Жить. Любить. Верить

– Себе вызови! В преисподнюю! – и она выскочила с террасы, но, разумеется, не наружу, а вглубь дома.

Димыч, из-за которого вроде случился сыр-бор, все так же сосредоточенно возился с проводами. Виктор же засмеялся, хлопнув хозяина по плечу:

– Силен, бро! Думаешь, свалит? Или рыдать отправилась?

– У нее там шубейцл, не раздетая же она пойдет. Но я на контроле, как такси подъедет – и провожу. Ну или выпровожу. Прынцесса нашлась!

«Прынцессу» Сашка привел сам, но напоминать об этом было бы, конечно, бестактно.

– А чего Артема не видать? – нейтрально поинтересовался Виктор

– У-у-у, там эпопея, – Шаповалов развел руками, демонстрируя размер «эпопеи». – Он же летнюю сессию завалил, а осенью так и не пересдал, ну и финал немного предсказуем: приказ об отчислении висит, Артемка рыдает. То есть насчет рыданий – это я для полноты образа.

– И че?

– И ниче, – Сашка пожал плечами. – Тут как раз осенний призыв, ну и пожалте, юноша, не хотите отвечать профессору – будете отвечать военкому. Теперь шкерится у кого-то на даче, надеется портянку медицинскую получить – ну там плоскостопие или еще чего, чтоб не забрали. Ко мне пытался подвалить насчет медицинских связей, но я его… – ухмыльнувшись, он оглянулся на Ольгу. – Короче, мягко объяснил, что кружка Эсмарха – это отнюдь не желудочный зонд. Ну и вроде ему кто-то обещал. Или, может, купить хочет, а денег-то у него откуда? Ты ж его предков знаешь. Но, может, еще явится. Макса-то тоже еще нет. Юлька – и то уже приехала. Юль, ты как?

Устроившуюся в углу дивана Юльку Ольга сперва и не заметила. Съежилась там, как сиротинушка. Она и всегда была тихая, а когда поставили ей страшный диагноз – прогрессирующая мышечная дистрофия, и вовсе как будто скукожилась. Хотя никаких реальных проблем пока не возникало, но Ольге казалось, что «я смертельно больна» на Юльке здоровенными буквами написано. Вроде и не афишировала она свой диагноз, но почему-то все были в курсе. И почему-то не получалось у Ольги ей сочувствовать. То есть сочувствовать-то она сочувствовала, но как-то словно бы издали. Вот ешкин кот, пусть у тебя жуткий диагноз и кошмарные перспективы, но если болячка все еще спит, чего ж ты умирающего лебедя изображаешь? Живи, пока живется, не тяни на себя одеяло всеобщего внимания.

Или тут дело вовсе не в болячке? И не всеобщего внимания Юлька жаждет, а вполне конкретного? Раньше Ольге это в голову не приходило, а сейчас вдруг заметила: короткий, почти проходной вопрос Шаповалова заставил Юльку залиться краской – густо, жарко, предательски. Но голос, хоть и тихий, не дрожал:

– Все хорошо, спасибо, Саш.

– Не замерзла? – продолжал проявлять заботу Шаповалов.

– Нет-нет, что ты. Спасибо, что вытащил, мне у тебя хорошо так.

– А чего ежишься, как будто холодно?

– Да я… – она замялась.

– Ну-ка, ну-ка, рассказывай, – голосом совершающего обход профессора потребовал Сашка.

– Я сегодня в больнице была…

По Сашкиному лицу как будто тень прошла. И Юлька мгновенно эту тень заметила! Заговорила быстро-быстро, предупреждая неверные толкования:

– Нет-нет, не думай, у меня все по-прежнему, никаких нехороших симптомов или там динамики не туда, все стабильно. Никто, конечно, не знает, как долго это продлится, но пока все хорошо. И говорят все как под копирку: беречься надо, не провоцировать, бла-бла-бла. Да я привыкла, наизусть уже их предостережения выучила… Только… там… ну ты же знаешь, где я наблюдаюсь… там… детей привезли. С Донбасса. Саш, детей! – голос ее зазвенел, как звенят близкие слезы.

Ольга же почувствовала, как закаменела ладонь Виктора на ее плече. Нахмурилась, накрыла его руку своей, погладила, потянула в сторону:

– Вик, только опять не вскидывайся, ладно? А то я очень хорошо помню, как ты в прошлом году чуть на Донбасс не укатил.

– Ты что, не понимаешь? – проговорил он почти сквозь зубы.

– Ну да, где уж мне-то понять, – горько усмехнулась Ольга. – Ты все-таки соображай немножко, кому и что говоришь. Или ты мою семью не знаешь?

– Да знаю, знаю, прости… Сгоряча… Потому что…

– И порыв твой более чем понятен, – остановила Ольга. – Но… Вик, глупо срываться в добровольцы, когда до диплома всего ничего. Вот после защиты имеет смысл что-то решать, а сейчас…

– При чем тут диплом? – словно бы не понял Вик, хотя обсуждали все уже миллион раз, бесконечно прокручивая одни и те же аргументы.

– Да, пожалуй, что ни при чем, – кивнула Ольга. – Но… Ты ведь в герои рвешься.

– Ну… – он замялся. – Даже если так… Это плохо?

– Боже упаси, – она даже головой замотала. – Я ведь после Дома профсоюзов тоже хотела бросить школу и ринуться на Донбасс – спасать и защищать. Вот как в тридцать восьмом мальчишки бежали в Испанию. И мама мне тогда рассказала… Классный час, преподша задает вопрос: «Какими качествами должен обладать человек, чтобы, увидев тонущего, броситься его спасать?» Дети наперебой: смелость там, самоотверженность, благородство и все такое. Все про героизм, в общем. И только один мальчик тихо-тихо сказал: «Он должен уметь плавать». Понимаешь?

– Думаешь, я ни на что не гожусь? – очень тихо спросил Вик. – Историк – это прям ботаник? Пока диплом готовил, знаешь, сколько фронтовых писем прочитал? И мне как будто стыдно стало. Они ведь… а я… Но я тоже… Вот понимаешь, я просто должен там быть. Защищать, не знаю, что скажут, то и делать: окопы копать, стрелять, патроны подносить, в разведку ходить. И пусть убьют даже… Ведь герои, они тоже были обычными мальчишками и девчонками, а потом…

Узкая Ольгина ладонь легла на его губы – ласково, но твердо:

– Ты при папе такого не ляпни. Пусть убьют, видите ли. Вик! Ну нельзя же так, ты же не пятилетний мальчик!

– А что я неправильного сказал?

– У тебя мотивация задом наперед. Защищать – это работа. Работа, которую надо делать как можно лучше. Хотя про «должен» папа бы согласился. Когда в Сирии началось, Игорь тоже ведь рвался, да не он один, там очередь выстроилась. И вот… все еще летает. Но он и учился черт знает сколько, и действительно один из лучших. Он туда рвался, не чтобы героически погибнуть, а чтобы пользу принести.

Старшего Ольгиного брата Виктор помнил смутно, видел-то всего однажды. Вроде шашлыки они жарили, и, может, даже вот на этой даче. Неприметный коротко стриженный парень сидел в сторонке, поодаль от общего веселья, а после, кажется, и вовсе задремал. Боевой летчик? Вот этот вот? Невероятно. Но ведь он в Сирии с пятнадцатого года летает – и не просто летает, а выполняет боевые задачи, и награды есть, Ольга говорила, – значит, он реально крут! Или даже нереально… И что делать Виктору? Он же просто историк. Архивная крыса. Но он ведь не такой! Он тоже – может!

– Ну… Окопы же тоже кто-то должен…

Ольга покачала головой:

– Окопы, говоришь? Знаешь, если тебе так сердце велит, ну, ешкин кот, есть же волонтеры. Съезди, привези гуманитарку, помоги кого-то вывезти. Такой вариант тебе в голову не пришел?

– Да я пробовал, а там… – Виктор поморщился. – Короче, какие-то люди… неприятные. Мне показалось, они только за карманы свои беспокоятся.

– И ты решил, что все такие? Раз попробовал – и разочаровался? Ясен пень: кто громче всех вопит, от тех меньше всего толку. Правильных хватает, но они не орут о себе из каждого утюга.

– И где их искать, правильных?

– Можем вместе поискать, – примирительно предложила Ольга. – К примеру, вот детишки, про которых Юлька рассказала, их же кто-то привез? И, кстати… Надо в больницу эту сходить. В больницах, в госпиталях всегда помощь нужна. Реальная помощь! А не игра в героя.

– А как же народное ополчение? – упрямо набычился Виктор. – Они тоже в героев играли?

– Вик, не путай соленое с круглым. Мне за Игоря знаешь, как страшно? Но он ведь не ринулся на своем истребителе самовольно в условную Испанию, в ту же Сирию или на Донбасс – он написал рапорт. Четыре, кажется. Пока не одобрили его кандидатуру. И да, это то самое «есть такая профессия – Родину защищать».

– В Сирии?

– В Сирии, в Конго, во Вьетнаме, да хоть в Венесуэле. Пошлют на Донбасс – полетит на Донбасс. Командованию виднее. Благородные порывы необходимы, но анархическая вольница – это хаос, – Ольга поймала себя на том, что опять цитирует отца. Хотя тот пускался в рассуждения редко, да почти никогда. Предпочитал делать. В августе четырнадцатого вон был «в отпуске». На Саур-Могиле, потом в Дебальцеве, вернулся в феврале пятнадцатого с осколком в предплечье, а через две недели получил третью звезду на погоны и папаху. Так что редкие его откровения вырастали, мягко сказать, не на пустом месте. – Игра в героя – это ж не про «пользу принести», это себя, любимого, ублаготворить. Убейте меня красиво. А народное ополчение – это как раз порядок. И партизанские отряды – это тоже про порядок. Вот если ты сейчас пойдешь в военкомат и скажешь: «Отправьте меня на Донбасс», – что тебе ответят?

– На фиг пошлют, а могут и «скорую» вызвать, забирайте психа.

– Вот именно. Потому что не сорок первый, а две тысячи двадцать первый. И не дай бог, чтобы начался новый сорок первый.

– Но ведь… – Виктор выглядел таким растерянным и несчастным, что Ольге стало его почти жаль. – Оль, я историк, мне видно. Сорок первый уже на пороге. Все к тому идет, понимаешь? Они же не успокоятся. И я не про соседей наших самостийных, они – тот самый Гаврило Принцип, что эрцгерцога Фердинанда в Сараеве застрелил.

Она только вздохнула и прижалась к нему покрепче.

Макс ворвался на террасу, распахнув сразу две створки стеклянных дверей. Как всегда. Шумный, яркий, громогласный. Рыжий, почти как морковка: Ольга до сих пор удивлялась, что его шевелюра совсем не походит на клоунский парик.

– Привет честной компании! Сань, ты чем свою тяночку так напугал? Вылетела на меня, шубка нараспашку, хайр в разные стороны, из глаз аж искры летят, жесть жестяная! Ты чего, вскрылся, что без пяти минут стоматолог, и она крип словила?

– Типа того, – хмыкнул Шаповалов.

– Ну ты бы не тормозил, – ухмыльнулся Макс, плюхаясь в старое ротанговое кресло, заботливо накрытое пледом-шотландкой. – Разжевал бы, что пластическая хирургия, без которой такие няшечки жизни не мыслят, – убогий отросток челюстно-лицевой… А то чего ж, теперь новую искать придется?

– Да ой! – Сашка картинно развел руками. – Этого добра даже у меня в меде овердофига. Сам-то тоже в сингле явился.

– Тьфу на тебя! Чтоб я – да без ансамбля? Динка побежала зеркало искать.

– Динка? – переспросил Шаповалов. – У тебя же вроде Алиса была?

– Тю! Еще детсад вспомни! – захохотал Макс. – И Алиса была, и Алина была, и Лариса была, и даже Семирамида. Кого только не было, теперь Динка. Или Нинка, что ли? Ай, по фигу. На том клумбешнике, что у папы с мамой в приемной цветет и пахнет, этих цветуечков не продохнуть, бери любую и пользуйся. Они, в отличие от твоих красавиц, все же при профессии, так что там, кроме сисек, и мозги какие-никакие наличествуют, и вайбы они пускать умеют, а не то что твои, типа между ног восьмое чудо света и все им за это должны. Не, пап-мамины девочки-лапочки… – он мечтательно вздохнул.

– Так разве девочки из кордебалета – или как там это называется, – разве они в Новый год не заняты выше крыши развлечением всяко-разной публики? – Сашка словно бы всерьез заинтересовался.

– Шеф, вы с меня смеетесь? – и Макс действительно расхохотался. От души, не натужно, заразительно. Ему явно было и вправду весело. – Где они могут быть заняты? Все телепрограммы заранее отсняты, корпоративы разных там газпромов – сколько там тех газпромов, а на тусовках помельче без подтанцовки обходится, ибо клубешники поменьше, потеснее, да и дороговато, звездищу какую заказать – один ценник, а с полной обвеской – совсем другой. Ну и опять же для тринадцатого маленького лебедя, если что, выбор очевиден: денежку за пляски на корпоративе в клубе мукомольного училища получить или захомутать единственного сыночку самих Рогожиных? Я у нас – добыча завидная, контингент из колготок наперебой выпрыгивает.

– Рогожиных? – переспросила Ольга. – Погоди, Макс, как это? Каких Рогожиных? Которые продюсеры?

– А ты откуда знаешь? – ехидно зашептал ей в ухо Виктор. – Ты ж шоу-бизнесом не интересуешься.

– В ленте нет-нет да и мелькнет, – пояснила она тоже шепотом. – Я и политикой, в общем, не интересуюсь, но фамилии и характеристики основных действующих лиц все равно в голове. Только я не поняла. Макс! Ты же Огнев, какие Рогожины?

– Олюшка, сокровище наше, – Макс даже из кресла слегка приподнялся, словно намереваясь ее обнять, – ты думаешь, детки вроде меня все под своими фамилиями учатся-лечатся? Чтоб пырились бы все подряд – оно мне надо? Огнева – девичья фамилия мон шер маман, так что я даже ничего не выдумал. Как у Андрея Миронова, хотя по несколько иной причине и, надеюсь, с иными последствиями.

– Подходящая фамилия, – засмеялась Ольга.

– Ну дык! – Макс гордо встряхнул рыжей шевелюрой.

– А твои предки на каком канале со всеми этими звездищами возятся? – заинтересовался вдруг вернувшийся на террасу Борецкий.

– Да веришь, я в душе не ведаю, – пожал плечами Макс, хотя, как подумалось Ольге, не без рисовки. – Я на эти дела забил, еще когда фамилия только вылезать стала. Они, конечно, пытаются меня к семейным делам пристроить, но я пока уворачиваюсь. Слушать, конечно, все слушаю, наблюдаю – кто с кем против кого и за какие пряники дружит. Мало ли, авось пригодится.

– Ну так-то да… – Генка важно кивнул. – Только я не врубаюсь, как тебя с таким происхождением в народное хозяйство занесло?

– Но-но, о моей высокоуважаемой альма матерь извольте говорить с почтением. Российская академия народного хозяйства и государственной службы, в крайнем случае, для заик, – он отвесил Борецкому шутовской поклон, даже воображаемую шляпу приподнял, а поскольку продолжал сидеть в кресле, выглядело сие действо особенно смешно, – РАНХиГС. Государственной службы, не хухры-мухры, чтоб ты понимал. Или мне в кулек надо было? В институт культуры типа? И она, академия то есть, вообще-то президентская. Выше нас только горы, круче нас только яйца!

– То есть в губернаторы, что ли, пойдешь? Или куда?

– Чего это сразу в губернаторы? Ты, Геночка, по-моему, слабо представляешь себе, чем взрослые мальчики и девочки занимаются. Ну кроме просаживания папенькиных денежек. В губеры меня как-то не тянет, я там ничего не понимаю. Эрнста вон сменю, ему давно на пенсию пора, а нашим телевидением, соответственно, давно пора поуправлять как надо, а не как в девяностые. Ну то есть не вот сразу с тепленьким дипломом приду его из кабинета выкидывать, но в целом, на перспективу – почему нет? Образование как раз подходящее. Ну и я ж эту публику как облупленных знаю, кто чем дышит и на что способен. Окопались там, понимаешь, в тепле и покое, два прихлопа, три притопа, лечите геморрой огурцами. Я уж не говорю про рекламные потоки, там к жадным ручкам столько прилипает, что бедный Эрнст прямо плачет: дайте бюджетных денежек, а то телевидение у нас убыточное, вы же понимаете… Вот прям на голубом глазу! Телевидение у него, блин, убыточное. Зарплаты скоро газпромовские перерастут, а уж сколько сверху – ой, мамочки, я и чисел-то таких не знаю…

Шаповалов как бы в ужасе выпучил на него глаза:

– Ау, парень? Кто ты такой и куда дел нашего друга Макса?

Тот рассмеялся:

– А ты думал, я исключительно балабол и шалопай? Ничего, брателло, всех вас ждет много-много чудесных открытий. Кстати, об открытиях – где шампанское? Старый год провожать пора! – болтая и гримасничая, Макс сноровисто и умело открыл шампанское и разлил его по приготовленным на сдвинутом вбок столе бокалам. – Разбирайте! Ой, уже? – растерянно произнес он – из глубины дома донеслись первые звуки курантов.

– Говорил же, надо хоть на ноуте трансляцию здесь включить, – охнул хозяин и поднял бокал. – Быстро-быстро-быстро! Семь… восемь… одиннадцать… – считал он негромкие, но гулкие удары. – С Новым годом, народ!

– Новый год с первым ударом курантов наступает, – тихо проговорила Юлька, но услышала ее, кажется, одна Ольга.

Все заулыбались, загомонили, засияли.

И, словно подхватывая куранты, улыбки, переливчатый блеск шампанского, по всей террасе заискрились, замерцали, засверкали разноцветные огоньки. Ольге подумалось, что это все равно что оказаться внутри шкатулки с драгоценностями.

– Ну, Димыч, ты прям Фарадей! – улыбаясь во весь рот и восхищенно крутя головой, хозяин отставил опустевший бокал и зааплодировал.

– Ты ж хотел, чтоб все гирлянды в одной связке работали, ну вот… – несколько смущенно ответил Димыч, протягивая Александру плоскую черную коробочку. – Пульт общий. Направляешь вот сюда…

Снаружи вдруг что-то громыхнуло – и темнота неба стала ослепительно-белой, черные ветви нарисовали на белизне резкую, почти пугающую паутину. Белое сияние медленно тускнело, но грохот не прекращался. Одна из ракет зависла прямо за выходом с террасы, делая снег кроваво-красным. Ольга поежилась:

– Как на полигоне.

– Это же просто фейерверки, – шепнул ей в ухо Вик. – Сейчас Санька с Максом тоже чего-нибудь позапускают. Красивое.

– Красивое, – согласилась она, вспомнив мем с котиками, которые спрашивали: «Вы продаете рыбов?» Вик показал, когда они батонились у него после первой сессии, она чувствовала себя легкой-легкой, как пузырек шампанского. – Но стрельба… да еще Юлька про детишек этих…

За хлипким заборчиком, отделяющим соседний участок, четыре чахлых, словно обкусанных саженца вдруг зашипели, заискрились, загорелись. И через пару секунд стало ясно, что никакие это не саженцы, а еще одна пиротехническая конструкция.

– Во дают соседи! – засмеялся где-то справа Шаповалов.

Заслоняя и разлапистые яблони, и плакучую березу у самого крыльца, и весь соседский дом, посреди заснеженного сада ярко пылали высокие, метра по полтора, огненные цифры.

Двойка. Ноль. И еще две двойки.

И Виктор вдруг загадал: двадцать второго февраля он сделает Ольге предложение. И даже добьется от нее ответного «да». Она не сможет отказать, просто не сможет. Нет, он никогда не верил ни в какие нумерологии, но сочетание «22–02–2022» выглядело таким совершенным! Такое раз в сто лет бывает. Или даже в тысячу…

Глава 2

Кто ты?

Двойки и нули горели в мозгу, разрастались, распускались огненными цветами… Какой красивый бред…

В горячечном полузабытьи иногда появлялись зеленые и белые фигуры, вокруг них как будто клубилось голубоватое сияние. И еще сверху, над ними… Фигуры что-то говорили – кажется. И наверняка что-то делали. Обезбол кололи уж точно: ничего больше не болело, а в голове царила горячая звенящая пустота, в которой иногда распускались огненные цифры… Только спросить, что они означают, было не у кого…

Он даже видел Того, Кто Знает Все. Почему-то похожего на физрука Славича, только старше, а рук у него было две. Но смотрел он так же. И на слова был скуп, Про цифры не сказал ничего, только кивнул, бросив короткое:

– Годится.

Когда он открыл глаза в очередной раз, голова уже почти не кружилась, и ощущение, что плаваешь в бреду, пропало.

– Вы очнулись! – сидевшая возле его койки девушка произнесла это тихо, но он услышал, и радость в ее голосе услышал. – Я так долго ждала.

– Долго? – переспросил он тоже тихо, но в горле больше не торчали жестяные обломки, и воздух не казался колючим.

– Долго, – она кивнула.

Девушка? Нет, скорее девочка, совсем ребенок, лет десяти – двенадцати: мягкие, совсем детские черты лица, огромные голубые глаза и плюшевый медведь под мышкой. Потом он понял: нет, она старше. И не потому, что дети не бывают седыми. Бывают. Но у детей не бывает таких глаз – ясно-голубых, но словно бы пеплом присыпанных. Или… бывают?

– Зачем… ждала?

– Сказать спасибо, – она, кажется, улыбнулась, но как-то странно, одними губами, так что было непонятно, улыбается ли она или собирается заплакать. Но голос звучал ровно. – Вы же из той группы, что взяла Зуб дракона, – это прозвучало не вопросом – утверждением.

– Ага, – подтвердил он. – За что… спасибо?

– Гады больше не стреляют, – тихо и как будто механически сообщила девушка (или все-таки девочка?), склонившись над ним совсем низко. – Раньше – каждый день, то чаще, то реже, но каждый день. Теперь заткнулись…

В горле опять запершило. Спасибо надо было говорить тем, кто… кто остался там. Кто не такой везучий, как он. Неужели он – единственный, кто вернулся?

Он узнает это позже, намного позже.

– Они всех моих убили, – с ужасающим спокойствием сообщила девочка и шевельнула рукой, словно прижимая плюшевого медведя покрепче. – Два года назад. Всех. Даже Мишаньку, он в то утро первый раз прошел от двери до… – она вдруг закашлялась, резко мотнула головой, сморщилась, уткнулась лицом в медведя. Но справилась, подняла голову, прищурилась сухими, без следа слез глазами и улыбнулась страшной улыбкой. Как будто ей было лет сто. – Хотела бы я… ой.

И замолчала вдруг, словно боялась. А потом спросила:

– А вы чего-нибудь хотите?

– Пить… наверное…

Девочка поднесла к его губам стакан. Он дернул правой рукой, пытаясь посудину перехватить, но пальцы лишь скользнули неловко. Пришлось принять воду из этих тонких детских рук. Невероятно вкусную воду. Просто волшебно вкусную! Наверное, это вода была виновата, потому что он ведь ничего такого говорить не собирался, оно само вырвалось:

– Стометровку… пробежать… – и почувствовал, что улыбается, хотя щекам вдруг стало мокро.

Девочка, не удержавшись, быстро глянула на нижнюю часть койки. Хотела бы она не видеть! Говорили, что надежда еще есть, но за почти два года молчаливые взгляды врачей она выучилась читать лучше, чем произносимые вслух слова. И все же, тряхнув головой (стрижка у нее была совсем короткая), она улыбнулась. Уже не той столетней, пугающе-неживой улыбкой, а обычной, хотя и слабой:

– Пробежите. У вас получится. Точно.

Наклонилась – и осторожно, нежнее, чем касается падающий снег, обняла его, перемотанного бинтами, израненного, но – живого.

А потом бережно уложила на кровать – когда сознание, прояснившееся ненадолго, вновь окунулось в марево бреда. Ничего еще не кончилось, ничего…

Вокруг поднималась высокая трава. Он откуда-то знал, что именно здесь стоял когда-то Зуб дракона. Или думал, что знал. Место казалось совсем незнакомым. Тихим таким. Поля расстилались вокруг золотым ковром, как на картине какого-нибудь Шишкина. Только совсем рядом, посреди этого золота, там, где, наверное, когда-то стоял опорник, тянулась длинная овальная прогалина, светящаяся сочной зеленью. То ли озимые всходы, то ли просто трава. Он не очень ясно представлял себе график сельхозработ: если поля вокруг золотые – это осень? Тогда зелень вполне может оказаться озимыми всходами. Или, может, середина лета? Тогда… Неважно, все равно красиво.

И череда стройных пирамидальных тополей неподалеку – наверное, та самая лесополоса – тянутся к небу, шелестят под легким ветром. Словно никогда и не встречались со смертоносной сталью. И земля под золотым ковром словно забыла, как была изранена, перекорежена, напичкана мертвыми страшными железками, полита кровью… Или – и не была вовсе?

Здесь как будто никогда не было никаких боев. Сколько нужно земле, чтобы зарастить свои раны? Значит, здесь – далекое-далекое будущее? Или этот мирный пейзаж – вовсе вне времени?

Небо поднималось над ним высокое-высокое. И никакое не белесое – лазоревое, почти синее, как оперение волнистых попугайчиков. Не те, что зеленые, а такой вот небесной синевы. У них еще такие смешные пушистые белые щечки – точно как облачка. Там, высоко. И никаких беспилотников, только облачка. Смешные, как белые медвежата. Или, например, зайчики. Или перья ангельских крыльев…

Одно зацепилось за вышку сотовой связи, возле которой он лежал. Улыбнулся, подумал: «Молодец, Димыч, не зря диплом свой писал, наверное, ты эту вышку и ставил. А сейчас, наверное, ты там, в рощице пирамидальных тополей. И все там – и Димыч, и Шаповалов, и Макс, и Юлька, и… и Ольга. Даже, может, Борецкий – вот кого бы век не видать. Но леший с ним, с этим самовлюбленным болваном, главное – там Ольга. И надо подниматься и идти туда. Она ведь просила вернуться, она ждет».

Только спина, кажется, приросла к теплой земле, лежать бы и лежать, глядя в высокую синеву…

Нельзя. Ведь ждут же! Надо туда, в лесополосу. До нее всего-то сто метров. И никаких дронов, никакой арты, никаких пулеметов. Не надо ползти, не надо вжиматься в корявую израненную землю. Даже пригибаться не нужно… Всего-то и нужно – подняться. И сделать первый шаг…

– Годится, – неслышно сказал кто-то, похожий на сурового физрука.

* * *

– Ну… рискнул. По правилам, конечно, надо было выше брать, но парень-то молодой, ему жить да жить, а тут… да сам видишь. И ведь получилось же.