Жить. Любить. Верить

Вправо? Влево? Вперед? Назад? Ночью все изменилось, как будто из одних декораций его перетащили в другие.

Где располага, из которой он утром выдвинулся?

Где та Панасова Пасика, которую разглядывал с вершины холма?

Да и где, собственно, тот холм, с которого он наблюдал?

От Панасовой Пасики сейчас осталось лишь по-детски милое название – и гигантское пепелище.

Штурмовая группа, для которой Костя разведывал «тропку», ударила по обороняющим село укропам с тыла – и приготовленная засада их не спасла, ничего от той засады не осталось. И от Пасики тоже. Сколько ни рисуй стрелочек, какие ни разрабатывай планы, боевое столкновение – это хаос. Взятое село тут же начинает обрабатывать вражеская арта, потом враг прет в контратаку, стремясь вернуть контроль над удобным укрепом…

Кладбище. Тихое, мирное сельское кладбище. Именно сюда пришлось отступить нашим из разбитого села.

Тут и атаковали их укровские морпехи – воистину, где Панасова Пасика, и где то море? – но безуспешно, всук окружили, согнав в центр кладбища, и методично добивали. Контратака укропов захлебнулась. И тогда вражеская арта ударила уже по кладбищу. Пушки детям не игрушки. И вообще не игрушки. И не пушки, а РСЗО. Наши успели отступить, а позади взлетали к небу вырванные с корнем кресты и могильные плиты, скромные памятники из котельного железа, какие частенько ставили вместо крестов во времена Союза, метались диковинными вспугнутыми птицами, разлетались исторгнутые из земли истлевшие гробы…

Споткнувшись о корявый каменный обломок, Костя чуть не упал. Белый фарфоровый медальон выделялся на темном граните ярко, словно подсвеченный изнутри, но женщина с гладко зачесанными волосами глядела с него сурово. Под портретом ставят цифры и прочерк между ними… Но их не было, могильная плита раскололась прямо по датам рождения и смерти.

Небо уже посерело, звезды, такие яркие недавно, потускнели.

– Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звезды блещут… – неожиданно сам для себя прошептал Костя.

И удивился. Ночь, пусть и поблекшая, пусть и впустившая в себя первые капли предрассветных сумерек, и впрямь была на изумление тиха. Привычный осточертевший гул канонады – нет, не исчез, но – отодвинулся, что ли?

Если бы он поднялся на тот самый пригорок, а еще лучше – взлетел бы ввысь степным орлом или на худой конец филином, то понял бы: превращенная в пепелище Панасова Пасика осталась ничьей. Наши отступили на прежние позиции, но и нацики после захлебнувшейся контратаки откатились в тыл зализывать раны.

Ни нашим ни вашим. Серая зона.

Если бы.

И пригорок остался неведомо где, и уж тем более Костя не мог взлететь, озирая с высот обгоревшую землю.

Да он о том и не думал. И про угодивший под ноги осколок разбитого надгробья уже забыл. Это не имело значения. Властно заявила о себе вернувшаяся вдруг боль. И – жажда. Смертельная, немыслимая жажда. Фляга! Там еще половина должна оставаться!

Но фляги на бедре не было. Была кровь.

Все, что он мог, – это продолжать брести. Неведомо зачем, неведомо куда. Как зомби. Как заводная игрушка.

Бог весть, что попало под ногу – еще один осколок еще одного надгробия, покореженный крест или просто камень – но, споткнувшись, Костя не сумел удержать равновесия.

Упал.

И покатился куда-то вниз и вбок.

Не окоп, нет. И даже не развороченная могила. Воронка. Обычная, не особенно крупная воронка.

В другой момент, даже споткнувшись, даже покатившись вниз, он сгруппировался бы автоматически – но не сейчас. Так и рухнул бесформенным кулем.

И простреленное плечо, и обожженное тело, и окровавленная нога – все вспыхнуло болью.

Он застонал, скрипнув зубами и на мгновение зажмурившись.

Да, лишь на мгновение.

Ночь понемногу отступала, но на дне воронки еще клубилась тьма. И она зашевелилась.

* * *

Адреналин способен поднять полумертвого. Но и он не всесилен. В конце концов ресурсы организма просто заканчиваются.

И ты даже пальцем шевельнуть не в силах. В спину упираются какие-то обломки – может, доски вывернутого из земли гроба, может, обломки могильной плиты, но изменить странное положение полулежа-полусидя совершенно невозможно.

Ты ничего не можешь. Только смотреть. Смотреть, как из темноты поднимается…

ВРАГ!

Пожилой, почти старик, вэсэушная форма потертая, но нашивок, любимых тербатами и им подобными, немного – значит, регуляр. Нос торчит на вытянутом сухом лице, как птичий клюв, внешние углы глаз скошены вниз, делая лицо уныло-безнадежным. И рот такой же унылый, с такими же опущенными углами, и носогубные складки смотрятся ущельями. Падающие на лоб седые космы давно не стрижены и даже, кажется, не мыты. Весь облик не то что говорил – кричал: он, враг, старый, и всю жизнь не бумажки в кабинете перекладывал, а работал тяжело, до изнурения.

Когда вэсэушник усмехнулся – криво и непонятно, обнаружилось отсутствие половины зубов, да и оставшиеся выглядели как иллюстрация к слову «кариес» на сигаретной пачке. Костя мельком удивился и тут же удивился собственной способности удивляться: до того ли сейчас?

– Так-так, – покачал головой щербатый. – Хто тут у нас, чы нэ москалик?

Подошел ближе, присел на корточки – совсем рядом.

Костины пальцы слабо шевельнулись – пусть автомат и не стреляет, но пугануть им можно. Да и в качестве дубинки годится. Вот только руки – не годились. Слабая дрожь пальцев – все, на что он сейчас был способен.