Петляющая любовь

Но стоило ей опустить взгляд на собственное запястье, как улыбка сошла с её губ. На внутренней стороне руки, там, где к коже прилегала треснувшая пластина чёрного обсидиана, алел свежий, узкий след ожога.

Пальцы Ювана замерли. Его лицо мгновенно потеряло всякую мягкость; скулы напряглись, а в янтарных глазах полыхнула тёмная, глухая боль, которую он даже не попытался скрыть за шуткой.

Не говоря ни слова, он взял со стола баночку с прохладной заживляющей мазью на травах, набрал немного на кончик пальца и осторожно, с такой бережной нежностью, словно прикасался к живому крылу бабочки, провёл по обожжённой полоске кожи на её пульсе.

От этого прикосновения Эсма вдруг смешалась. Нахальная ирония, которой она легко отбивалась от баронессы Агаты, лорда Малкома и самого герцога, почему-то застревала в горле, когда Юван смотрел на неё вот так — молча, близко, склонив русую голову над её ладонью.

— Пустяки, — торопливо сказала она, пытаясь освободить руку, но Юван не разжал пальцев, удерживая её запястье в своей ладони. — Камень просто перегрелся в каминном зале, когда у Дариана начался выброс.

— Камень перегрелся не только от его выброса, Эсма, — тихо и очень серьёзно произнёс Юван, поднимая на неё глаза. — Браслеты Лунного Затвора настроены на твой пульс. Они дают трещину изнутри только тогда, когда ты сама впускаешь в кровь азарт и тянешься к чужому эфиру. Зачем ты вступила с ним в спор сегодня днём? Тебе нужно было просто промолчать за спиной сестры.

— Он унизил Эму при всех! — вспыхнула Эсма, и изумрудные искры вокруг её плеч упруго натянулись. — Он вытер руку салфеткой после её прикосновения, словно она подала ему грязную тряпку, хотя секунду назад только её ладонь спасла его от удушья! Ты хотел, чтобы я стояла у порога и кротко хлопала ресницами, пока этот высокомерный сноб вытирает ноги о мою сестру?!

— Я хочу, чтобы ты осталась жива, — ровно ответил Юван, не повышая голоса, и именно от этой тихой прямоты внутри у Эсмы всё сжалось. — И чтобы ты не врала хотя бы мне. Ты защищала Эму — да. Но когда ты заговорила с ним о клинках и ножнах, ты хотела, чтобы он увидел тебя.

Эсма резко выдернула руку из его пальцев и встала с табурета, отходя к краю верстака, где на подставках лежали старые архивные свитки.

— Ты слишком долго сидел среди своих линз и кристаллов, Юван, — холодно бросила она, поворачиваясь к нему спиной и делая вид, что изучает чертёж на столе. — Единственное, чего я хочу от герцога Рейна, — это чтобы он подписал брачный контракт, сделал Эму полноправной хозяйкой Вальдхорна и не издох от собственного проклятия прежде, чем высохнут чернила. Кстати, об этом. Ты писал в записке, что Печать на нём — рукотворная. Откуда ты это знаешь?

Юван несколько секунд молча смотрел на её прямую, упрямую спину. Затем тихо вздохнул, принимая правила её игры, и подошёл к соседнему столу, где под стеклянным колпаком лежал почерневший, сплющенный кусок серебряной оправы.

— Три дня назад мейстер Корнелиус пытался наложить на грудь Дариана сдерживающий рунный контур по старым чертежам Коллегии, — заговорил Юван уже дельным, сосредоточенным тоном мастера. — Контур разорвало за полминуты — видишь, во что превратилось серебро? Но пока металл плавился, на нём отпечатался обратный слепок чар. Посмотри сюда своим зрением, Эсма. Обычный целитель видит здесь только хаотичный ожог. А что видишь ты?

Эсма наклонилась над стеклянным колпаком, прищурившись и отпуская на волю своё тонкое восприятие Плетельщицы.

На первый взгляд оплавленный металл казался мёртвым. Но стоило ей сосредоточиться, как над почерневшим серебром проступил призрачный, едва различимый геометрический узор — сложнейшая многослойная петля из перекрученных багровых и чёрных нитей, завязанных в тугой, самозатягивающийся узел.

Эсма медленно выпрямилась. Лицо её стало серьёзным.

— Вывернутый Резонанс, — прошептала она, узнавая запретное плетение, о котором в закрытых трактатах писали лишь вскользь. — Чара не выжигает его снаружи. Она привязана к его собственному магическому ядру и к Сердцу Источника под замком. Каждый раз, когда рядом с ним звучит чужая ворожба, этот узел принимает её за топливо и затягивает петлю туже, заставляя собственный дар Дариана сжигать его изнутри.

— Именно, — кивнул Юван, доставая из-под сукна новую пару браслетов из более толстого, матового серебра с двойными пластинами обсидиана и укладывая их перед ней. — И самое скверное не это. Такой узел невозможно набросить издалека или в бою. Чтобы привязать «Печать Выгорания» к крови герцога и к подземному разлому, тот, кто это сделал, должен был иметь прямой доступ к родовому алтарю Вальдхорна.

Эсма медленно подняла глаза на артефактора. В мерном тиканье башенных часов над их головами её мысль сложилась в чёткую, ледяную картину.

— Доступ к родовому алтарю имеют только кровные Рейны и невеста, с которой обменялись малым кольцом помолвки, — произнесла она. — Леди Селестина Морган и лорд Малком Вейн. Бывшая невеста, чью гордыню растоптали отказом, и заботливый дядюшка, который ждёт не дождётся регентской печати.

— И это ещё не всё, — Юван взял новые браслеты и, снова подойдя к Эсме, застегнул тяжёлое холодное серебро на её запястьях; на этот раз затвор щёлкнул глухо и надёжно, мгновенно гася изумрудное свечение вокруг её рук. — Узел подпитывают прямо сейчас, изнутри замка. Кто-то в Вальдхорне регулярно сбрасывает в Источник резонирующие кристаллы, чтобы приступы учащались. Если мы попытаемся рассечь эту Печать обычным контрзаклинанием, она просто проглотит наш удар и сожжёт сердце Дариана за один миг.

— Значит, мне нужно найти первичные хроники Источника и схему самого плетения, — глаза Эсмы загорелись тем самым холодным, неудержимым огнём охотника, который Юван знал и любил в ней больше всего — и которого больше всего боялся. — Где хранятся старые гримуары рода Рейн?

— В Верхней Библиотеке, на третьем ярусе Северного крыла, — ответил Юван, нахмурившись. — Но ночью туда не ходят даже стражники Гаррета. Это территория самого герцога: когда приступы не дают ему спать, он бродит там до самого утра. Не смей соваться туда ночью, Эсма. Я сам перепишу для тебя нужные каталоги днём, через мейстера Корнелиуса.