
Полная версия:
Генерал. Назови меня любимой

Олеся Руданская
Генерал. Назови меня любимой
Глава 1. Звонок после работы
— А когда вторая группа успеет прочитать то, что ей передала первая?
Генерал Корсаков поднял глаза от распечатки. До этого он слушал, чуть наклонив голову, и иногда что-то отмечал на полях. Теперь положил ручку поперек листа.
— Вы про вводные?
— Про них. Первый этап заканчивается в одиннадцать сорок. Второй начинается в одиннадцать сорок. Между ними сведения должны получить другие люди.
— Инструкторы опытные, Ирина Павловна. С материалом знакомы.
— С первоначальным. А в ходе занятия условия меняются.
Я развернула к нему свою таблицу. На правом поле у меня стоял вопросительный знак, обведенный дважды. Пока я ехала в академию, эта пустота в расписании беспокоила меня больше всего.
В комнате было душно. Окно за спиной Николая Сергеевича Гордеева открыли минут двадцать назад, но оттуда тянуло теплым воздухом и запахом свежего асфальта. Где-то во дворе работал отбойный молоток. Говорить приходилось громче обычного.
— Мы заложили по сорок минут на каждую из трех групп, — сказал Корсаков. — Если вы предлагаете добавить время, надо понимать сколько.
— Пока не знаю.
Один из коллег напротив оторвался от ноутбука.
— То есть замечание есть, а предложения нет?
— Есть. Провести короткую пробу и посмотреть на переходы. Не на всю программу сразу.
Я провела пальцем по двум соседним строкам.
— Здесь первая группа считает, что закончила. Отправила таблицу. А вторая ждет, когда им подтвердят: это окончательные сведения, можно начинать. Время уже идет. Формально все заняты своим делом.
Я показала следующую строку.
— Если задержится вторая, третья тоже начнет с опозданием.
Корсаков снова взял ручку.
— Вторая группа может подтвердить получение.
— Может. Если мы заранее договоримся, что считать получением. Увидели письмо? Открыли файл? Разобрались, что изменилось?
Он посмотрел на меня внимательнее.
За последние три года мы несколько раз встречались на совещаниях и конференциях. Здоровались, обменивались документами, однажды минут пять спорили возле стенда, пока остальных уводили на общую фотографию. Я помнила, что он не любил длинных вступлений. Еще помнила его голос: невысокий, спокойный, хорошо слышный даже в большом зале.
Теперь мы впервые сидели за одним столом с общей работой почти на год вперед.
— Вы хотите замерить весь промежуток, — сказал он. — От того, как одни передали, до того, как другие начали действовать.
— Да. И посмотреть, где они остановились.
— Тогда нельзя предупреждать их, какой именно переход нас интересует. Иначе к нему подготовятся отдельно.
Я кивнула.
— Согласна. Даем обычное задание, фиксируем ход занятия. Потом разбираем с ними.
Корсаков подвинул мою таблицу ближе к Гордееву.
— Давайте так и сделаем. Ирина Павловна подготовит схему наблюдения, я подберу группы. Проверим на реальном составе, без показательных выступлений.
Гордеев снял очки, протер их салфеткой.
— Сколько вам нужно на подготовку?
Мы уточнили сроки. Коллега с ноутбуком занес решение в протокол и спросил, как назвать проверку. Я продиктовала короткую формулировку. На следующем вопросе Корсаков вернул мне распечатку.
На свободном месте рядом с моим знаком вопроса он написал: «Проверить понимание задания».
Я посмотрела на него.
— Да, это тоже надо учесть, — сказала я тихо.
— Иначе получим красивую цифру, которая ничего нам не объяснит.
Он уже перевернул страницу, возвращаясь к обсуждению, а я еще несколько секунд держала лист перед собой.
Мне понравилось, как он слушал. Не соглашался из вежливости, не торопился возражать раньше, чем я закончу. Пришлось доказать, что вопрос стоит времени, но после этого он взялся за него вместе со мной.
К концу совещания в блокноте осталось мало чистого места. Гордеев подвел итог, мы договорились о следующей встрече. Стулья заскрипели, кто-то сразу вышел с телефоном у уха. Я собирала бумаги и пыталась вспомнить, поела ли утром.
Кофе был. Тост, кажется, тоже.
На часах оказалось без четверти три.
— Ирина Павловна, минуту.
Корсаков стоял у края стола. Вблизи он выглядел чуть старше, чем мне казалось с другого конца комнаты: короткие морщины возле глаз, седина у висков. Но двигался легко. Поднял с соседнего стула мой плащ, который придавило чьей-то папкой, и протянул мне.
— Отправьте, пожалуйста, вашу таблицу в том виде, в каком она сейчас. С пометками.
— Она в карандаше. Я сначала приведу в порядок.
— Мне как раз нужны ваши вопросы. Чистовой вариант успеем сделать.
— Хорошо. До конца дня отправлю.
Мы вышли в коридор. Здесь было прохладнее. Возле окна молодой сотрудник держал пластиковый контейнер с едой и разговаривал с женщиной из учебного отдела. От контейнера пахло гречкой.
Я невольно посмотрела на него.
Корсаков заметил.
— Вы обедали?
— Рассчитывала, что мы закончим пораньше.
— Я тоже.
Он взглянул на часы.
— Столовая уже закрылась. Через дорогу есть кафе. Если у вас найдется полчаса.
Я собиралась вернуться в свой центр, разобрать почту и подписать две служебные записки. До него было пятнадцать минут на машине. Ничего из этого не требовало моего присутствия сию секунду.
— Полчаса найдется.
На крыльце дул ветер. Я продела руку в рукав, но подкладка зацепилась за часы. Пока я возилась, Корсаков придержал дверь, пропуская двух сотрудников с коробками.
— Помочь?
— Уже справилась.
Он дождался меня.
Апрель заканчивался. Солнце пригревало по-летнему, но в тени еще хотелось застегнуть плащ. Мы пересекли двор, остановились у пешеходного перехода. Корсаков стоял рядом, и мне почему-то вдруг стало неловко от того, что за столом я почти не замечала, насколько он выше меня.
Я поправила ремень сумки на плече.
— Вы здесь часто бываете? — спросила я, кивнув на кафе.
— Иногда. Когда тоже рассчитываю закончить пораньше.
Загорелся зеленый. Он пропустил меня вперед, потом пошел рядом.
На двери кафе висела табличка: «Сегодня до 16:00». За стойкой девушка в светлом фартуке складывала в коробку бумажные стаканчики.
— Здравствуйте. Горячее еще можно? — спросил Корсаков.
— Да, только недолго. Кухня до трех. Есть куриные котлеты с пюре и рыба с рисом.
— Мне рыбу, пожалуйста, — сказала я.
— А мне котлеты. И два…
Он повернулся ко мне.
— Что будете пить?
— Чай.
— Тогда чай и кофе. Спасибо.
В зале оставались двое посетителей. Мы выбрали столик у окна, откуда было видно крыльцо академии и тонкую березу возле ограды. На ветках уже появились маленькие липкие листья.
Корсаков снял китель и повесил его на спинку соседнего стула. Остался в светлой рубашке. Я вдруг обнаружила, что смотрю на его руки, пока он расстегивает манжету, и отвела глаза к окну.
— Вы всегда пишете от руки? — спросил он.
— Первые замечания — да. Потом переношу в файл.
— Неудобно.
— Мне удобно.
Он усмехнулся.
— Вот и договорились.
Я тоже улыбнулась.
— Если сразу печатать, я начинаю исправлять формулировки раньше, чем понимаю, что хочу сказать. В блокноте проще. Там никто, кроме меня, не обязан разбирать.
— Ваша пометка сегодня была вполне разборчива.
— Вопросительный знак?
— Два круга вокруг него. Я понял, что просто перевернуть страницу не получится.
Мне стало смешно.
Девушка принесла приборы, поставила чашки. Корсаков убрал телефон в карман, освободив ей место на столе.
— У вас это первый такой проект? — спросил он.
— В таком составе — первый. Раньше мы делали программу внутри своего центра. Там проще договориться, кто что имеет в виду.
— Потому что все давно знакомы?
— И потому, что потом все равно встретишь человека в коридоре. Иногда это помогает точнее писать письма.
Он коротко рассмеялся.
— Николай Сергеевич сегодня это оценил бы.
— Ему я так не скажу.
— Почему?
— Он предложит перевести всех участников к нам в одно здание.
Корсаков покачал головой, все еще улыбаясь, и сделал глоток кофе.
Я поймала себя на том, что уже не думала, как поскорее закончить обед. На работе меня ждали обычные пятничные дела, в сумке лежал телефон, и никто пока не звонил. Можно было несколько минут никуда не торопиться.
— Вы давно руководите отделом? — спросил он.
— Пятый год.
— И все это время занимались подготовкой инструкторов?
— Последние три года. До этого было больше бумажной работы. Иногда за неделю почти ни с кем не разговаривала, только письма читала.
— Не похоже, что вам это нравилось.
— Мне нравилось возвращаться домой с ощущением, что я что-то закончила. А там каждое письмо порождало еще два.
Он кивнул.
— Сегодня, кстати, тоже породит.
— Сегодня хотя бы понятно зачем.
Девушка принесла тарелки. Я поблагодарила ее, отодвинула чай, чтобы она могла поставить блюдо, и вернулась к разговору.
Корсаков рассказал, как несколько лет назад пробовал вести занятие по чужому подробному плану. Все было расписано почти поминутно, включая ответы слушателей.
— И они ответили не то? — спросила я.
— Они начали спрашивать.
— Непредусмотрительно с их стороны.
— Очень. На четвертом вопросе мы отстали от плана безнадежно.
— Что сделали?
— Убрали план.
— Совсем?
— На стол положил. Не выбросил. Он потом пригодился, когда я разбирался, что именно пропустил при подготовке.
Мне понравилось, что он закончил именно так. Я слишком часто слышала истории, в которых рассказчик заранее оказывался прав при любых обстоятельствах.
Я потянулась за вилкой и только теперь посмотрела на тарелку.
Передо мной лежали две котлеты и аккуратная горка пюре.
— Кажется, у вас моя рыба.
Корсаков опустил взгляд на свое блюдо.
— А я как раз собирался сказать, что надо было брать котлеты.
— Они у меня. Могу вернуть.
— Вы еще не передумали?
— Нет. Я с утра хотела рыбу.
Он отодвинул чашку, освобождая место, и мы обменялись нетронутыми тарелками. Девушка за стойкой заметила это и поспешила к нам.
— Ой, простите. Я перепутала. Сейчас я…
— Уже все в порядке, — сказала я. — Мы сами успели разобраться.
— Точно? Может, вам еще что-нибудь принести?
— Мне, пожалуйста, салфетки. Если не трудно.
Она принесла целую стопку, зачем-то поправила сахарницу и ушла, еще раз извинившись.
— Зря я отдал, — сказал Корсаков, глядя на мою рыбу. — С лимоном лучше выглядит.
— Могу дать лимон.
— А рыбу?
— Рыбу не обещаю.
Он улыбнулся и наконец принялся за свои котлеты.
Мы ели какое-то время молча. За окном прошли двое курсантов с папками, один что-то доказывал другому, размахивая свободной рукой. У стойки звякали чашки. С кухни доносился негромкий женский голос.
Я поняла, что давно не обедала вот так: за столом, с горячей едой и человеком, которому не нужно немедленно отвечать на очередной вопрос. Обычно я успевала проглотить что-нибудь между делами и потом не могла вспомнить, вкусно ли было.
Корсаков отрезал кусочек котлеты и спросил:
— Рыба удалась?
— Да. Вы теперь будете жалеть?
— Уже.
Я рассмеялась. Он посмотрел на меня, и на секунду я забыла, что хотела сказать.
У него были серые глаза. Я видела их и раньше, конечно, но сейчас впервые заметила темный ободок вокруг радужки. Он не улыбался широко, только чуть приподнял уголок рта. Потом отвел взгляд к чашке, и я смогла спокойно вдохнуть.
Это было неожиданно. И приятно настолько, что я сразу потянулась за чаем.
— А вы умеете отключаться от работы? — спросила я.
— Иногда. Правда, не всегда по собственному решению.
— Телефон садится?
— Дети напоминают, что я обещал позвонить.
Он сказал это с такой знакомой мне смесью тепла и легкой виноватости, что я улыбнулась.
— Мой уже не напоминает. Присылает вопросительный знак. Я сначала пугаюсь, потом вспоминаю, что три часа назад прочла его сообщение и решила ответить через минуту.
— Сколько ему?
— Двадцать. Учится в другом городе.
— Моему сыну тоже двадцать.
— И тоже учится?
— Да. Еще есть дочь, старше него на четыре года.
Он помолчал, провел большим пальцем по ручке чашки.
— Когда были маленькие, казалось, вырастут — времени станет больше.
— Стало?
— Они стали сами им распоряжаться.
Я кивнула. Это было очень точно. Антон мог не позвонить весь день, а потом прислать три фотографии и голосовое сообщение на пять минут, пока я стояла на кассе с пакетом молока. И я все равно слушала, потому что через час у него уже начиналась другая жизнь, о которой он не всегда успевал рассказать.
— Скучаете? — спросил Корсаков.
— Да. Но мне нравится видеть, как он устраивается сам. Хотя иногда приходится удерживаться, чтобы не подсказать еще раз.
— Удается?
— Не всегда.
Он усмехнулся и посмотрел в окно.
— Значит, я не один такой.
Я не стала расспрашивать его о семье. Мы слишком мало знали друг друга для личных подробностей. Мне было достаточно того, как менялся его голос, когда он говорил о детях.
Девушка принесла счет и предупредила, что через пятнадцать минут закроет зал.
— Я вас пригласил, — сказал Корсаков, когда я открыла сумку. — Позволите?
Я на секунду задержала руку возле кошелька.
— Спасибо.
Он расплатился. Пока убирал карту, я посмотрела на телефон. В рабочем чате было несколько сообщений, одно из них адресовали мне.
— Пора возвращаться, — сказала я.
— Вам далеко?
— До центра минут пятнадцать. Машина у академии.
— Тогда нам по пути.
Мы вышли из кафе. Ветер стих, и на солнечной стороне стало совсем тепло. Я не стала застегивать плащ.
Возле перехода Корсаков спросил:
— Вы здесь живете давно?
— Девятый год.
— И как вам город?
— Я его не очень хорошо знаю.
Он повернулся ко мне.
— За девять лет?
— Я знаю, где купить продукты после девяти вечера, как объехать пробку у моста и в какой мастерской нормально меняют набойки. А в старом парке была, кажется, позапрошлой весной.
— Он в двадцати минутах отсюда.
— Да. Каждый раз думаю, что надо зайти. Обычно уже по дороге домой.
Мы перешли улицу. Я показала на небольшой серый автомобиль у ограды.
— Мне сюда.
Корсаков остановился рядом, пока я доставала ключи. На мгновение мне показалось, что он собирается еще что-то спросить. Но он только сказал:
— Спасибо за компанию, Ирина Павловна.
— Вам спасибо за обед.
Я открыла машину и положила сумку на соседнее сиденье.
— Таблицу пришлю сегодня, — добавила я, сама не понимая, зачем возвращаюсь к работе.
— Буду ждать.
Он отошел, а я села за руль и не сразу завела двигатель.
На заднем сиденье лежал складной зонт, утром брошенный туда вместе с пакетом документов. Я смотрела на его красную ручку и пыталась понять, почему у меня было такое хорошее настроение.
Совещание прошло удачно. Меня услышали. Мы нормально пообедали.
Я вспомнила, как он спросил про рыбу, и улыбнулась.
Потом все-таки завела машину.
В центре пришлось задержаться. Пока я ехала, одна из двух служебных записок превратилась в три, а сотрудница, которой нужно было подписать документы, собиралась уйти пораньше. Я успела отпустить ее вовремя, ответить на письма и отправить Корсакову таблицу.
Перед отправкой все-таки потянулась стереть с полей свой двойной круг. Потом оставила как было.
Ответ пришел через несколько минут: «Получил. Спасибо».
Я положила телефон экраном вниз и закончила работу.
Дома пахло деревом и чуть-чуть стиральным порошком. Утром я оставила сушиться постельное белье, и теперь простыня заняла половину прохода между кухней и комнатой. Пришлось протискиваться боком, придерживая сумку.
Сняв туфли, я с удовольствием прошла по прохладному полу. Переоделась, открыла окно на кухне и достала из холодильника яйца и помидоры. После позднего обеда есть почти не хотелось, но я знала, что через час начну заглядывать в шкаф в поисках печенья.
Антон позвонил, когда я резала помидор.
— Мам, привет. Ты уже дома?
— Да. А ты где?
— Иду от ребят. Слушай, я тебе сейчас скину две фотографии.
— Давай.
На экране появились две почти одинаковые куртки. Темно-синяя и серая.
— Какую?
— А тебе какая нравится?
— Синяя. Но она дороже.
— Насколько?
Он назвал разницу.
— Если тебе в ней удобнее, бери синюю. Ты же не на неделю покупаешь.
— Мне тоже так кажется.
— Ты ее уже купил?
В трубке стало тихо, потом он засмеялся.
— Ну да. Хотел проверить, не зря ли.
— Очень своевременно.
Я переложила помидоры в сковороду и уменьшила огонь.
— Как у тебя дела?
Он рассказал про занятие, на котором почти ничего не понял, про соседа, потерявшего ключи, и про то, что в июле, после сессии, надеется приехать на несколько дней. Я слушала и переворачивала кусочки помидоров деревянной лопаткой.
Несколько раз мне хотелось предложить решение — хотя бы насчет ключей. Но Антон уже сам придумал, как им быть. Ему нужно было просто рассказать.
— А у тебя что? — спросил он наконец.
— Начинаем новый проект с академией. Сегодня было первое общее совещание.
— До вечера?
— Нет. Даже пообедать успела.
— Нормально пообедать или твое «кофе и я не голодная»?
— Рыба, рис, чай.
— Ничего себе.
— Сама удивилась.
— Ладно, мам, я уже подошел. Еще созвонимся. Куртку потом нормально сфотографирую.
— Договорились. Пока, родной.
Он отключился. Я разбила в сковороду два яйца, посолила и накрыла крышкой.
В квартире было тихо. Мне нравилась эта тишина после дня, в котором отовсюду слышались чужие голоса. Я могла включить музыку, могла оставить все как есть. Никто не спрашивал, почему я ужинаю на кухне, а не в комнате, зачем открыла окно и не собираюсь ли наконец убрать сушилку.
За восемь лет после развода у меня появились свои привычки. Не все удобные. Иногда я читала за ужином рабочую переписку, иногда оставляла чашку возле кровати до следующего вечера. Но дома мне не приходилось угадывать чужое настроение еще до того, как я сняла пальто.
Я поставила тарелку на стол, взяла телефон, чтобы включить музыку, и увидела сообщение Веры: «Живая? Можно звонить?»
Позвонила сама.
— Как твое важное совещание? — спросила она.
— Нормально. Договорились, с чего начнем.
— Ты так говоришь, будто это пустяк. Позавчера полвечера мне рассказывала, что у них там ничего не помещается в расписание.
— Теперь будем проверять, сколько на самом деле нужно времени.
— Значит, не зря рассказывала.
У нее что-то упало. Вера выругалась вполголоса.
— Что случилось?
— Пытаюсь понять, зачем я купила полку, которую надо собирать самой. На фотографии она выглядела вполне готовой к жизни.
— Ты инструкцию открыла?
— Открыла. Она считает, что нас двое.
Я рассмеялась.
— Завтра приду.
— Не ради полки. Мы собирались завтракать.
— Позавтракаем. Потом посмотрим на твою полку.
— Хорошо. В одиннадцать?
— Подходит.
Я отломила кусочек хлеба.
— Кстати, обедала сегодня с Корсаковым.
— Это который от академии?
— Да.
— Обсуждали проект?
— Сначала.
Вера помолчала.
— А потом?
— Потом ели. О детях поговорили.
— Приятный человек?
— Да. Оказалось, приятный.
Я услышала, как она положила что-то на стол.
— Ну и хорошо. Вам долго вместе работать.
— До февраля.
— Тем более. Ладно, ешь. Я слышу, как у тебя вилка звенит. Завтра увидимся.
Мы попрощались. Я доела, убрала посуду, сложила наконец высохшее белье. Потом села проверить свой календарь на следующую неделю.
В понедельник с утра нужно было поговорить с сотрудниками, во вторник — подготовить схему наблюдения. Я достала рабочую папку, переложила в нее несколько листов и убрала в сумку. Карандаш закатился под диван. Пришлось встать на колени и достать его линейкой.
Когда я выпрямилась, часы показывали начало десятого.
Телефон завибрировал на столе.
«Корсаков Д. А.»
Его номер был в общей памятке проекта. Утром я сохранила все новые контакты, чтобы потом не разыскивать их среди писем.
Я сразу потянулась к сумке.
— Да, Дмитрий Алексеевич. Добрый вечер.
— Добрый вечер, Ирина Павловна. Не поздно?
— Нет, я еще не сплю. Что-то с таблицей?
— С таблицей все в порядке.
Я достала папку, села на край дивана и раскрыла ее на коленях.
— Если пометки плохо видно, могу завтра переснять при дневном свете.
— Хорошо видно.
В трубке ненадолго стало тихо. Я нашла нужную страницу и придержала ее пальцем.
— Я вообще собирался уточнить один вопрос, — сказал он. — Потом понял, что он спокойно подождет до понедельника.
— А вы все-таки позвонили.
— Да.
Я перестала смотреть на лист.
— Мне хотелось с вами еще поговорить, — добавил Корсаков.
На другом конце провода негромко скрипнул стул. Я вдруг очень ясно представила его без кителя, таким, каким он сидел напротив меня в кафе. Только теперь он был где-то у себя, а я — в домашних брюках и мягкой футболке, с босыми ногами на ковре.
— Я вас слушаю, — сказала я и тут же пожалела, что получилось так официально.
Он, кажется, улыбнулся. Во всяком случае, голос стал мягче.
— Вы сегодня сказали, что давно не были в старом парке.
— Сказала.
— В воскресенье не хотите пройтись?
Я посмотрела на сумку у своих ног, потом на окно. За стеклом отражалась горевшая над столом лампа.
— Вы приглашаете меня погулять?
— Приглашаю.
— Просто погулять?
— Да, Ирина Павловна. Без папок.
Я улыбнулась, опустив глаза на раскрытые листы. Он не мог их видеть.
Мне хотелось сразу согласиться. От этого желания я немного растерялась.
— Дмитрий Алексеевич, можно прямой вопрос?
— Конечно.
— Вы не женаты?
Он ответил спокойно:
— Нет. И ни с кем не встречаюсь.
Я выдохнула. Взрослая женщина, а вопрос почему-то дался непросто. Слишком легко было промолчать и решить, что все как-нибудь выяснится потом.
— Я тоже свободна, — сказала я. — И в воскресенье могу.
— Тогда в одиннадцать? У входа со стороны набережной.
— Давайте.
— Если погода испортится, найдем, где выпить чаю.
— И пообедать.
— Тогда я тоже закажу рыбу.
Я засмеялась.
— Тогда до воскресенья, Дмитрий Алексеевич.

