истории. — Купцы, лишившиеся товара, но не языка. Солдаты, лишившиеся мундира, но не выправки. Идущие из Лорвика — королевства, которое пока не склонило голову перед Климом Косым. Интересное совпадение.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, наполненном тихим потрескиванием углей и напряжением.

— Вы сказали, что продаёте знание. Знание, способное спасти тысячи жизней. — Он медленно прошёлся вдоль стола, его взгляд скользнул по карте на стене, задержавшись на восточных границах Эхорта. — У меня аллергия на пафос, господа, и на ложь тоже, так что давайте сэкономим время. Вы — не купцы. Вы — посланники. Весь ваш спектакль с «ограблением» был довольно жалким, но то, что вы осмелились заговорить здесь, в этой дыре, о спасении тысяч… — он резко обернулся к Тару, и его взгляд стал острым, как стилет, — …это либо беспримерная наглость, либо чистая правда. И учитывая, откуда вы пришли, и как вы выглядите… я склоняюсь ко второму.

Принц снова прислонился к столу, скрестив руки.

— Протокол, конечно, предписывает мне представиться первым. Но, честно говоря, мне надоели церемонии. Меня там, в прихожей, уже окрестили «Вашим высочеством». Довольно точное попадание, хотя и не совсем формальное, — уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но без прежнего веселья. — Меня зовут Андриан. Двоюродный брат императора Алтана, официально — ни на что не претендующий родственник, неофициально — позор двора, балагур и бездельник, которого сослали сюда, в эту славную дыру в пограничном заборе, чтобы я не мозолил глаза почтенным советникам. Они терпеть меня не могут, — он сделал паузу, и в его глазах блеснула ядовитая искорка, — что, признаться, взаимно. Ваша очередь. И, пожалуйста, без выдуманных имён. Я уже сыт по горло местным фольклором.

Тар взвешивал свои варианты. Лгать дальше было бесполезно — этот человек видел насквозь. А правда… правда была единственной валютой, которая могла сработать. Он медленно вытащил из-за пазухи кольцо Тремера и положил его на стол рядом с астролябией. Сапфир тускло блеснул в свете лампы.

— Меня зовут Тар Вальдес, — произнёс он, и собственный голос прозвучал хрипло и странно после долгого молчания под чужими взглядами. — Некогда — граф Эхортский. Десять лет считался мёртвым. Теперь — посол короля Амира, без грамот, но с правдой, которая страшнее любой печати.

Он хотел добавить что-то ещё, но кашель вернулся. Тар сдержал его — стиснул зубы, замер, дождался, пока пройдёт. Леон за его спиной не шелохнулся, но Андриан заметил. Его взгляд на мгновение задержался на лице Тара — не брезгливо, как у капитана, а с холодным, оценивающим интересом. Больной человек, который тащится через полконтинента с миссией, от которой зависит жизнь королевства. Это было либо безумие, либо отчаяние. И то и другое стоило того, чтобы слушать дальше.

На лице принца не дрогнул ни один мускул, но его глаза, эти серо-зелёные озёра, сузились на долю секунды. В них мелькнуло не удивление, а стремительная переоценка — будто он только что узнал подлинное название яда в кубке, который собирался выпить.

— Вальдес… — протянул он задумчиво, как будто пробуя это слово на вкус. — Так слухи всё-таки правдивы. Призрак восстал из могилы и бродит по тылам врага с дипломатической миссией. — Он кивнул в сторону кольца. — И, судя по этому, не один. Герцог Тремер, если я не ошибаюсь? Очень, очень интересно. Значит, дело пахнет не просто войной, а полным переделом карт. И Вы принесли этот запах прямо ко мне на порог.

Он указал на два простых стула перед столом.

— Садитесь, граф Вальдес. Вы и Ваш… молчаливый тень, — его взгляд скользнул по Леону, оценивающе и быстро. — И начинайте с самого начала. Расскажите мне про эту бурю, которая якобы должна смыть и наши пороги. Убедите меня, что я должен оторвать задницу от этого удобного стула и побеспокоить своего августейшего кузена куда более серьёзными вестями, чем доклады о контрабанде сыра. У нас, как я понимаю, нет времени на долгие прелюдии.

Глава 38

Холод предрассветных сумерек был особым — вкрадчивым, как сырость от болот. Георг Моор стоял на пригорке в двух милях от порта, и этот холод не трогал его. Его тело было огнём — огнём лихорадочного марша, ярости и ледяного ужаса, что сжимал внутренности в тиски.

Перед ним, в ложбине, раскинулся Оргол. Или то, что от него оставалось.

Сначала был шторм. Не на море — на земле. Внезапный, сокрушительный удар, пришедший не с востока, а из ночи и тумана.

Они приплыли на рассвете, три жалкие «гуманитарные» баркентины. И пока комендант порта разминал затёкшие от сна члены, глядя на их бумаги, из трюмов, словно саранча из потревоженного поля, повалили люди. Не сотни — первые волны. За ними, из тумана, вынырнули ещё плоскодонки, утлые, перегруженные, высадившие следующий эшелон прямо на причалы. Их было не полтысячи, как думал Моор позже, глядя на разведданные. Их было свыше тысячи. Отборных, молчаливых, одержимых единой волей головорезов Клима Косого.

Первые взрывы прогремели не на складах. Они прогремели у казарм спящего гарнизона. Глиняные горшки с «горшечным огнём», смесью смолы, селитры и серы, перелетели через частокол и разбились о крыши. Дерево и солома вспыхнули мгновенно. Паника началась не как замешательство, а как животный, слепой ужас. Люди выбегали из горящих зданий прямо на клинки, расставленные, как зубья капкана.

А потом взялись за склады. Их не поджигали сходу — это было бы слишком просто, а Клим хотел хаоса и паники. Группы его людей, просочившись вглубь, начали резать мешки, высыпать зерно на землю, смешивать его с маслом из разбитых бочек. Они создавали гигантскую, рыхлую горючую смесь по всему периметру складов, и только потом, отступив, швырнули в эту массу первые факелы.

То, что случилось потом, было не пожаром. Это был взрыв.

Столб пламени взметнулся к небу, осветив на миг весь ад: фигурки людей, мечущиеся в огненном круге; тёмные стайки головорезов, добивающих бегущих; очертания кораблей у причала, уже полыхающих, как гигантские свечи. Воздух загудел, наполнившись нечеловеческим рёвом огня, треском ломающихся балок, воплями умирающих и победными криками бандитов.

Именно в этот момент 1-й Стрелковый полк Моора ворвался на окраину порта не стройными рядами. Они бежали последние пять миль, слыша гул и видя зарево. Они вломились в предпортовую слободку, где уже лилась своя, малая война: бандиты грабили дома, вытаскивали прятавшихся женщин, резали сопротивлявшихся мужиков. Улицы превратились в серию мелких, яростных боёв. Здесь нельзя было дать залп — свои мешались с чужими в клубке тел, крови и паники.

Моор не командовал. Он прорывался. Его конь пал на первой же улице, советник скатился на окровавленную брусчатку, его рука нашла не эфес сабли или палаша, а изящную, дуэльную шпагу — оружие кабинета, двора, тонких интриг. Совершенно бесполезное здесь.

Но когда бандит с окровавленным топором потянул за волосы девчонку лет пятнадцати, Моор не бросился, не закричал. Он подсчитал. Расстояние — три шага. Длина выпада бандита — ограничена весом топора. Зона поражения — шея и основание черепа. Его собственное тело стало переменной в уравнении. Он не знал имени девчонки, не знал, как она оказалась здесь, но он видел её глаза — залитые кровью, полные ужаса. И в этой секунде, быстрее любой мысли, что-то щёлкнуло. Не расчёт. Не логика. Просто — не мог иначе.

Он сделал эти три шага. Быстро, но без суеты. Шпага метнулась вперёд — не рубящий удар, а короткий, точный, почти нежный укол. Острие вошло точно под затылочную кость, в щель между позвонками. Бандит рухнул, не издав звука, будто у него внезапно отключили мотор. Девчонка, с лицом, залитым не то кровью, не то слезами, отползла, уставившись на него пустыми глазами.

Солдаты рядом замерли на миг. Они видели, как их советник, этот бледный призрак из кабинета, убил человека шпагой — оружием аристократов и дуэлей — с эффективностью мясника, разделывающего тушу. В этом не было ярости или было азарта боя, была лишь леденящая, почти божественная точность.

Моор шёл дальше, и его движения были странными, выверенными, как диаграмма. Он не дрался — он разрешал проблемы. Каждый выпад шпаги был минимальным, достаточным. Он не блокировал тяжёлые удары — он уклонялся, отступал ровно настолько, чтобы клинок противника прошёл в сантиметре, а его собственное острие находило горло, глаз, подмышку. Он был похож не на воина, а на хирурга, оперирующего в аду, или на гроссмейстера, делающего ход на доске, где фигуры кричали и истекали кровью. Солдаты, видя это, испытывали не восторг, а суеверный ужас. Это была не их война. Это была математика смерти, и Моор был её холодным жрецом. Он двигался к центру, к огню, воздух вокруг был густ от дыма, гари и сладковато-медного запаха, под ногами хлюпала мерзкая смесь.

Центр порта был чистилищем.

Здесь уже не было строений — только гигантский костёр, пожирающий тысячи тонн зерна, и между его языков, на открытой площадке, кипела бойня. Остатки гарнизона — может две-три сотни человек — сбились в кольцо вокруг полуразрушенного здания таможни. Их командиров уже не было. Они просто стояли спиной к спине, отбиваясь от наседавших со всех сторон бандитов. Не тактика - агония.

Именно на это кольцо, как стальной клин, и обрушился Моор со своими подошедшими силами. Удар был нестройным, яростным, отчаянным. Они врезались во фланг орде Косого, и на мгновение, один-единственный, окровавленный миг, казалось, что волна отхлынет.

Но Клим приготовил сюрприз. Из-за горящих корпусов, с тыла, выдвинулась новая группа. Не разрозненные головорезы, а строй, пусть и грубый. Человек двести, с длинными пиками и тяжёлыми щитами. Ядро, резерв. Их удар по смешавшимся рядам стрелков Моора был страшен. Стальные ряды эхортцев прогнулись, затрещали.

И в этот самый миг, когда всё висело на волоске, с моря донёсся новый звук. Низкий, протяжный, зовущий рог. Он пробился сквозь гул битвы и треск пожара, и ледяная волна ужаса прокатилась по Георгу. Ещё одни, ещё один десант. Косой бросал в бой последние силы. Значит они будут смяты, раздавлены между молотом пикинёров и новой наковальней с моря. Новая волна. Конец.

«Справа! С моря! Готовьтесь!» — закричал кто-то из его офицеров, и в голосе была не надежда, а предсмертная хрипота.

Измученные стрелки, уже отбивающиеся от пик, в ужасе обернулись к воде. Там, рассекая багровую от огня воду, на всех парусах, без попытки замедлить ход, неслись к берегу суда. Десять, двенадцать силуэтов. И на их снастях, отчаянно трепыхаясь в горячем ветре от пожара, полоскались флаги. В клубах дыма и адском свете было невозможно разобрать гербы. Просто тёмные пятна на ткани. Враги.

Последняя искра надежды в груди Моора погасла. Его разум, всегда работавший с холодной ясностью, принял решение: продать свои жизни подороже здесь, у таможни, и попытаться прорваться с горсткой выживших, чтобы донести хоть какую-то весть. Он открыл рот, чтобы отдать последний приказ — не строить каре, а прорываться клином на север, — когда первый из кораблей, даже не коснувшись дна, начал выбрасывать в воду людей.

И тут случилось нечто, что заставило его замереть с незаконченным приказом на губах. Десант с тех судов не ринулся в кровавую кашу у таможни. Он даже не построился. Он, выскочив по пояс в ледяную воду, развернулся и ударил не по эхортским стрелкам, а по флангу тех самых пикинёров Косого, которые как раз доводили дело до конца. Это был не удар, а чистая, свирепая ярость.

Люди с кораблей, чьи лица теперь можно было разглядеть — обветренные, жёсткие, в смешанной амуниции — бились с немой, сосредоточенной злобой. Они не кричали «За Эхорт!» или «За короля!». Они просто резали, кололи, рубили тех, кто был в тёмных, самодельных доспехах бандитов. Их атака была не в лоб, а с хитростью: часть отвлекала, часть заходила сбоку, отсекая пикинёров от основных сил Косого у складов. Они бились против Клима.

В мозгу Моора, затуманенном болью, дымом и смертельной усталостью, щёлкнула спасительная, ослепительная догадка. Это не резерв Косого. Это чужие. И они пришли не за эхортской добычей. Они пришли бить общего врага. В памяти, как молния, всплыла окровавленная записка с печатью-ключом. Дом Тремер. Южные болота. Вальдес.

Лёд внутри треснул. Новая реальность, чудовищная и спасительная, ворвалась на место старой.

- Свои! С моря — свои! — закричал он, и его голос, сорванный и сиплый, нёсся над полем боя. Он не был уверен, что это правда, но это был единственный шанс предотвратить братоубийственную стычку в последние секунды битвы.

Несколько его стрелков, уже развернувшихся к новым «врагам», замерли в нерешительности, а люди с кораблей, услышав эхортскую команду, лишь красной от ярости работой своих клинков подтверждали его слова.

Атака неизвестного капитана смяла деморализованных бандитов. Пикинёры дрогнули, побежали. И побежали не в порядке, а кто куда. Битва рассыпалась на десятки мелких схваток, преследований, добиваний. Ад постепенно стихал, сменяясь тяжёлым, страшным гулом — стонами раненых, треском догорающих строений, приглушёнными командами офицеров, пытавшихся восстановить хоть какой-то порядок.

Георг Моор, опираясь на искорёженную шпагу, стоял посреди этого пекла. Его мундир был прожжён, изорван, пропитан кровью и копотью. Он смотрел на море огня, пожиравшее последние остатки складов Оргола. Зерно, которое должно было кормить армию на востоке, теперь было чёрным пеплом, оседающим на руинах и на лицах мёртвых.

Капитан подоспевшей подмоги, представившийся Элриком, подошёл, тяжело ступая, лицо в копоти.

— Чуть не положили моих парней, пока разбирались, — хрипло бросил он, выплёвывая чёрную слюну. — Видели корабли — решили, что вторая волна.

Моор, всё ещё переводя дух, кивнул. Адреналин отступал, обнажая чудовищную усталость.

— Простите. В этом аду… трудно отличить друга от врага. Особенно когда друг приплывает с моря, откуда только что приплыли все наши беды.

— Понятно, — коротко сказал Элрик, и в его тоне не было обиды, лишь усталое понимание профессионала. — Мы сами, когда шли на огонь, гадали — не попадём ли меж двух зол.

— Кто дал приказ? — наконец выдавил Моор.

— Герцог. Лично. Сказал: «Если граф не солгал и на их берегу заполыхает — значит, волк уже не у границы, а в овчарне. Иди и помоги заколоть его, пока он не перепрыгнул через наш забор».

— Прагматично, — голос Моора был глух.

— Единственный способ выжить в этих краях, — беззлобно согласился Элрик. — Ваш граф… он место указал верно. А дату… дату ему подсказали сами, этими судами. Флаги были наши, лорвикские, торговые. Значит, у Косого есть не только мечи, но и кошельки, и друзья в наших портовых конторах. Это хуже, чем тысяча головорезов.

Моор снова кивнул. Предательство. Подкуп. Длинная рука. Всё это укладывалось в логику войны, которую вёл Клим - войны не по правилам.

—Что теперь? — спросил Элрик, оглядывая дымящиеся развалины. — У вас тут паек на полгода выгорел. Армия на востоке к весне начнёт глодать ремни.

—Теперь, — Моор выпрямился, с трудом отрывая взгляд от пепелища, — теперь договариваться. Ваш герцог протянул руку. Не из жалости. Из интереса. Мне нужны его хлеб и его порт как буфер. Ему… ему нужна наша армия, как щит от того же волка, что сегодня жевал и его достояние, используя его же флаги. Сообщите ему: первый советник Эхорта просит о встрече.

В его голосе не было ни просьбы, ни приказа, лишь признание новой реальности, где старые враги могли стать временными союзниками перед лицом общего, беспощадного врага, который только что продемонстрировал, что не признаёт ни границ, ни правил, ни чести.

Рассвет, настоящий, холодный и беспощадный, заливал светом картину абсолютного разгрома. Оргол лежал в руинах, тысячи тонн продовольствия были уничтожены, сотни людей — убиты, но посреди этого пепла, среди стонов и трупов, родилось хрупкое, окровавленное семя. Семя союза, выросшее не из дружбы, а из взаимного страха и холодного, беспощадного расчёта.

Георг Моор смотрел на догорающее зарево. Он чувствовал пустоту и странную, щемящую ясность. Его старая карта сгорела вместе со складом. Предстояло чертить новую — на промёрзшей, окровавленной земле, с новым, ненадёжным и единственно возможным союзником. Война не закончилась - она только что показала ему своё настоящее, безобразное лицо, и ему - холодному жрецу логики, пришлось учиться видеть в хаосе не только угрозу, но и причудливый, уродливый шанс.

Георг Моор нашёл относительно целый угол в полуразрушенном здании портовой канцелярии, сел на перевёрнутый ящик у грубого стола, сколоченного из досок, зажёг перед собой одинокую свечу в жестяной кружке.

Его правая рука, туго и небрежно перебинтованная грязной тряпицей, лежала на столе. Ожог, порез — он уже и не помнил, когда это случилось в той каше. Рука функционировала, но при попытке взять перо отзывалась глухой, назойливой болью и предательской слабостью в пальцах. Когда он взял перо, руки тряслись: лёгкая, упрямая дрожь — физическое воплощение сбоя в безупречной системе. Он сжал пальцы в кулак, сделал медленный вдох, загнав тремор глубже, в кости.

Первое письмо — для Совета: сухое, чёткое, безжалостное в краткости.

«Оргол пал. Склады уничтожены. Потери: тяжёлые. Гарнизон разгромлен. Силами 1-го Стрелкового и лорвикской флотилии капитана Элрика атака отбита. Порядок восстанавливается. Требуется срочная переброска продовольствия. Подробный отчёт следует. Г.М.»

Ни слова об ошибке. Пока. Щит должен казаться непроницаемым.

Второе письмо — королю.

Перо снова замерло. Он видел не раздражённого монарха, а того мальчика, которому когда-то обещал безопасность. Почерк стал неровным, угловатым.

«Ваше Величество, Этот рапорт не для архива. Это слова вашего советника.Я ошибся. Моя слепота стоила Оргола, запасов на полгода и сотен жизней. Ответственность лежит на мне полностью.

Но нас спасла не моя запоздалая догадка. Нас спас Вальдес. Он жив, в Лорвике. Именно его предупреждение позволило Тремерам прийти. Их помощь — не благородство, а сделка, которую он уже заключил от Вашего имени. Союз из общего страха перед Климом.Вальдес увидел то, чего не увидел я. Его догадка сегодня удержала фронт от развала.Я остаюсь здесь, чтобы наладить снабжение и вести переговоры. Мой авторитет как Вашего щита подорван. Решение о моей судьбе — за Вами.

Ваш Г.М.»

Он поставил перо. Дрожь утихла, сменившись тяжёлой, как свинец, решимостью. Он признал поражение: перед королём, перед собой. Это падение на дно было освобождением. Теперь, когда некуда было падать, можно было оттолкнуться.

Он запечатал письма разными печатями. Личное — малой, личной печатью, знаком доверия, которого, возможно, больше не существовало.

Когда вошёл адъютант с лицом, серым от усталости, Моор был уже другим человеком. Глаза, запавшие и обведённые тёмными кругами, горели холодным, синим пламенем.

— Курьеров. Двоих. Самых быстрых. Этот — в Совет, — он толкнул первый конверт. — Этот — лично в руки королю. Никому больше.

— Слушаюсь. А… что передать маршалу Рисорту?

Моор откинулся, и тень скрыла его лицо. Голос прозвучал из темноты, тихий и безжалостно ясный.

— Передайте: «Готовьтесь к войне на истощение. Паёк урезается на треть. Южный складской узел уничтожен. Держитесь до весны. И ищите предателей в своих интендантских службах. Война пришла не только с фронта. Она уже среди нас».

Адъютант выскользнул, захлопнув покосившуюся дверь.

Тишина стала густой, как бульон, сваренный из усталости и гари.

Моор встал, глядя на туго перетянутую тряпьём руку. Боль была якорем, привязывающим его к этому месту, к этой минуте, к этой цене. Он дышал, и с каждым вдохом в лёгкие входил запах сожжённого хлеба — тот самый, что должен был кормить его армию, запах вины, превращённой в воздух.

Советник потушил свечу, прищемив фитиль пальцами левой руки. Резкий запах гари смешался с остальными. Хорошо: боль, запах, тяжесть в костях — значит, жив. Жив — значит, должен работать. Он вышел из сарая.

Холодный утренний воздух ударил в лицо, но не смыл ощущения липкой копоти на коже. Шаг советника был тяжёлым, как шаг человека, несущего на плечах груз разгромленного города, но он был устремлённым вперёд, потому что назад — только пепелище, а впереди — долгая, грязная работа по возведению хоть каких-то заслонов на руинах.

Георг Моор больше не был Первым советником, непогрешимым архитектором. Та личина сгорела в огне Оргола вместе со складами. То, что вышло из пепла, было проще и страшнее. Командующий на линии краха. Человек с перевязанной, но ещё функциональной рукой, который видел, как рушится мир, построенный его расчётами, и теперь должен был строить новый — из грязи, обмана и временных союзов — потому что запас прочности и время закончились.

Глава 39

Андриан слушал. Не так, как слушают доклад или исповедь — а как коллекционер, рассматривающий через лупу редкую, многослойную и явно поддельную монету. Его тонкие пальцы то перебирали застывшие кристаллы на образце породы, то вычерчивали невидимые линии на пыльной карте. Он не перебивал, лишь иногда его бровь взлетала вверх — то ли от удивления, то ли от иронического узнавания.

Тар говорил о плане Косого. О том, что атака придёт не с востока, а с моря, по мягкому, незащищённому югу — по соляным промыслам и складам Оргола. Он излагал эту страшную гипотезу как факт, ещё не зная, что гипотеза уже стала кровавой реальностью где-то далеко в дыму и огне на юге Эхорта.

Когда голос Тара, хриплый от усталости и напряжения, наконец затих, в кабинете повисла тишина иного качества. Не гнетущая, а заряженная — как воздух перед грозой, когда каждая пылинка висит в ожидании разряда.

— Стратегически... примитивно, — произнёс Андриан наконец, его голос прозвучал задумчиво, почти нежно. — План вашего Косого, как удар дубиной по кованым дверям, когда весь дом уже вовсю полыхает у тебя за спиной. Блестяще в своей дикарской простоте. Никаких тонких манёвров, никакой многоходовки — просто находишь самую ржавую петлю на самых непрочных воротах и бьёшь. И ведь — если Вы правы — должно сработать, — он фыркнул со смесью восхищения и презрения. — Потому что все умники вроде вашего Моора смотрят на крепостные стены, а не на прогнившую калитку в огороде. Уважаю. В своём роде — гений, чистый, неразбавленный практицизм хаоса.

Андриан оттолкнулся от стола и подошёл к камину, бросив в него щепотку чего-то сухого и ароматного из фарфоровой баночки. Зашипело, и в воздухе поплыл запах полыни и смолы.

— Но вот ваш Моор... — принц повернулся, и в его серо-зелёных глазах, отражавших прыжки пламени, вспыхнул живой, ненасытный интерес. — О, вот это куда занятнее. Он пытается играть в шахматы по учебнику, пока доска под ногами трещит от огня, а фигуры — его же собственные солдаты — горят, как свечи. Административный титан, который выгрызает раковую опухоль коррупции собственными, идеально отточенными зубами. Феномен, - он сделал паузу, изучая выражение лица Таpa. - Он у вас... один такой? В смысле — уникальный? Или в Эхорте целая порода этих... «ледяных архитекторов»?

Тар нахмурился, почувствовав подвох.

— Георг Моор — Первый советник короля. Должность уникальна, как и его полномочия.

Андриан фыркнул — коротко, презрительно.

— Титулы — для гробовщиков, нотариусов и придворных церемониймейстеров. Меня интересует не ярлык, а механизм. Видите ли, — он снова лениво развалился в кресле, приняв позу, напоминающую и умного кота, и уставшего актёра, — у меня здесь - на этом прославленном пограничном посту, два развлечения. Первое — расшифровывать отчёты о надоях местных коров (невыразимо, комически скучно). Второе — коллекционировать живые диковинки. Людей, которые не вписываются в прокрустово ложе нашей имперской стабильности. Вы с Вашим угрюмым тенью — уже экспонат номер один. Беглый граф-призрак, несущий весть о конце света. Колоритно.