Петляющая любовь

— О клинках я знаю достаточно, леди... Эсмеральда, — произнёс он медленно, пробуя её имя на вкус, словно терпкое северное вино. — И первое правило гласит: в ножнах, украшенных для парада, редко прячут настоящую сталь. Вы свободны. Все. Малком, распорядись разместить гостей в Южном гостевом крыле. К ужину я жду леди Эмеральду.

Он развернулся к камину, давая понять, что аудиенция окончена.

Когда тяжёлые двери зала закрылись за их спинами и процессия двинулась обратно по длинной галерее со свечами, баронесса Агата зашипела на старшую племянницу коршуном, едва они отстали от шагающего впереди лорда Вейна:

— Ты рехнулась, негодная девчонка?! Дерзить герцогу Рейну в первую же минуту! Да если бы Эмеральда не сняла его приступ своими ручками, мы бы уже летели с этого утёса обратно в снег!

— Его светлость запомнил нас обеих, тётушка, — сухо отозвалась Эсма, не глядя на баронессу. — А с людьми его породы нет ничего опаснее, чем слиться с обоями.

Она придержала шаг, пропуская вперёд пыхтящую Агату, и взяла под локоть Эму. Пальцы младшей сестры были ледяными, но, когда Эсма заглянула ей в лицо, она с удивлением увидела, что Эма не плачет. Девушка шла, прижимая к груди скомканную митенку, и смотрела перед собой туманным, заворожённым взглядом.

— Эма, — тихо позвала Эсма, наклоняясь к её уху. — Прости меня. Он грубый, заносчивый дикарь, избалованный властью. Если ты не хочешь оставаться здесь...

— Что ты, Эсма! — горячо, прерывистым шёпотом перебила её младшая сестра, и её пальцы крепко сжали запястье Эсмы прямо поверх спрятанного браслета. — Ты видела его глаза, когда боль ушла? Он вовсе не злой... он просто измучен так, что больше никому не верит! Когда я коснулась его руки, мне показалось, будто внутри него гаснет огромный чёрный костёр. Это я сама виновата — растерялась, наговорила глупостей из старой книжки, вот он и подумал, что я пустая кукла... Ох, Эсма, если бы я только умела говорить так умно и смело, как ты!

Эсма остановилась посреди каменного перехода, глядя в сияющие, полные беззащитной нежности глаза сестры. Эма не шутила и не утешала себя — она действительно влюбилась в этого мрачного человека со шрамами выгорания на шее. Влюбилась с той тихой, пугающей обречённостью, с какой южные цветы тянутся к первому весеннему солнцу, не зная, что за ним ударит мороз.

Позади них раздались неторопливые шаги. Юван, замыкавший шествие, поравнялся с сёстрами под сводом стрельчатой арки, пока лорд Малком и баронесса Агата сворачивали на лестницу гостевого крыла.

— Вы обронили перчатку у дверей каминного зала, леди Эсмеральда, — негромко произнёс артефактор, протягивая Эсме вовсе не перчатку, а сложенный вчетверо узкий листок плотной чертёжной бумаги.

Его взгляд скользнул по разрумянившемуся, взволнованному лицу Эмы и задержался на ней с неожиданной, бережной теплотой и лёгкой грустью.

— В Вальдхорне сквозняки гуляют по всем переходам, леди Эмеральда, — мягко добавил он, обращаясь к младшей сестре совсем иным, тёплым и спокойным тоном, в котором не было ни капли придворного холода. — Но если свернуть из южной галереи к Часовой башне, там есть старая зимняя оранжерея над тёплым разломом. Там не бывает ветра, и даже в октябре цветут белые первоцветы. Если захотите перевести дух от наших угрюмых стен — загляните туда до заката.

Эма удивлённо подняла на него ресницы и впервые за весь день улыбнулась без страха и заученного жеманства — тихо, благодарно и светло.

— Спасибо вам, мейстер Юван. Я непременно найду её.

Когда младшая сестра поспешила вверх по ступеням на оклик нетерпеливой тётушки, Юван на секунду задержался рядом с Эсмой. Его тонкие пальцы с едва заметными следами серебряного припоя у ногтей легко, почти невесомо коснулись её запястья сквозь ткань рукава — и Эсма почувствовала, как сквозь замшу проступает сухой жар треснувшего изнутри камня.

— Левый обсидиан дал трещину ещё в дверях, Эсма, — очень тихо, одними губами сказал он, и в его янтарных глазах не осталось ни тени улыбки. — Проклятие на герцоге — не природный откат Источника. Это рукотворная «Печать Выгорания», сплетённая на крови и вывернутом резонансе. И если ты вздумаешь снова играть с ним в гляделки, к полуночи серебро расплавится прямо на твоей коже.

— Значит, к полуночи тебе придётся выковать мне новое, — так же тихо ответила Эсма, пряча его записку в рукав и глядя вслед удаляющейся фигурке сестры. Пальцы её другой руки легли на холодную грань изумрудной камеи у ворота. — Жди меня в мастерской после отбоя, Юван. А за ужином его светлость услышит от своей невесты совсем другие слова.

Глава 2. Нить шёпота

В Малой трапезной Северного крыла пахло жареным вересковым мясом, старым дубом и холодным воском. Высокие стрельчатые окна выходили на внутренний обрыв, и сквозь тяжёлое свинцовое переплетение стёкол было видно, как внизу, в черноте ущелья, глухо ворочается под ледяной коркой горное озеро.

Эсма сидела на три кресла левее младшей сестры, у самого края длинного стола из мореного дуба, где свет жирандолей почти тонул в глубоких тенях гобеленов. По законам придворного чина сопровождающей родственнице без собственного титула полагалось место у нижнего конца, рядом с домашним архивариусом или младшим секретарём, и сегодня это правило играло Эсме на руку. Отсюда она видела весь стол как на ладони: сутулую, замершую в подобострастном поклоне спину писца Титуса у буфета, грузный профиль баронессы Агаты в лиловом чепце, невозмутимую седую голову лорда Малкома Вейна — и пустующее резное кресло во главе стола.

Перед самой Эмой стоял кубок с нетронутой ключевой водой. На её груди, в ложбинке у выреза светло-голубого бархатного платья, тускло поблёскивала старинная камея из дикого зелёного кварца.

Пальцы Эсмы под столом лежали на складках её собственной тёмной юбки, а большим пальцем правой руки она легко, почти неощутимо поглаживала гранёный ободок второй такой же броши, скрытой под кружевным воротником. Между двумя камнями, сквозь сухой, наэлектризованный воздух трапезной, тянулась тончайшая, не толще паутинки, изумрудная нить. Ни один артефакт Коллегии не уловил бы её колебаний: Эсма не вливала в камень новую силу, она лишь натянула старую родовую связь, вплетённую в кварц ещё их матерью, и настроила её, словно струну виолы.

— Ты только посмотри на этот сервиз, Эмеральда, — зашептала через стол баронесса Агата, косясь на тяжёлые серебряные блюда с гербом Рейнов — коронованным вороном над разломом. — Чеканка старых мастеров Аурелии! Одна такая соусница стоит больше, чем вся наша конюшня вместе с каретой. Умоляю тебя, детка, когда войдёт его светлость, не вздумай снова нести околесицу про соколов. Ешь маленькими кусочками, хвали северную форель и соглашайся со всем, что скажет лорд Вейн.

Эма едва заметно кивнула. Её пальцы, сжимавшие льняную салфетку на коленях, побелели.

— Я постараюсь, тётушка, — одними губами ответила она и быстро, украдкой бросила взгляд вдоль стола на старшую сестру.

«Разожми пальцы, маленькая, иначе уронишь вилку, — мягко скользнул голос Эсмы прямо под воротником Эмы, лёгкий, точно шорох шёлка у самого уха. — Вдохни глубже. И не вздумай хвалить форель — Дариан Рейн терпеть не может, когда ему льстят за кусок рыбы».

Уголки губ Эмы чуть дрогнули. Она послушно разжала ладони, разглаживая салфетку, и в этот миг высокие створки дверей в глубине зала распахнулись.

Первым вошёл капитан Гаррет Торн и молча занял место у притолоки, сложив руки на рукояти широкого пехотного палаша. Следом за ним в трапезную шагнул герцог.

После дневного приступа Дариан сменил распахнутую рубашку на глухой чёрный сюртук военного кроя с высоким стоячим воротником, шитым тусклым серебром. Воротник полностью скрывал багровые росчерки Печати на шее, но не мог скрыть землистой бледности у висков и той особой, выверенной до дюйма жёсткости в движениях, с какой ходят люди, привыкшие носить собственное тело как раскалённый панцирь.

Все поднялись.

— Прошу садиться, — сухо бросил Дариан, не глядя на склонившихся гостей, и опустился в кресло во главе стола. Когда лакей потянулся было налить ему красного вина, герцог коротким движением двух пальцев остановил его. — Воды. Со льдом.

Он отпил глоток, поставил тяжёлый кубок на скатерть и впервые за вечер обвёл взглядом присутствующих. Его тёмные глаза вскользь коснулись Эсмы на дальнем конце стола — задержались на долю секунды, словно проверяя, на месте ли вчерашний противник, — и переместились на Эму, сидевшую по правую руку от него.

— Надеюсь, гостевое крыло показалось вам достаточно тёплым, леди Эмеральда? — произнёс он ровным, ничего не выражающим тоном. — И сквозняки Вальдхорна не выветрили из вашей памяти остатки столичных баллад?

Это был откровенный, ленивый укол. Баронесса Агата тут же подалась вперёд, расплываясь в угодливой улыбке, а лорд Малком Вейн с мягким сочувствием посмотрел на юную невесту, явно ожидая очередного наивного лепета.

Эма вздрогнула от холодной насмешки в голосе жениха. Её ресницы дрогнули, готовые опуститься, а губы приоткрылись, чтобы прошептать привычное извинение.

Но под её ключицей едва ощутимо кольнул зелёный кварц.

«Не опускай глаза, — чётко, слово за словом, прошелестела в её ухе Эсма, глядя сквозь пламя свечи на профиль герцога. — Скажи ему: "Баллады хороши для тёплых гостиных Аурелии, ваша светлость. А в замке, где вместо магических ламп жгут смолу и воск, стихи быстро уступают место трезвому взгляду"».

Эма замерла на миг, вслушиваясь в незримый голос сестры, а затем подняла на Дариана свои огромные, чистые глаза и негромко, но удивительно отчётливо повторила:

— Баллады хороши для тёплых гостиных Аурелии, ваша светлость. А в замке, где вместо магических ламп жгут смолу и воск, стихи быстро уступают место трезвому взгляду.

Вилка в пухлой руке баронессы Агаты застыла на полпути ко рту.

Дариан, уже собиравшийся повернуться к дяде, медленно наклонил голову к правому плечу. В его тёмных зрачках мелькнуло острое, недоверчивое удивление. Он внимательно посмотрел на нежное, залитое лёгким румянцем лицо Эмы — на её мягкие губы, которые только что произнесли фразу с такой сухой и точной сталью, какой никак нельзя было ожидать от утренней провинциалки.

— Вот как? — негромко переспросил герцог, опираясь локтем о подлокотник кресла. — И что же открылось вашему трезвому взгляду за те четыре часа, что вы провели под моей крышей?

— Что стены здесь строят не для красоты, а для обороны, — тут же подсказала Эсма по нити, и Эма, чуть осмелев от того, что герцог больше не смотрит на неё как на пустое место, мягко произнесла эти слова вслух, добавив уже от себя тихое, почти печальное: — И что в этих стенах слишком давно не слышали обычного человеческого голоса... без страха и без расчёта.

Поправка была совсем не по правилам Эсмы — слишком открытая, слишком беззащитная, — но именно от этой последней фразы пальцы Дариана на ножке кубка едва заметно сжались.

Он ничего не ответил, но не отвёл взгляда от лица невесты ещё несколько долгих ударов сердца. А вот лорд Малком Вейн, сидевший напротив, плавно отложил нож и промокнул губы салфеткой. Его холодные глаза сощурились.

— Молодость всегда склонна искать поэзию даже в суровой необходимости, не так ли, дорогой Дариан? — мягко вмешался советник, перехватывая разговор. — К слову о необходимости. Сегодня утром гонец из столицы доставил депешу от Совета Коллегии. Лорд-канцлер вновь осведомляется, намерен ли Северный предел открыть доступ королевским ревизорам к нижним ярусам Источника. Разумеется, я уже подготовил черновик вежливого согласия, чтобы не раздражать корону в столь шаткое время...

— Ты подготовил черновик капитуляции, Малком, — холодно поправил его Дариан, и в его голосе мгновенно прорезался металл бывшего командующего Северной армией. — Пустить ревизоров Коллегии к разлому Вальдхорна — значит позволить столичным Прядильщикам наложить лапу на единственную жилу эфира, которая не подчиняется Аурелии.

— Но, племянник, твоё здоровье... — с отеческой скорбью развёл руками Вейн. — В столице ходят слухи, что Источник под замком нестабилен из-за твоего недуга. Даже леди Селестина Морган в своём последнем письме выражала глубокую тревогу за твою безопасность и намеревалась лично навестить нас на следующей неделе, чтобы засвидетельствовать своё почтение перед помолвкой.

При имени Селестины Морган по скуле Дариана пробежала жёсткая тень, а в воздухе над столом снова едва уловимо запахло сухим пеплом и раскалённой медью. Герцог подавил короткий спазм в горле, не позволив себе даже поморщиться.

— Селестина может беречь свои тревоги для столичных салонов, — отрезал он. — А в Вальдхорне ей делать нечего.

— Ох, леди Селестина Морган! — не удержалась баронесса Агата, молитвенно сложив руки у груди. — Блистательная чародейка, первая звезда двора! Какая честь, если она почтит своим присутствием скромный семейный круг! Правда, Эмеральда? Ты ведь столько слышала в пансионе о её великолепных огненных венцах!

Малком Вейн чуть повернул голову к Эме, и в его вкрадчивом голосе прозвучала тонкая, почти незаметная ловушка:

— В самом деле, леди Эмеральда. А что вы думаете о приезде леди Морган и о том, стоит ли нам ссориться с Высшей Коллегией из-за старых камней под замком? Говорят, женское сердце чувствует мир лучше, чем сухие умы политиков.

Вопрос был рассчитан безупречно. Если Эма сейчас по-детски восхитится столичной львицей или поддержит уступчивость Малкома — Дариан окончательно утвердится в мысли, что его будущая жена глупа и легковерна. Если же она грубо выступит против Коллегии — Малком получит повод обвинить южную семью в неуважении к короне.

Эсма на дальнем конце стола чуть прищурилась, глядя на седовласого советника. «Ах ты старый лис. Проверяешь, насколько легко будет вертеть будущей герцогиней, когда Дариан сляжет окончательно».

Она коснулась зелёного камня у горла, и её пальцы быстро, властно послали импульс по нити.

«Слушай меня внимательно, Эма. Повернись к Малкому и скажи: "В нашем Изумрудном Логу нет великих Источников, милорд Вейн, но даже садовник знает: если сосед слишком настойчиво просит ключи от твоего колодца, чтобы проверить чистоту воды, — значит, он собирается отвести русло в свой сад. А гостям со своим огнём не стоит приходить в дом, где хозяин ценит прохладу"».

Эма сидела неподвижно, глядя на серебряный край своей тарелки. От двойного напряжения — тяжёлого взгляда Дариана справа и выжидательной улыбки Малкома напротив — у неё мелко билась жилка на тонкой шее. Она глубоко вздохнула и начала повторять фразу сестры.

— В нашем Изумрудном Логу нет великих Источников, милорд Вейн, — её голос сначала звучал тихо и чуть скованно, словно она шла по тонкому льду, — но даже садовник знает: если сосед слишком настойчиво просит ключи от твоего колодца, чтобы проверить чистоту воды, — значит, он собирается отвести русло в свой сад...

Она сделала крошечную паузу, переводя дыхание, и подняла глаза прямо на Дариана. В её взгляде не было той холодной политической насмешки, которую вкладывала в слова Эсма, — в нём светилась тихая, горячая преданность, от которой чужие, колкие слова вдруг прозвучали совсем иначе:

— А гостям со своим огнём не стоит приходить в дом, где хозяину больно от жара.

Концовку она снова изменила по-своему — проще, мягче и прямо в больное место.

В трапезной воцарилось молчание. У буфета писец Титус от неожиданности выронил серебряные щипцы для сахара, и они тонко звякнули о поднос.

Лорд Малком Вейн медленно откинулся на спинку стула. Улыбка не сошла с его лица, но пальцы, лежавшие на скатерти, подобрались. Он посмотрел на Эму, затем — словно по наитию — скользнул быстрым, цепким взглядом вдоль стола, туда, где в полумраке у нижнего края спокойно пила воду старшая сестра с непроницаемым лицом.

А Дариан Рейн смотрел на Эму в упор.

В его тёмных глазах боролись озадаченность и странное, острое притяжение. Смысл притчи о колодце принадлежал человеку с холодным, аналитическим умом игрока — тому самому уму, который сегодня днём блеснул в ответе старшей сестры про клинок и ножны. Но глаза Эмы, полные живого, нежного тепла, смотрели на него без всякого двойного дна. Этот диссонанс между острым, почти циничным расчётом в словах и беззащитной искренностью во взгляде ставил искушённого герцога в тупик.

Внезапно пламя свечей в канделябрах возле Дариана дрогнуло и вытянулось вверх тонкими синеватыми язычками.

От напряжения и подавленного гнева при упоминании Коллегии и Селестины «Печать Выгорания» под его воротником снова шевельнулась. Никто за столом ещё не успел заметить перемену, кроме капитана Гаррета у дверей да самой Эсмы, чьи браслеты под рукавами предупреждающе потеплели. Но Дариан уже сжал челюсти, а на его скулах выступили жёсткие желваки; пальцы правой руки, лежавшей на скатерти возле прибора Эмы, непроизвольно свело судорогой.

Эма заметила это раньше всех.

В этот раз ей не понадобилась ни единая подсказка по нити. Забыв об этикете, о строгих взглядах тётушки и о присутствии советника, она просто протянула руку под краем широкого кружевного рукава и легко, невесомо накрыла своими прохладными пальцами сжатую кисть герцога на белой скатерти.

Дариан вздрогнул, будто от удара током, и резко повернул к ней лицо.

На секунду показалось, что он сейчас одёрнет руку — слишком глубоко въелась в него привычка прятать свою уязвимость от чужих глаз. Но спасительная, чистая прохлада, хлынувшая от ладони девушки, мгновенно погасила закипающий под кожей свинец. Синеватый отблеск на свечах исчез; звон в висках оборвался, оставив после себя глубокую, целительную тишину.

Герцог не убрал руку. Напротив — его пальцы медленно разжались и на миг, почти грубовато в своей сдержанности, переплелись с тонкими пальцами Эмы, удерживая её ладонь на скатерти.

— Благодарю, леди Эмеральда, — негромко произнёс он, и впервые за весь день в его сухом голосе не было ни капли яда. — Пожалуй, в Изумрудном Логу действительно неплохо разбираются в источниках. Малком, отправь гонца обратно в Аурелию завтра на рассвете. Ревизоров Коллегии на порог Вальдхорна не пускать. А леди Морган отпиши, что перевалы закрыты из-за ранних снегопадов.

— Как прикажешь, ваша светлость, — безукоризненно склонил голову лорд Вейн, хотя в глубине его зрачков промелькнула холодная, злая искра.

Остаток ужина прошёл в сдержанном молчании, но когда сёстры наконец вернулись в свои покои в Южном крыле и за баронессой Агатой, отправившейся спать с чувством выполненного долга, закрылась дверь соседней спальни, силы окончательно оставили Эму.

Едва горничная Марта — бойкая круглолицая девушка с быстрыми карими глазами — помогла младшей барышне расшнуровать корсаж и вышла за тёплой водой для умывания, Эма без сил опустилась на низкую скамеечку перед камином и закрыла лицо ладонями.

— Эсма, я больше не выдержу, — глухо прошептала она сквозь пальцы. Плечи её мелко дрожали от пережитого за вечер напряжения. — Когда лорд Вейн посмотрел на меня за столом, у меня внутри всё похолодело! А Дариан... он смотрел так пристально, будто видел насквозь, что это не мои слова. Я чувствовала себя лгуньей, Эсма. Жалкой сорокой в чужих павлиньих перьях!

Эсма опустилась перед сестрой на колени прямо на ковёр, взяла её дрожащие ладони в свои и крепко сжала.

— Посмотри на меня, Эма, — твёрдо сказала она. — Ты не сорока. Последнюю фразу про огонь и хозяина дома придумала ты сама — и именно после неё он отдал приказ выставить вон столичную чародейку. А когда у него начался приступ, ты взяла его за руку прежде, чем я успела хотя бы подумать об этом.

— Но он слушал меня только потому, что ты подсказывала мне про колодец и садовника! — в отчаянии возразила Эма, поднимая на сестру полные слёз глаза. — Завтра он заговорит со мной на прогулке или в галерее, где тебя не будет рядом, и сразу поймёт, что я ничего не смыслю ни в политике Коллегии, ни в северных границах! Он снова посмотрит на меня так, как сегодня днём... словно я пустая склянка из-под лекарства!

В голосе младшей сестры звучала такая неподдельная мука, что у Эсмы перехватило горло. Она знала этот взгляд: за девятнадцать лет Эма никогда ни о чём не просила для себя — она безропотно сносила попрёки тётки, скудость их разорившегося дома и насмешки соседских дворянок над «немой бесприданницей». И теперь, когда эта чистая, нежная душа впервые потянулась к человеку, тот смел мерить её своим столичным высокомерием.

— Не посмотрит, — тихо, но с железной решимостью произнесла Эсма, отводя со лба сестры золотистую прядь. — Обещаю тебе, маленькая. Пока ты будешь привыкать к этому замку и учиться не бояться его взгляда, моя нить всегда будет с тобой. Мы заставим его светлость уважать тебя прежде, чем он поймёт, кто ведёт партию. А с его проклятием я разберусь сама.

— Что ты задумала, Эсма? — испуганно прошептала Эма, заметив, как старшая сестра поднимается и накидывает на плечи тёмную шерстяную шаль. — Уже почти полночь! Если стража лорда Вейна заметит тебя в коридорах...

— Стража лорда Вейна смотрит на двери, а не на старые переходы для прислуги, о которых мне уже успела выболтать наша разговорчивая Марта, — усмехнулась Эсма, доставая из рукава сложенный вчетверо листок чертёжной бумаги, переданный Юваном. На листке углём была набросана короткая схема винтовой лестницы у Часовой башни. — Ложись спать и запри дверь на засов изнутри. До рассвета я вернусь.

Часовая башня примыкала к восточному стыку стен, где старая кладка времён Первых Источников переходила в узкие стрельчатые галереи архива. Когда Эсма, бесшумно ступая в мягких сафьяновых туфлях по каменным ступеням, поднялась на верхнюю площадку и толкнула тяжёлую окованную железом дверь, на неё пахнуло сухим теплом плавильного горна, канифолью, старым пергаментом и горной лавандой.

Мастерская под башней напоминала внутренности гигантского часового механизма. Под сводчатым потолком медленно вращались бронзовые шестерни маятника, отмеряя секунды гулким, размеренным тиканьем. На длинных верстаках громоздились шлифовальные линзы, мотки тончайшей серебряной проволоки, необработанные друзы горного хрусталя и россыпи чёрного обсидиана, а в углу, над жаровней с синим алхимическим углём, склонился Юван.

Он был без суконной куртки, в одной льняной рубашке с закатанными по локоть рукавами. Отблески синего пламени скользили по его сосредоточенному лицу, мягко очерчивая линию скул и тёплый прищур янтарных глаз.

Услышав скрип двери, он обернулся и отложил ювелирные щипцы.

— Ты опоздала на четверть часа, — негромко сказал он, но в его голосе не было упрёка — только глубокий, едва заметный выдох облегчения от того, что она добралась благополучно. — Мейстер Корнелиус ушёл к себе в башню полчаса назад, но патруль Гаррета проходит по нижней галерее каждые сорок минут. Закрой засов и иди сюда.

Эсма задвинула тяжёлую железную щеколду, сбросила с плеч шаль и подошла к верстаку.

— Ужин затянулся, — ответила она, стягивая с рук тонкие замшевые перчатки и бросая их на стол рядом с чертежами. — Его светлость изволил проверять остроумие невесты, а лорд Малком пытался заманить её в политический капкан. Пришлось немного поработать суфлёром.

Юван внимательно посмотрел на неё — тем своим долгим, спокойным взглядом, от которого у Эсмы всегда возникало неловкое ощущение, будто все её хитроумные построения сделаны из прозрачного стекла.

— Значит, притча про садовника и соседский колодец, о которой уже шепчется прислуга на кухне, — твоих рук дело? — он покачал головой, и в уголках его губ мелькнула грустная, понимающая усмешка. — Ты хоть понимаешь, с каким огнём играешь, Эсма? Дариан Рейн — не провинциальный барон на ярмарке в Аурелии. Он три года возглавлял тайный сыск Северного предела, прежде чем Селестина и болезнь заперли его в этих стенах. Он раскусит твой шёпот быстрее, чем ты успеешь сплести вторую фразу.

— Не раскусит, если ты починишь мне затвор, — отрезала Эсма, хотя внутри у неё неприятно кольнуло от правоты его слов. Она протянула к свету жаровни левую руку. — Снимай. Он жжёт кожу с самого вечера.

Юван не стал спорить. Он пододвинул к ней высокий табурет, сел напротив и бережно, но уверенно обхватил её запястье своими тёплыми, сухими пальцами.

Когда он поддел тонким серебряным ключом скрытый замок браслета и разомкнул обсидиановые дуги, по мастерской словно пробежал порыв весеннего ветра. Сдержанный в течение всего дня дар Эсмы вырвался наружу: в воздухе вокруг её пальцев задрожали, переливаясь холодным изумрудным свечением, десятки тончайших эфирных нитей, а пламя в жаровне качнулось и запело высоким, чистым звоном.

Эсма с наслаждением повела затёкшими плечами и глубоко вдохнула, чувствуя, как к кончикам пальцев возвращается привычная лёгкость и острота восприятия.