Дивинаторы. Слепое пятно

Он сел.

— Кто-то его убивает, — сказал он вслух.

— Не кто-то, — сказала Таня. Он не заметил, когда она появилась. Она сидела на подлокотнике кресла и смотрела на него с жалостью, как на маленького. — Он не боится.

Алекс медленно выдохнул. Конечно. Тот, кто не боится грузовика на встречной. Кто стоит на причале над лужей бензина и не звонит в полицию. Кто сидит у камина с закрытой заслонкой.

Таня пропала. А Алекс вспомнил бумаги на столике у камина: серебряный щит, как на папке Кирилла. Он набрал Хака.

— Найди полис на Ремезова, — сказал он. — Компания со щитом на логотипе. И узнай, кто у них занимается особыми договорами.

— Нашел, — сказал Хак через двадцать минут. На этот раз он не шутил. — Жизнь Ремезова застрахована полгода назад. Сумма такая, что я сначала решил, будто ошибся нулем. Не ошибся. Выгодоприобретатель — не жена, не дети, а детский хоспис в его родном городе.

— А особые договоры?

— Как ты и думал. Кирилл. — Хак посмотрел на него с экрана с новым уважением. — Очень вежливый молодой человек. Наш «заказчик» — это страховая компания, Алекс. Которая не хочет платить. Задание пришло к нам через кого-то из своих, по договоренности. Налево.

Алекс молчал. Как обычно, дело в деньгах. Он всегда это подозревал — и всегда утешал себя тем, что подозревает зря.

— А если это самоубийство... — начал он.

— Если самоубийство, страховая не платит ничего. Если несчастный случай — платит все. — Хак развел руками. — Поэтому им и нужно, чтобы он не погиб. А если уж погибнет — чтобы было ясно, что сам на себя руки наложил.

Алекс отключился и, не давая себе передумать, переслал фотографию Ремезова Вере. Бывшая операционная медсестра ответила через минуту, одной строчкой: «Так выглядят после химии. Последняя стадия. Месяца два-три, не больше».

Все сходилось. Человек, которому осталось два месяца плохой жизни, решил уйти раньше. И уйти так, чтобы его деньги достались не страховой компании, а детям в хосписе. Дважды у него не получилось. Дважды ему помешал Алекс.

А в третий раз?

Алекс закрыл глаза. Дом, камин, ночь. Угли. Стакан на столике. За окном — темнота, в которой угадывались мокрые ветки, а на подоконнике — букет сирени в вазе. Свежей, только что срезанной. Сирень отцветала. В городе она уже облетела. За городом держалась дольше, но и там последние дни. Значит — сегодня. Самое позднее завтра.

— Миша! — крикнул Алекс. — Машину. Сейчас же.

Михаил гнал так, как не гнал никогда. Алекс знал, что это опасно: после сильного предсказания в машину нельзя, хаос может догнать на любом повороте. Но предсказание было сделано вчера, а ехать нужно было сегодня. Михаил это понимал. Он вцепился в руль и смотрел на дорогу так, будто собирался взглядом отодвигать встречные машины.

Дважды у них на глазах вылетали из-под колес чужие колпаки. Один раз на трассу выскочил лось — и замер на обочине, провожая их взглядом. Михаил даже не притормозил. Алекс сидел, вжавшись в кресло, и держал в кармане лимон, не решаясь надкусить. Пахло лимоном и бензином.

Поселок спал. Дом Ремезова стоял в глубине участка, за высоким забором. Ворота были открыты. Свет в окнах не горел — только в гостиной, за шторами, теплилось слабое оранжевое пятно. Угли.

Михаил вошел первым, прижимая к лицу мокрый платок. Алекс остался на крыльце, как ему было велено. Он слышал, как внутри Михаил распахивает окна — одно, другое, третье. Тяжелые шаги по деревянному полу. Скрип кресла. Тишина.

Потом Михаил вышел на крыльцо и покачал головой. Алекс вошел. В гостиной было тепло и пахло дымом. Ремезов сидел в кресле у камина, укрытый пледом, как на картинке. Глаза закрыты. Лицо спокойное — такое же спокойное, как у моста, когда грузовик обдал его брызгами. На подоконнике стояла сирень. На столике — стакан, бутылка, какие-то бумаги. И конверт.

На конверте было написано: «Тому, кто найдет».

Алекс взял его. Конверт был не заклеен. Внутри лежал один лист, исписанный ровным, аккуратным почерком.

«Я болен. Врачи дают мне два месяца, и это будут плохие месяцы. Я не хочу их. Мою жизнь застраховали, деньги получит хоспис — если моя смерть будет несчастным случаем. Поэтому прошу: пусть это будет несчастный случай. Я пытался дважды. Кто-то мне мешает, я не знаю зачем. Если это ты — пожалуйста, не мешай в третий раз. Б. Р.».

На каминной полке звякнула кочерга. Подпрыгнула на крюке, сорвалась и полетела в сторону Алекса. Михаил поймал ее на лету, не глядя, и поставил к стене.

— Миша, — тихо сказал Алекс. — Ты ничего не видел.

— Я ничего не видел, — ровно ответил Михаил.

Алекс сложил лист вчетверо и сунул во внутренний карман. Конверт он бросил в камин, на угли. Бумага потемнела, свернулась и вспыхнула коротким желтым огнем.

За воротами хлопнула дверца машины. По дорожке быстрым шагом шел Кирилл. Без пальто, в одной рубашке — видно, его подняли с постели.

Михаил встал в дверях гостиной. Он был огромный, и в дверях его стало как-то особенно много.

— Не входите, — сказал он. — Угарный газ. Еще не выветрился.

Кирилл остановился. Посмотрел на Михаила, потом мимо него — на кресло у камина. Лицо его ничего не выражало.

— Вы опоздали, — сказал он Алексу.

— Опоздал.

— Это несчастный случай? — Кирилл смотрел прямо на него. Вежливо. Внимательно. — Вы же у нас специалист. Скажите: он сам?

Алекс почувствовал, как в кармане шуршит сложенный лист. Как будто живой.

— Заслонка, — сказал он. — Задвинул по привычке, не подумал, что дрова еще горят. Выпил, заснул. Обычный несчастный случай. С катером я, видимо, ошибся. Там тоже было не то, что я думал.

— Вы уверены?

Слово уже было наготове. Слово, которое Алекс ненавидел больше всех слов на свете.

— Точно, — сказал он.

В кабинете было тихо. Алекс сидел за столом, не включая ни радио, ни компьютер. Лист бумаги лежал перед ним. Он прочитал его еще раз. Потом еще.

Отчет нужно было писать. Шеф ждал. Страховая ждала. Хоспис ничего не ждал — он не знал, что ему полагается.

— Плохо получилось, — сказала Таня.

Она стояла у мягкой стены, сложив руки за спиной, и смотрела не на него, а на лист.

— Почему плохо? Деньги получат дети.

— Он хотел уйти два раза. А ты его два раза вернул.

— Я не знал.

— Ты

видел

, — сказала Таня. — Ты всегда

видишь

. Просто не всегда видишь то, что надо.

Он хотел ответить, но в дверь постучали. Таня исчезла. Вошла Анна Владимировна с подносом — сок, сочники, как всегда. Поставила поднос на стол, рядом с листом. Не могла не увидеть, что там написано. Наверняка и не читая знала — она слышала все, что происходило в его кабинете. Включая его разговоры с пустотой.

— Ремезов, — сказал Алекс, ни к кому не обращаясь. — Он знал, что умрет. Ему оставалось два месяца. Он сам все выбрал — где, как, когда. Три раза выбирал. А я три раза

видел

и два раза ему мешал.

Анна Владимировна выпрямилась. Лицо у нее стало жестким, почти незнакомым.

— А вы ему хотя бы надежду оставили? — спросила она.

Алекс поднял голову.

— Какую надежду? Он умирал.

— Вот именно, — сказала Анна Владимировна. Забрала пустой стакан, который стоял тут со вчерашнего дня, и вышла, аккуратно притворив за собой дверь.

Алекс долго смотрел ей вслед. Потом сложил лист, убрал в ящик стола и открыл чат.

Alex:

Ремезов. Несчастный случай, угарный газ. Опоздал. С катером ошибся.

Boss:

Страховая недовольна.

Alex:

Страховая? Я думал, у нас заказчик.

Шеф долго не отвечал. Потом в чате появилась одна строчка:

Boss:

Пиши отчет.

Глава 5 Мелочи

Городок «Конторы» просыпался рано. В шесть утра по периметру проходил первый обход: двое охранников с собакой, неторопливо, вдоль высокого забора с камерами через каждые двадцать метров. В половине седьмого открывался магазин у проходной. Продавщица, полная добродушная Зинаида, заказывала лимоны отдельной коробкой — специально для Алекса. Сначала она думала, что он делает из них настойку. Потом — что у него какая-то болезнь. Потом перестала думать и просто заказывала.

— Опять кило? — спрашивала она, и Алекс кивал.

— И как вы их едите, не морщитесь?

— Морщусь, — честно отвечал Алекс. — В этом весь смысл.

Квартира у него была двухкомнатная, светлая, с видом на сосны. Никаких привинченных столов, никаких мягких стен. Дома Алекс не

смотрел

. Это было его единственное правило, и он соблюдал его строже, чем все правила «Конторы». Дома он варил кофе, слушал радио и читал книжки, в которых никто ничего не предсказывал. Иногда это помогало.

Ремезова похоронили в конце мая. Страховая компания выплатила деньги хоспису, сквозь зубы и с проверками, но выплатила. Кирилл больше не звонил. Записка лежала в ящике стола в кабинете, и Алекс туда не заглядывал. Вопрос Анны Владимировны — «А вы ему хотя бы надежду оставили?» — он тоже старался не вспоминать.

Мальчик появился в среду, за завтраком. Алекс ничего не

искал

. Он сидел на кухне, пил кофе и листал рассылку аналитического отдела. Рассылку он обычно не читал, но эта была короткая. Несколько дивинаторов независимо друг от друга сообщали о «слепом пятне» в наукограде на Волге. Там строили ускоритель — огромное кольцо из сверхпроводящих магнитов, сделанных тут же, на собственной фабрике, и большой детектор. Где-то в обозримом будущем там готовили первый сеанс столкновений. Что случится при этом сеансе, не

видел

никто. Просто пятно. Клубок. Аналитики просили всех, кто может, «обратить внимание».

Алекс хмыкнул. Обратить внимание он не мог. Он и на неделю вперед

видел

с трудом, а тут — месяцы. Пусть смотрят те, кто постарше.

И тут картинка ударила его, как пощечина. Мальчик лет четырех, в красной курточке. Стоит на краю старого карьера, заросшего ивняком, и смотрит вниз, на воду. Вода черная. Мальчик делает шаг вперед.

Кофе выплеснулся из чашки на стол. Алекс сидел, вцепившись в край столешницы, и пытался понять, где это. Ивняк. Ржавая табличка «Купание запрещено». За карьером — трубы котельной, красно-белые, полосатые. Солнце низко, длинные тени. Сегодня вечером.

Он позвонил Стоймову. Тот выслушал молча, только один раз переспросил: «Курточка красная?» — и сказал: «Принято». Через два часа полиция нашла карьер с полосатыми трубами — на окраине соседнего района.

А в пять вечера Алекс поехал туда сам.

— Ты сделал прогноз, — сказал Михаил, уже заводя мотор. — Тебе туда нельзя. Сам знаешь.

— Знаю. Встанем за квадратом. Я хочу видеть, как это кончится. Глазами.

Они остановились на пригорке, метрах в трехстах. Отсюда карьер был как на ладони: черная вода, ивняк, ржавая табличка и под ней — участковый, скучавший там с половины пятого. Солнце садилось, тени вытягивались. Алекс стоял у машины, сунув руки в карманы, и чувствовал, как что-то тянет его вниз, к воде. Хаос на подходе. Знак, что он не ошибся.

Мальчик в красной курточке вышел из кустов без двадцати семь. Он сбежал от бабушки из парка и шел к воде деловито, как взрослый. Участковый поднялся, отряхнул брюки и пошел ему навстречу. Мальчик остановился, посмотрел на воду, на полицейского — и протянул ему руку.

Над головой Алекса треснула ветка старой ивы. Михаил шагнул под нее и принял на плечо, даже не поморщившись.

— Насмотрелся? — спросил он.

— Насмотрелся, — сказал Алекс. — Поехали.

Настоящий хаос пришел к ночи. Чайник на кухне Алекса, который он с утра так и не включал, сорвался с подставки и улетел в стену. Дома Алекс не

смотрел

— но хаосу было все равно, где он работает.

Про газ лучше всего рассказывает журнал диктовок Анны Владимировны. Она записывала все — даже то, о чем ее не просили.

«Пятница, десять двенадцать. А. К. читал рассылку о слепом пятне у ускорителя (подтвердили еще двое). Сказал вслух: „Может, все-таки попробовать?“ Через минуту — диктовка: „Пятиэтажка. Кухня. Старуха в халате, кастрюля, газ шипит, не горит. Ушла за спичками, забыла, сидит у телевизора. Холодильник щелкает...“ Обрыв. Из кабинета — скрип стола, мягкий удар о стену».

«Десять четырнадцать. Передано Хаку: ковер на стене, вид из окна, газета с телепрограммой».

«Десять пятьдесят одна. Хак: адрес установлен. Аварийная служба выехала».

«Одиннадцать двадцать. Газ перекрыт. Жилицу отругали. Плачет, не понимает, кто вызвал».

«Восемнадцать сорок. А. К. уехал домой. Михаил по телефону: в машине заглохло радио, сами включились дворники, отвалилось зеркало заднего вида. Все целы».

Первую запись Анна Владимировна потом подчеркнула карандашом. Сама не знала зачем.

Третий раз случился во вторник. Пришла новая рассылка: пятно у ускорителя подтвердили уже семеро. Алекс дочитал до конца, отложил планшет и закрыл глаза — на этот раз всерьез, без «ради любопытства». Волга, кольцо, клубок... И в ту же секунду под веками вспыхнул цех. Мостовой кран несет бетонную плиту. Под краном — рабочий в оранжевой каске, молодой, курит украдкой. Трос лопается.

«Третий раз, — успел подумать Алекс, хватая телефон. — Третий раз — стоит мне собраться туда».

Это было в Подмосковье, на заводе железобетонных изделий. Позвонили главному инженеру. Главный инженер сначала долго не мог понять, кто ему звонит и откуда знают про трос, а потом сам полез на кран. Трос оказался надорван — одна прядь из шести держалась на честном слове.

Федор поехал на завод вместе с представителем Службы — Николаич решил, что ему полезно. Вернулся вечером, коротко доложил: трос заменили, рабочего с сигаретой отправили в курилку, где ему и место. А когда Федор уходил из цеха, сверху сорвался болт размером с кулак. Федор отступил на полшага, не поднимая головы. Болт ударил в бетон там, где он только что стоял.

— Это ваше, — сказал Федор Алексу. Без упрека — так возвращают забытую вещь.

— Мое, — согласился Алекс.

В тот же вечер пневмолифт, поднимавший Алекса из гаража в кабинет, застрял между этажами. Алекс просидел в узкой капсуле сорок минут, слушая, как снаружи ругаются техники. Наверное, со стороны это было даже смешно.

Ему было не смешно. Мальчик, старуха, рабочий. Три человека. Хорошее дело — спасать людей, которые никогда не узнают, что их спасли. Это лучше, чем спасать политиков и страховые компании. Только после этих спасений Алексу было не по себе.

Он сидел в кабинете, закинув ноги на стол, и перебирал картинки, как перебирают фотографии. Все три были яркими. Даже слишком. Он и раньше

видел

срочное — кто-то падает, кто-то тонет. Но обычно такие картинки приходили мутными, дергаными, их приходилось вытягивать по кусочку. А эти — как на рекламном щите. Мальчик в красной курточке, ярко-красной. Полосатые трубы. Ковер на стене, каждый узор. Как будто кто-то нарочно выбирал, что ему показать. И каждый раз — срочно. Сегодня вечером, через час, завтра утром. Некогда думать, некогда проверять. Хватай телефон и звони. А пока звонишь — забываешь, на что ты смотрел до этого.

Совпадение, конечно. Ускоритель он все равно бы не

увидел

, слишком далеко. Но ощущение не уходило: его отвлекали. Кто-то подсовывал ему под нос яркие картинки — смотри сюда, тут человек тонет, — чтобы он не смотрел туда.

Он закрыл глаза. Не для того, чтобы

видеть

. Просто прислушаться. И почувствовал. Это было похоже на то, что он чувствовал в зале Николаича, среди кандидатов. Чужой взгляд в затылок. Только там было четыре взгляда — легких, рассеянных, как сквозняк. А этот был один. Тяжелый. Спокойный. Терпеливый. Он не давил, не угрожал — просто был. Где-то совсем рядом. Или очень далеко. Алекс не мог понять.

Он попытался

посмотреть

на него — и не

увидел

ничего. Ни тумана, ни картинки. Гладкое место. Алекс открыл глаза. Ничего не скрипнуло и не сдвинулось: когда нечего

видеть

, хаосу не на что отвечать.

«Сильнее меня, — подумал он. — Намного сильнее. Иначе я бы его хоть как-то

видел

».

Вечером он написал шефу. Долго подбирал слова, стирал, начинал снова.

Alex:

Последние три дела — мальчик, газ, кран. Вам не кажется, что их многовато?

Boss:

Ты спас трех человек. Это плохо?

Alex:

Это хорошо. Но после каждого такого дела меня накрывает хаосом, как после большого. Чайник, лифт, болты. Слишком много хаоса для таких мелочей.

Boss:

Хаос не выбирает. Ты знаешь.

Alex:

Знаю. А если хаос не мой?

Шеф долго не отвечал. Алекс смотрел на мигающий курсор и вспоминал то, что знал с первых дней в «Конторе», но о чем старался не думать. Сильный дивинатор может работать через слабых, и тогда его хаос достается им. Громоотводы — так это называли между собой. Никто в команде ни разу не

видел

шефа. Значит, шеф сильнее их всех.

А кто громоотвод у шефа?

Boss:

Хаос всегда твой, если ты сделал предсказание. Отдыхай. Завтра будет работа.

Алекс поехал домой. Михаил вел машину ровно, радио играло что-то без слов. На проходной охранник с собакой кивнул им, как кивал каждый вечер. Магазин уже закрылся, но Зинаида оставила для него пакет с лимонами у охранника — знала, что он заедет.

Дома он не

смотрел

. Сварил кофе, сел у окна с видом на сосны и надкусил лимон. Где-то на краю сознания все еще стоял тот, чужой. Смотрел. Не мешал. Ждал. Алекс подумал о наукограде на Волге, о кольце из магнитов, о слепом пятне, на которое смотрят все, кроме него. Подумал — и не стал смотреть. Слишком далеко. И правило.

Взгляд в затылок медленно растаял.

Глава 6 Рейс над океаном

Июнь пришел сразу, без разгона, — жарой. Охранники на проходной сменили куртки на рубашки с коротким рукавом, Зинаида выставила у магазина холодильник с мороженым. Алекс ходил в свитере. Михаил был непреклонен: свитер — защита от травм, а не от холода, и никакая жара этого не отменяет. Алекс потел, ворчал и ел лимоны.

Самолет пришел к нему ночью. Дома. Это было против правил — дома он не

смотрел

. Но будущее не спрашивает разрешения. Оно просто пришло во сне, и Алекс не сразу понял, что это не сон.

Солнце. Очень яркое, низкое, бьет в иллюминатор так, что больно глазам. Внизу, далеко внизу, — вода. Не море — океан: синий, бескрайний, без единого островка, только мелкая рябь, как на старом стекле. Крыло. На крыле — двигатель, огромный, круглый. Из двигателя вырывается короткий язык пламени, потом клуб черного дыма. И — тишина. Не полная, второй двигатель еще гудит, но в салоне вдруг становится так тихо, что слышно, как плачет ребенок.

Салон. Два прохода, длинные ряды кресел. Обивка темно-синяя, с оранжевой полосой на подголовниках. Сверху падают кислородные маски, раскачиваются на гофрированных трубках. Женщина в форме бортпроводницы идет по проходу, держась за спинки кресел, и что-то говорит — спокойно, с улыбкой, но улыбка у нее неживая. Девочка у иллюминатора прижимает к себе игрушку. Мужчина в соседнем кресле крестится.

Лайнер наклоняется. Вода в иллюминаторе становится ближе. Ближе...

Алекс проснулся на полу. Стакан с водой, стоявший на тумбочке, лежал в другом конце комнаты, разбитый. Шторы были сорваны с карниза. Будильник показывал четыре утра. Он долго сидел на полу, обхватив колени. Потом встал, нашел на кухне лимон и надкусил прямо с кожурой.

— Авиакомпанию мы знаем, — сказал Хак. Он был бледный, лохматее обычного и, кажется, не спал. — Синие кресла с оранжевой полосой — это их фирменная обивка, на всех широкофюзеляжных бортах. Два прохода — значит, дальнемагистральный. Океан — значит, летит далеко. Мальдивы, Сейшелы, Куба, Доминикана, Таиланд... По летнему расписанию у них таких рейсов двадцать с чем-то. В неделю.

— А какой из них?

— Это

ты

мне скажи.

Алекс закрыл глаза. Самолет был в голове, весь целиком, — как будто он сам сидел в том салоне. Но номер рейса на двери кабины ему не показали. Бортовой номер на хвосте — тоже. Он

видел

людей. Девочку с игрушкой. Мужчину, который крестился. Улыбку бортпроводницы. Он всегда

видел

людей —

видел

то, что для него было важно. А то, что было важно для Хака, — цифры, номера, даты, — ускользало, как вода сквозь пальцы.

— Не

вижу

, — сказал он.

— Тогда двадцать два рейса, — сказал Хак. — В неделю. Пока не увидишь.

Стоймов выслушал его по телефону и помолчал секунд десять. Для Стоймова это было очень долго.

— Самолет, — наконец сказал он. — Над океаном. Двигатель. Неизвестно какой, неизвестно когда.

— Известно чей.

— Это уже кое-что, — согласился майор. — Ты уверен?

Алекс стиснул зубы. По крайней мере, на этот раз Стоймов не сказал «точно».

— Уверен, что это будет. Не уверен когда.

— Принято. Свяжусь с ними.

Связался. Через день Алексу переслали ответ — вежливый, обстоятельный, на фирменном бланке. Директор по безопасности полетов благодарил Службу за бдительность и сообщал, что вся техника авиакомпании проходит регулярное обслуживание в полном соответствии с требованиями. Внеплановая проверка двигателей на всех дальнемагистральных бортах проведена. Неисправностей не выявлено. Отменить двадцать два рейса в разгар сезона на основании, цитата, «информации неустановленного характера» не представляется возможным.

— Отмахнулись, — сказал Хак.

— Они проверили двигатели, — сказал Алекс.

— Проверили и ничего не нашли. Может, нечего находить?

Алекс закрыл глаза и

посмотрел

. Солнце, океан, двигатель, черный дым. Девочка с игрушкой. Картинка не побледнела ни на волос. Мост и катер Ремезова рассыпались, как только о них узнали те, кто мог что-то сделать. Если картинка не бледнеет — значит, сделали не то. Или не там. Проверили двигатели — но не тот двигатель, или не так, или не на том самолете.

Мелкие картинки посыпались в тот же день. Как будто кто-то перевернул над ним мешок. Велосипедист на перекрестке у рынка, автобус, поворачивающий направо. Пожилой мужчина на дачном участке, лестница, прислоненная к яблоне. Девушка на остановке, с телефоном, не смотрит на дорогу. Подросток на крыше девятиэтажки, у самого края, с телефоном на вытянутой руке — фотографирует себя на фоне заката.

Яркие. Срочные. Каждая — через час, к вечеру, завтра утром. Каждая — как удар локтем в бок: смотри сюда, сюда, тут человек погибнет, звони, спасай! Еще неделю назад Алекс бросился бы звонить. Он и сейчас потянулся к телефону — рука сама потянулась. Остановился.

Самолет. Двадцать два рейса. Сотни людей. Если он сейчас начнет разбираться с велосипедистом, потом с лестницей, потом с остановкой, — до самолета он не доберется. Ни сегодня, ни завтра. А самолет не будет ждать.

Он нажал кнопку вызова.

— Анна Владимировна. Запишите, пожалуйста. Перекресток у рынка, утро, велосипедист и автобус. Дача, лестница у яблони, пожилой мужчина. Остановка, девушка с телефоном. Крыша девятиэтажки, подросток, закат. Передайте Стоймову, пусть передаст кому положено. Подробнее не будет.

— Записала, — сказала Анна Владимировна. Помолчала и добавила: — Вы уверены, что так нужно?

— Нет, — честно сказал Алекс. — Но так нужно.

Он отпустил кнопку и закрыл глаза. Самолет. Солнце, океан, девочка... Новая картинка ударила поверх, яркая, как вспышка. Подросток на крыше. Закат. Край. Нога соскальзывает...

— Нет, — сказал Алекс вслух. — Я тебе сказал — нет.

Он не знал, кому это говорит. Картинка мигнула и погасла. И тут он почувствовал его. Того, тяжелого и спокойного. Он был рядом — ближе, чем в прошлый раз. И на этот раз он не просто смотрел. Он давил. Не грубо — настойчиво, как давит рука на плечо: сядь, не туда смотришь. Стол под локтями Алекса заскрипел. Свитер, висевший на спинке кресла, поднялся в воздух, повисел и медленно опустился на пол.

Алекс сидел, вцепившись в край стола, и смотрел в одну точку. В самолет. В девочку с игрушкой. Он не знал, сколько это длилось — минуту, десять. Потом давление ослабло. Не исчезло — отступило. Как будто тот, кто давил, понял, что сегодня его не переупрямить. И решил подождать.

Велосипедиста на перекрестке спасли: патрульная машина стояла там с утра, и автобус поворачивал медленно. Девушку на остановке тоже — ей просто позвонили с незнакомого номера и спросили, который час. Старика на даче не нашли: дач с яблонями в области оказалось слишком много. Но ничего не случилось — лестница простояла у яблони все лето, и никто с нее не упал. Может, картинка была неправильная. А может, старик просто передумал собирать яблоки в тот день.