Аsпекты

Олег В. Смолин

АSПЕКТЫ

Духовным наставникам моим – Русской Душе и Языку Русскому, а также Человекам духовно близким – супруге и младшему сыну, друзьям, коллегам по работе и отдыху, товарищам по жизни и времяпровождению, собеседникам и соучастникам в играх разного рода

посвящаю.

© О.В. Смолин, текст, 2026

© О.В. Смолин, иллюстрации, 2026

О.В. Смолин, 1972 г. худ. Яблочков П.И.

Предисловие

Прежде чем начать отвечать на вопросы, сформулированные в аннотации (почему, о чём и зачем издаётся книга «Аsпекты»), необходимо пояснить смысл некоторых используемых далее понятий и слов. Словом «Автор» назван человек, который жил и, кроме прочих важных и серьёзных занятий, рифмовал слова, придавая им форму стихотворений в течение последних 20 лет прошлого столетия, и который жив по сей день. Это один и тот же человек разумный (Homo sapiens), находящийся в разных психоэмоциональных состояниях. Однако Автор в период написания стихотворений «в стол» – «Homo sapiens ludens sovetikus» и Автор, живущий в настоящее время, – «Homo sapiens ludens pensionerius» – в действительности различные субъекты. Но объединяет их то, что оба они есть единая сущность, в главном не меняющаяся со временем, остающаяся в той ипостаси, которая есть «человек разумный играющий». Поэтому в названии книги появился подзаголовок «Homo ludens sovetikus», а в самом названии появилась латинская буква S («Аsпекты»). Что представлял из себя «Homo sapiens ludens sovetikus» в период «игры в поэта», изложено в списке персоналий, включённом в часть 3 «Датские стихи».

Почему повторено название, которое было дано первому изданию стихотворений Автора («Аспекты»)? Смысл этого повторения заключён в том, что, во-первых, «доиздаются» стихотворения единого цикла, во-вторых, потому, что они столь же «многоаспектны», как и те, что составили содержание изданной в 1993 году книги и вошли во второе издание. При этом некоторые из них были исправлены. Все они включены в первую часть книги, названную ««Миллефиори – незримых игр проявленная осыпь». Незримые игры – это непубличные занятия – игры «профессионального дилетанта» в поэта и художника-графика, в результате которых проявилось нечто в виде «осыпи» отдельных стихотворений и графических работ, получивших образное название «Миллефиори» и не имеющих отношения к производству и использованию изделий из тосканского стекла.

Дополнением являются включённые в книгу разделы под названиями «КАКофония аспектов» и «Датские стихи» со списком их адресатов. Расширением является включение в книгу части 4 «Сутамские мотивы», представляющей собой путевой дневник члена геологической экспедиции, в которой принял участие в качестве дилетанта-геолога Автор. Расширением является также помещение в книгу графических работ (карандаш, тушь-перо), выполненных Автором, игравшим роль художника-графика. Рисунки карандашом не являются иллюстрациями к тексту стихотворений. Они – некая информационная нагрузка, так же как фотографии «Автора» и его супруги. Графические миниатюры привязаны к тексту «Сутамских мотивов» и являются иллюстрациями. Таким образом, книга «Аsпекты» может считаться неким собранием сочинений.

Есть в книге некоторая новинка, придуманная Автором в процессе написания стихотворений и нашедшая место в первом издании «Аспектов». Тогда Автор не придавал значения тому, что придумал. А придумал он новую форму стиха, подобную сонетной форме, но отличающуюся от неё принципиально. Автор назвал её (для себя) словом «абактет», образованным от слова «абак». Это пятнадцатистрочная строфа, которая состоит из последовательности пяти различных строф – моностиха, дистиха или бейта, терцета, катрена и квинтета (1, 2, 3, 4, 5), как бы отражающих последовательное суммирование в данном случае строк, либо обратной последовательности процесса (5, 4, 3, 2, 1) – их вычитания, что напоминает работу на «абаке». Соединение ряда «абактетов» между собой по принципу (1…5~5…1, 5…1~1…5, 1…5~1…5, 5…1~5…1) позволяет придавать тексту определённый характер.

Остаётся вопрос: зачем? Ради достижения чего издаётся книга? Ради обретения Автором какой-то непонятной славы, которую нужно тащить на себе всю оставшуюся часть жизни, как крест на Голгофу? Ради признания его неоспоримых, но когда-то и кем-то проигнорированных заслуг какими-то нынешними авторитетами или сообществами? Ради никем и ничем не гарантируемого заработка? Ради удовлетворения собственных амбиций? Или, что совсем смешно, ради того, чтобы стать членом какого-либо творческого союза? Можно без конца задавать эти вопросы и так и не получить на них ответа. А он прост: книга – овеществлённый результат игры Автора в литераторы, игры, в которую он вложил часть своей души, свои эмоции и мысли, своё отношение к событиям, происходившим в то время в стране, в жизни самого Автора и людей, которые его окружали в те годы, своего рода артефакт, «квант» истории, единичный «всплеск» в мировом информационном океане, который может принести пользу потомкам. И, как любой артефакт, она может попасть когда-либо в поле зрения профессионального историка или писателя-историка и будет прочитана и, возможно, изучена. Автор также не исключает того факта, что она может заинтересовать кого-либо из его многочисленных внуков и внучек (а также пра, пра-пра и т. д. потомков), дополняя и расширяя сведения официальной биография, и поведать им о том, что из себя представлял их предок в конце далёкого для них и непонятного во многом ХХ века, пребывая в ипостаси «человека играющего».

Многое из того, что было сочинено в последние двадцать лет прошлого века, может показаться сегодня, по истечении почти стольких же лет нового века, каким-то странным, нелепым, глупым, наивным, несерьёзным, пошлым, надуманным, одиозным, банальным, в чём-то просто неприличным, возможно, дидактичным и содержащим менторские нотки, не соответствующим большой исторической правде (знать бы, что это такое!), может быть, даже подлежащим осмеянию и не только не выдерживающим никакой профессиональной критики, но и заслуживающим остаться вообще не замеченным никем. Всё может и имеет право быть, точно так же как имеет право Автор в каждый момент времени оставаться самим собой и реагировать на проявления окружающей жизни и происходящие события сообразно своим ощущениям и сложившимися на этот момент жизни взглядам.

А книга, ещё не будучи изданной, уже является по существу раритетной, поскольку содержимое её имеет возраст более 25 лет и относится к тому периоду в истории России, который в смысле развития её культуры оценивается современниками как «мёртвый».

И ещё об одном. Автору представляется, что тексты, содержащиеся в книге, желательно не просто прочитывать, листая её где-нибудь в общественном транспорте или проводя время в каких-либо очередях, а вчитываться в них, со вниманием их постигая и стараясь уразуметь скрытые в них смыслы, ощутить те эмоции, чувства, настроения, которые побудили Автора облечь их в стихотворную форму. И учитывать тот факт, что сочинение представленных текстов было для Автора не только одним из видов творческой самореализации, но и своеобразной увлекательной и интересной игрой. И не раздражаться по поводу того, что Автор позволял себе, не будучи профессиональным литератором, вольно обходиться с фонетикой и синтаксисом Русского Языка.

Кстати, издание настоящей книги – тоже игра! Жив ещё «Homo Sapiens Ludens», хотя уже не «советикус», а «пенсионериус» со стажем 30 лет.

Предисловие художественного редактора

Дорогой читатель, вы держите в руках книгу, которую я – человек, привыкший работать с текстами профессионально, – редактировала с необычным для себя чувством. Словно мне доверили не рукопись, а шкатулку с россыпью разномасштабных, разноцветных и порой неожиданно острых осколков. Моя задача состояла в том, чтобы рассмотреть каждый, понять его природу, помочь уложиться в общую мозаику – и при этом не сломать ничего, что составляло авторский замысел. Я держала в руках живой, дышащий текст, ценный дар, который нельзя было испортить неосторожным движением; каждое слово здесь было выстрадано или выиграно, и мне хотелось сохранить эту хрупкую подлинность. Олег Витальевич Смолин предоставил мне полную свободу, за что я ему глубоко благодарна, и позволил увидеть не просто текст, а целый мир, построенный по правилам, которые сам автор называет игрой.

«Homo Ludens Soveticus» – это не игровая маска, а заявка на метод. Автор с самого начала предупреждает: он не профессиональный литератор, он играет в поэта, в прозаика, в художника-графика. Игра эта длилась двадцать лет прошлого века и возобновилась в новом столетии с выходом книги. Но если это игра – то удалась ли она? Не осталась ли груда глиняных осколков там, где задумывалась «проявленная осыпь» миллефиори?

Позволю себе ответить на этот вопрос, двигаясь по разделам книги.

Часть первая: «Миллефиори – незримых игр проявленная осыпь». Здесь собраны стихотворения, написанные, как сказано, «в стол». Стихи очень разные. Есть среди них те, что читаются как исповедь – с искренней, порой наивной, но оттого не менее убедительной интонацией («В нелёгкий путь уходит пилигрим…», «Ты соткана из запаха цветов…», цикл «Триолет Музе»). Есть вещи, в которых автор позволяет себе интеллектуальную игру – как с формой (абактет, о котором он сам пишет в предисловии), так и с содержанием (цикл «Размышления на диспетчерском совещании…» – иронический венок сонетов, где производственная проза оборачивается почти гоголевским гротеском). Есть стихи, где лирическое начало перебивается сатирическим взглядом («Ярмарка тусовок»).

Удалась ли игра в поэта? На мой взгляд – да, но с важной оговоркой. Автору удаётся главное: он находит свой голос. Не голос профессионала, отшлифованный годами учёбы, а голос человека, для которого стихотворная форма становится способом мыслить, чувствовать, фиксировать время. Многие строки запоминаются не виртуозностью, а честностью. «Я – не поэт пока, а прототип / Из праматерий в контурах поэта» – это признание оказывается не кокетством, а точным самоопределением. Перед нами действительно эскизы, наброски, пробы – но в них есть та самая «жизнь», которую невозможно подделать ремеслом.

Часть вторая. «КАКофония аспектов». Это эксперимент, на который решился бы не каждый автор. Двухстрочные строфы (КАКи), собранные в беспорядке, как осколки разбитого зеркала. Автор предупреждает: здесь не надо искать последовательности, это «мотивированный и сознательный хаос». Как читатель, я сначала отнеслась к этой части настороженно. Но по мере погружения поняла: КАКи – это, возможно, самый откровенный и живой фрагмент книги. Здесь нет необходимости соблюдать жанр, выдерживать тон, следить за образом. Здесь автор отпускает себя на свободу. И в этой свободе – острая наблюдательность, злая ирония, бытовая философия и даже неожиданная лирика («Как шум листвы расслышать в шуме ветра, / Когда деревья в бревна превратились?»). Игра в афориста, в острослова, в летописца повседневного абсурда – удалась. Более того, именно КАКи придают книге ту самую «какофонию», которая оказывается не хаосом, а сложной полифонией голосов уходящей эпохи.

Часть третья. «Датские стихи». Посвящения, поздравления, акростихи, эпиграммы, тексты для эстрадного театра. Казалось бы, это самый «служебный» раздел, предназначенный для узкого круга адресатов. Но именно здесь особенно заметна игра как принцип жизни. Автор не просто сочиняет стихи к датам – он встраивает своих друзей, коллег, членов семьи в ту же игровую вселенную, где он сам существует. Список персоналий в начале раздела – это не формальность, а своего рода «сценарий» многолетнего спектакля, в котором все участники одновременно и зрители, и актёры. Для потомков, о которых автор заботится, эти тексты станут бесценным документом: здесь зафиксированы не только имена, но и атмосфера, отношения, юмор, теплота, которые невозможно передать никаким официальным источником.

Часть четвёртая. «Сутамские мотивы». Путевой дневник геологической экспедиции. И здесь игра в прозаика достигает, на мой взгляд, своей высшей точки. Язык дневника – живой, точный, без ложной литературности. Автор не пытается быть писателем; он фиксирует события, погоду, внутренние состояния, бытовые детали, конфликты, радости. И в этой непритязательности рождается подлинная проза. Сцены – переворот лодки, разделка оленя, баня в тайге, стычки с начальницей ГНБ – написаны с такой энергией и чувством юмора, что их хочется перечитывать. (Признаюсь честно, перечитывала. Не в рамках задания, а по велению душевному.) А ирония над собственным «состоянием дебила, пригодного только для простейших физических работ» превращает текст не в отчёт туриста, а в философское размышление о смене ролей, об освобождении от социальной маски.

Теперь о главном вопросе: что перед нами – «проявленная осыпь» или груда осколков?

Думаю, и то, и другое. Книга действительно неровна. Но именно эта неровность, эта небоязнь быть несовершенным и составляет силу книги. Автор не стремится к «окончательной отделке» – он публикует то, что было, как оно было. И в этом есть честность, которой многим профессиональным литераторам можно позавидовать.

«Миллефиори» – техника муранского стекла, где разноцветные фрагменты сплавляются в единый узор. Автор предупреждает, что к данной технике книга не имеет никакого отношения. А вот и имеет. Узор книги действительно складывается из осколков – разного калибра, разного качества, разной яркости. Но когда отходишь на расстояние, видишь не отдельные детали, а целое: портрет человека, который, будучи физиком-прикладником, всю жизнь всерьёз занимался наукой, а в свободное время играл – в поэзию, в графику, в театр, в путешествие, – и делал это с таким же напряжением, с такой же самоотдачей, с каким работал над диссертацией и изобретениями. И игра эта оказалась не бегством от реальности, а способом эту реальность прожить полнее, зафиксировать её, осмыслить.

Эта книга не торопится к развязке. Она словно боится оборвать нить, которой перевязана жизнь, вместившаяся в четыре раздела. Финальные страницы не ставят точку, а тихо приоткрывают дверь. Так книга, столько времени собиравшая себя из осколков, в конце концов дарит читателю не готовый ответ, а пространство для собственного вопроса. И приглашает – не к спору, не к согласию, а к тихому со-бытию. К тому, чтобы остаться с этой книгой наедине – как с живым человеком, который не требует от вас ничего, кроме внимания.

Признаюсь, я долго мучилась одним вопросом: почему автор, который столько лет складывал стихи «в стол», решился их издать только спустя три десятилетия после последней публикации? В моей редакторской практике мне встречалось немало авторов, для которых публикация была целью – иногда слишком ранней, иногда самой важной. Передо мной лежали стихи, в которых чувствовалась и искренность, и мастерство, и редкая для «дилетанта» внутренняя дисциплина – и при этом ни малейшего следа той профессиональной амбиции, к которой я привыкла. Я перебирала возможные причины: жизненные обстоятельства, которые не оставляли времени на «несерьёзное»; отсутствие смелости вынести на свет то, что писано для себя; банальная нехватка часов в сутках у человека, который всерьёз занимался совсем другой профессией. А может быть, всё вместе?

И я нашла разгадку! Она – в самом конце. Не в последних строфах, а в том, что идёт после них: тринадцать сентенций, где древний император и автор книги ведут диалог о зыбкости всего, что мы привыкли считать прочным. «Настоящее – не реально», «Жизнь – иллюзорна». И тут же, словно мягкая улыбка, – комментарий: это не истина, это только свидетельство неизменности и многоаспектности мира.

То есть даже эти горькие слова – тоже игра. Тоже аспект. Тоже возможность посмотреть с другой стороны.

Для меня этот финал – как прощальный жест человека, который всё, что хотел сказать, уже сказал, но не хочет, чтобы его последнее слово прозвучало слишком серьёзно. Он приподнимает шляпу, чуть заметно улыбается и оставляет нас наедине с его книгой. А книга – она ведь и правда не про истину. Она про то, как один человек играл – в стихи, в рисунки, в путешествия, в жизнь, – и делал это так всерьёз, что игра перестала быть игрой, а стала судьбой.

Я благодарна автору за доверие, за возможность провести с этим текстом столько времени, сколько потребовалось, чтобы полюбить его за все его достоинства и недостатки. И я рада, что этот «артефакт», как называет его сам Олег Витальевич Смолин, наконец выходит к читателю. Мне кажется, он заслуживает того, чтобы его не просто прочитали, но – как и просит автор – вчитались. Потому что за кажущейся простотой, за нарочитой дилетантской небрежностью здесь скрыто живое, сложное, противоречивое чувство мира, которое способен передать только тот, кто играет всерьёз.

Екатерина Меньшикова

Часть 1

«Миллефиори – Незримых игр проявленная осыпь»

(Стихотворения. Иллюстрации выполнены Автором)

«…Не беспокойтесь! Мои картины просто существуют. Как цветы…»

Американский художник середины ХХ века

Homo ludens, homo ludens!

Эта тонкость настроений,Этот чувств немых наплыв,Мыслей смутное роенье,То ль своих, то ли чужих.Это странное желаньеСтрофы записать тотчас,Это времени попраньеВопреки понятью масс.Этот труд смешон снаружиИстончением пера.Для чего он, право, нужен,Если всё вокруг игра?Все вокруг во всё играют —От детей до стариков,Знать не зная, что за гранью?Кто там есть и кто каков?«Homo Ludens, Ludens Homo!»,Явлен ты на этот свет,Чтоб игрой ума построитьТе миры, которых нет.Те миры, в которых сноваСтанешь жить, уйдя за грань.Те миры, в которых СловомСозидательна игра!Потому на свете этомИзо всех известных игрПредпочту игру в поэта,Хоть стара она, как мир.Буду тонкость настроений,Буду чувств немых наплыв,Мыслей смутное роеньеИ своих, и не своих,Буду страстное желаньеСтрофы записать тотчас,Хоть и времени попраньеВызывает злость у масс,Превращать в стиха творенье,Наслаждаясь той игрой,Тех миров творить сплетенья,Где найдёт душа покой…

Пилигрим

В нелёгкий путь уходит пилигрим,Чтобы дойти до цели отдалённой.Ему шагать дорогой проторённойНогами многих путников пред ним.Иной удел судьба дарит другим,Тем, чьи желанья столь определённыИ чьи пути в той мере искривлённы,Что цель сама приходит в руки к ним.Стать посохом перу – таков удел,Опасна и неведома дорога,Недостижимы могут быть предел,И цель стремления. Но нет порога,Что пилигрима смог бы удержать,Когда он сделал шаг навстречу Богу.

Ярмарка тусовок

Разнообразен персонажей рой,Что в храме Аполлона подвизаясь,Кишат, бурлят, умело отстраняясьОт долга пользу принести собой.Подлец, предатель, выскочка, «герой»,Дурак с мозгами, сплетник и мерзавец,Циничный умник и христопродавец,Безмозглый лидер, признанный толпой, —Их большинство. В одеждах новомодных(И чем чудней наряд, тем он модней)Добыть успеха жаждут поскорей.Но есть и те, что от старанья потны,Надеются пробиться сквозь толпуИ в храме том свою найти тропу.

«Костра тепло, едва слышна волна…»

Костра тепло, едва слышна волна.Закат полуночный над сопками пылает.Туман лениво из распадка выползает.Звучит негромко осторожная струна.Здесь у огня собрались старые друзья,В тайгу сбежавшие от шума городского,И от кишенья неуёмного людского,Чтоб тишины испить у звонкого ручья.Негромко песню запеваем у костра,Напитки тянем из походных, верных кружек.Нам благодать восторга наполняет душиИ не даёт заснуть до самого утра.Уходим поутру в далёкую губу,Туда, где встретим первозданную природу,Тропу лосей и глухариные наброды,И фарт вступить с кумжой в азартную борьбу…

Свет и тень

(Версия XXII секстины из «Книги донны Лауры» Франческо Петрарки)

Когда над горизонтом всходит солнце,Лучами тёплыми лаская землю,И угасают, словно свечи, звёзды,Вскипают птичьи хоры в леса чаще.Им славить в песнях утреннюю поруИ радоваться времени рассвета!Лишь я, когда наступит час рассветаИ бросит луч на стену кельи солнце,Не радуюсь, скорблю об эту пору,И тень ловлю, что, покидая землю,Спешит укрыться в непроглядной чаще,Чтоб ждать, когда зажгутся снова звёзды.Но недоступны и незримы звёзды,Растаявшие в пламени рассвета.А думы злые, словно звери в чаще,Спешат проснуться, видя в небе солнце,Что, согревая и лаская землю,Не дарит мне отрады в эту пору.Благословляю я ночную пору,Когда владеют небом только звёзды,И сон глубокий сковывает землю,И мне покой дарует до рассвета,Пока в иных краях сияет солнце,И крик совы звучит в заснувшей чаще.От пыток дня ищу спасенья в чаще,Она мне дарит сон в ночную пору.Но краток он. Опять восходит солнце.Со мной расставшись, тихо плачут звёзды,И слёзы их в туманный час рассветаРосой хрустальной падают на землю.Когда же ты сойдёшь на эту землю,Умрут все думы-звери в тёмной чаще,Забыты будут ужасы рассвета,Не стану звать тогда ночную пору,И, снова засияв на небе, звёздыУвидят – не помеха счастью солнце……Однажды солнце в утреннюю поруНе сможет звёзды погасить. И в чащеВ рассветный час, тоской сражённый, в землюУлягусь навсегда, забытый всеми…

«В серьёзность новых чувств не веришь просто…»

В серьёзность новых чувств не веришь просто?Иль их накал рождает беспокойство?И, ограждая от соблазнов честь,Ты рвёшь бутон, не дав цветку расцвесть?Зачем решила вдруг исчезнуть разом,Хоть вся горишь огнём и скован разум?Глуха к мольбам души так много дней,Надеешься, что страсть сгорит скорей?Наивная! Скрываешься напрасно.Отсутствие твоё не безопасно!Побеги чувств не скрутит холод в жгут,Они взрастут. И горечь принесут.Неверье – прочь! Вкуси возврата радость!Раскрой бутон! Любви изведай сладость…

Стансы

(Один рядовой день зам. директора НИИ)

С утра откушав чашку чаяИ лёгкость в членах обретя,О том лишь тайно я мечтаю,Как этот день прожить шутя.Заехать нужно на работуИ записаться там в «журнал» —Придумал нам эту заботуНаш генеральный захерал[1].Идут в Москве переговоры,Я там хозяин, а не гость.Поеду. Прекращу раздоры,Получит каждый свою кость.Успеть на пару совещаний,Чтоб зам. наркомов ублажить.Ведь без моих увещеванийОни не могут дня прожить.Прочесть два чемодана почты(Нам пишут все, кому не лень)Необходимо очень срочно,А то не полным будет день.С народом нужно пообщаться,Который к делу приобщён.А то ведь могут разболтатьсяТе, кто вниманьем обойдён.Сегодня срок выходит снова,Чтобы «цидулю» освежить —Нужна ж законная основа,Чтоб брак по-прежнему грузить.Заехать нужно в вуз, однако,Принять экзамен у ребят.Они под дверью деканатаДавно, сердешные, торчат.Парткома секретарь намедниНа разговор просил зайти.Он наказанья слышать бредниОпять сегодня не уйти.Ещё б успеть и пообедать,И позвонить, и обсудить,Чуть-чуть высоких чувств отведатьИ прогневиться, и остыть.Смотаться бы на ту «площадку»,Ведь есть и там мой интерес.Но вот, поди ж – опять накладка:Иногородний в дверь пролез.А коль отъехал – вновь вернёшьсяОтметить в «книге» свой уход,А то хлопот не оберёшьсяИ сто «сосуль» получишь в рот.Гуляет вечер за окошком,Давно ушли все по домам.Ещё б повкалывать немножко(Что вовсе не понятно вам)!Пора домой. Программу «Время»Дежурный смотрит уж давно.Куда б мне сбросить это бремя?Не платят премий всё равно!Отягощённый чашкой чая,Сижу с усталостью вдвоём.Сижу и сладостно мечтаю,Как станет мне легко потом…

Осенняя сказка

(наваждение)

…Однажды, бродя по болотам с ружьём,Решил отдохнуть и прилёг под кустомНа кочке сухой, приглянувшейся мне,И сказку подслушал в ночной тишине.Возникла та сказка из шороха травИ ветра, что веял из дальних дубрав,Из шёпота веток осин и берёз,Из пенья ручья и полуночных грёз.Хочу эту сказку поведать. А в нейОт небыли быль отделить ты сумей,От правды – неправду, от дела – пустяк,От зёрен – весь мусор и плевел. Итак……В болоте одном лягушонка жила.Семью и хозяйство себе завела.Был сын у лягушки и (надо же!) муж,По слухам, однажды объевшийся груш.Трудилась лягушка в артели одной,Слыла там неглупой и деловой,На службе, однако, пупок не рвала,И жизнь её тихой, спокойной была.Лягушка имела немало подруг,Имела поклонников (тоже не вдруг),Знакомых имела, имела друзей(Средь них даже был ненасытный Кощей).Умений различных целую страстьГосподь отпустил ей. За что б ни взялась —Всё спорилось. В ловких, умелых рукахТо в явь обращалось, что было в мечтах.Не знали соседи, не знала семья,Не знали подруги, не знали друзья,Коллеги не знали, начальник не знал,Что облик лягушки царевну скрывал.А время текло, как в болоте вода,Лениво текло, ни туда, ни сюда,И жизнь протекала, как пасмурный день —Ни на тебе солнце, ни вот тебе тень.Но так продолжаться всегда не могло.Ведь что-то такое случиться должно!Ведь должен же как-то развиться сюжет!Должна же царевна явиться на свет.Ужель не найдётся счастливый дурак,Чьи стрелы в болота летят не за так?Ужель не случайный судеб поворотСчастливца с царевной, шутя, не сведёт?Счастливый дурак иль несчастный мудрец,Ведь дело не в этом, мой друг, наконец!Коль пролито масло и едет трамвай,Свершится событье, желай, не желай.Галактики вертятся, звёзды цветут,Туманности с дырами споры ведут,И воды сверкают опалом небес,И близится час совершенья чудес……В лесу, недалёко, жил некий чудакС душой захламлённой, как старый чердак,С порывистым сердцем, с чертями в глазах,С приметным едва серебром на висках.Безбедно он жил, был спокоен и сыт,Примерно трудился, налажен был быт.Был прям и понятен весь жизненный путь(Он даже бесился от жиру чуть-чуть).Был занят чудак чепухой много лет —Себе навыдумывал всяческих бедИ с ними боролся, пока не устал,Пока он циничным и мудрым не стал.Тогда и восстала душа чудака.Устала играть она роль чердака.Пусть выброшен будет на свалку весь хлам,И пусть погуляет метла по углам.Чертогом пусть станет забытый чердак.Пусть вычищен будет. Долой кавардак!Пусть музы по залам гуляют, смеясь,И музыка светлая льётся, струясь.Не знает чудак одного лишь пока —Кто станет хозяйкой того чердака?Хоть пролито масло и едет трамвай,Кто бала царица, пойди угадай?Но сходятся исподволь судеб пути.Их хочешь не хочешь, придётся пройти!Всё ближе и ближе свершения час,И чувства острей, и внимательней глаз.Но прежде, чем ту повстречать и узнать,В себе её образ успел он соткать.Точнее – не образ, а образа суть.Так начат был к встрече с царевною путь.Когда разглядел он в ней царскую стать?Как вычислил? Вряд ли удастся понять.Узрел как, что в шкуре лягушки пред нимТа суть во плоти, что измыслена им?С лягушкой чудак был едва лишь знаком —Случалось, встречал её изредка он.Да изредка. Редко. Почти никогда.Здесь счёт не на дни, а скорей на года.Но чувства остры и внимателен глаз.Пришёл волшебства неминуемый час!И двое по лесу друг с другом идутТуда, где отраду друг в друге найдут.Царевна вступает в чертог не спеша,И музы застыли у стен, не дыша.Вдруг фыркнет и топнет капризно ногой,Пошлёт всё к чертям, и обратно, домой!Но ей любопытны прозревший чудак,И ставший чертогом огромный чердак,И то, что ей нравится искренне в нём,И то, что оказан ей царский приём.И в зеркало смотрит она на себяИ видит, о чудо, ужель это я?Осанка и стать, головы поворот,Уверенный взгляд – ведь стекло-то не врёт!Но тает, плывёт отраженье. ОноПрозрачным становится. Вот уж окноПред нею открылось. И виден весь двор,Дорога куда-то, в далёкий простор.В предутренней дымке, в средине двораКарета стоит, дожидаясь утра.Пять белых коней и два чёрных коня,Впряжённых в неё, удилами звенят.На козлах – судьба. Упакован багаж,И в путь устремиться готов экипаж.Виденье – намёк. Суть нетрудно понять,Но нужно один уговор ей узнать.И вещие слышит царевна слова:«Дорога та будет длинна и сложна,Но, если решишься ты двинуться в путь,Не будет возможности вспять повернуть.Ты многое встретишь на этом пути,Что в душу и в сердце сумеет войти:И радость, и боль, и печаль, и восторг,И страсти пожары, и счастья костёр.А если коней ты захочешь погнать,Чтоб эту дорогу быстрей проскакать,Надежды не сбудутся ни на чуть-чуть —Чем яростней гонка – тем длительней путь.И если позволишь, полюбят тебяНа вечную вечность, до судного дня.А если решишься – познаешь ты вновь,Какая на свете бывает любовь.И будто горящей бумаги комокСожмётся пространство, совьётся в клубок.В одном образуется два. А затемИз двух станет три. Не окончится тем,Четвёрка шестёркой окажется вдруг,Девяткой – семёрка. И клетка вокругИз чисел и их сочетаний. Но в нейНе плен, а свобода. И чувства полней.Помчится карета под посвист хлыста,И жизнь никогда уж не будет пуста.А сказке придётся стать сказкой навек,Как вечен, хоть тает порой, белый снег.В чертоге навечно останешься ты.Ведь в нём ты – царевна! А в мир суетыЛягушкой должна ты всегда выходить(Для этого шкуру, как око, хранить)»……Исчезло виденье, и голос умолк,Рассвет наступил. Буде принятым в толк,Волнует царевну судьбы уговор.И в сказку, как в схиму, – её приговор……Свершалось событье предзимней порой.Рожденье в тот день отмечал наш герой.И лучшим подарком средь прочих даровСтал тот, что дарят без торжественных слов.Взорвался звездой вечный праздник любви.Друг другу друг друга дарили они.Стал мир их прекраснейшим из миров,А он стал счастливейшим из чудаков!И шкуру не жечь в ней хватало ума,Поскольку ничем не мешала она —Ведь дело не в шкуре, а в том, что под ней,Изведать – полдела, сберечь – посложней!..…То осенью было, а нынче – февраль.Какая ж у сказки у этой мораль?Хвала чудакам, а лягушкам – почёт.Ведь сколько царевен в их шкурах живёт!