Петляющая любовь

Олег Чуманов

Петляющая любовь

роман

Петляющая любовь

· · ·

Любовное фэнтези

Глава 1. Серебро на запястьях

Лунное серебро на запястьях холодило кожу даже сквозь тонкую замшу перчаток. Эсма сжала пальцы, проверяя затвор: парные обручи с пластинами чёрного обсидиана сидели плотно, намертво запирая внутри её собственный дар. За узким окном кареты валил мокрый северный снег, облепляя еловые лапы и чёрные базальтовые валуны тракта, а в воздухе уже висел едва уловимый, сухой привкус жжёного камня и грозовой меди — верный знак того, что дорога поднимается к разлому древнего Источника. Замок Вальдхорн ещё не показался из-за сизой пелены тумана, но его дыхание уже давило на виски.

— Эмеральда, выпрями спину и перестань теребить кружево, — баронесса Агата де Лавьер грузно качнулась на бархатных подушках, когда колесо подпрыгнуло на выбоине, и перья на её дорожном чепце угрожающе дрогнули. — Герцог Рейн не станет ждать, пока ты соберёшься с духом. Запомни главное: опусти ресницы, улыбайся мягко и не вздумай рассуждать о вещах, в которых девице твоего положения смыслить не положено. Мужчины его круга устают от умниц ещё в столице. Им нужна тихая гавань, а не учёная сова в юбке.

На последнем слове тётушка выразительно покосилась на Эсму, словно та уже успела вытащить из дорожного саквояжа трактат Высшей Коллегии и зачитать его кучеру.

Эсма даже бровью не повела. Откинувшись в угол кареты, она лениво поправила воротник тёмно-зелёного плаща и скользнула взглядом по лицу младшей сестры.

Эма сидела напротив, у самого окна, и бледный свет северного полдня путался в её золотисто-каштановых локонах. Даже после четырёх дней тряски по горным перевалам она выглядела так, словно сошла со старинного гобелена в королевской галерее Аурелии: тонкий овал лица, полуопущенные пушистые ресницы, нежный румянец на щеках от волнения. Природа отдала младшей сестре всю мыслимую прелесть, словно извиняясь за то, что не вложила в её кровь ни единой эфирной искры.

— Я помню, тётушка, — тихо отозвалась Эма, послушно складывая ладони на коленях. Голос у неё дрогнул, но в широко раскрытых глазах стоял такой чистый, трепетный блеск, что у Эсмы в груди привычно и тревожно кольнуло. — Просто... говорят, замок стоит на самом краю скалы, а его светлость не выносит даже света артефактных ламп. Должно быть, ему очень одиноко в этой темноте.

— Ему не одиноко, милочка, ему больно и он баснословно богат, — отрезала баронесса Агата, обмахиваясь сложенным веером, хотя в карете с остывающей грелкой было отнюдь не жарко. — И благодари небеса, что его недуг требует невесту без капли ведовства в крови! В Аурелии знатные невесты кичатся своими огненными венцами да эфирными плетениями, а тут твой изъян впервые за девятнадцать лет обернулся чистым золотом. Если герцог подпишет Контракт Крови, мы выкупим закладные на Изумрудный Лог прежде, чем в наших яблоневых садах облетит листва.

— Эма не товар на столичной ярмарке, тётушка, — негромко заметила Эсма.

В её голосе не было нажима, только сухая, отточенная прохлада, от которой баронесса тут же поджала губы.

— А ты бы помолчала, Эсмеральда! — фыркнула Агата, поправляя шаль на пышном бюсте. — Тебя взяли в эту поездку исключительно как старшую сестру и компаньонку, потому что на приличную камеристку у нас не осталось ни кроны. И смотри у меня: держи свои руки при себе, а язык — за зубами. Если в замке прознают, что под твоими перчатками прячется дар Прядильщицы, да ещё такого толка, нас не то что со двора прогонят — под трибунал Коллегии отдадут за сокрытие ведовства в доме высшего лорда!

— Чтобы прознать, нужно уметь смотреть глубже чепца с фазаньими перьями, — парировала Эсма, чуть наклонив голову. — Не тревожьтесь, дорогая тётушка. Я буду самой кроткой тенью во всём Северном пределе.

Агата хотела ответить чем-то язвительным, но в этот миг экипаж круто взял на подъём, и за мутным стеклом расступились вековые ели.

Эма ахнула, прильнув к окну.

Над свинцовой гладью горного озера, вгрызаясь башнями в низкие снеговые тучи, вырастал Вальдхорн. Тёмно-серый камень стен, сложенных ещё в эпоху Первых Источников, лоснился от сырости. Высокие стрельчатые арки, узкие бойницы, тяжёлые контрфорсы над обрывом и острый шпиль Часовой башни, вокруг которого кружили вороны. Замок не красовался, как белокаменные дворцы Аурелии, — он сторожил ущелье, суровый и неприступный, точно старый воин в потемневших латах.

А для Эсмы, даже сквозь глухую защиту лунного серебра, Вальдхорн открылся иначе. Стоило экипажу въехать на каменный мост над пропастью, как воздух за окном едва заметно задрожал, словно натянутый на раму тончайший шёлк. Из глубины скалы, из самого чрева земли под замком, поднимались незримые для обычных глаз Нити Эфира — густые, тугие, но странно изломанные. Там, где вокруг обычного родового гнезда высших магов сплетался ровный золотистый купол, над Северным крылом Вальдхорна висела рваная багровая мгла.

Обсидиан на левом запястье Эсмы ощутимо потеплел, впитывая чужое давление.

Кованые решётки ворот с протяжным скрежетом поползли вверх. Копыта лошадей гулко застучали по брусчатке внутреннего двора, вымощенного тёмным плитняком. Здесь не горело ни единого эфирного фонаря — в железных скобах у массивного крыльца трещали настоящие смоляные факелы, разбрасывая по мокрому снегу багровые блики и густой запах сосновой гари.

Когда дверца кареты распахнулась и лакей в чёрно-серебряной ливрее герцогства Рейн откинул подножку, Эсма вышла первой, намеренно заслонив сестру от порыва ледяного ветра.

На верхних ступенях крыльца уже стояли встречающие.

Первым в глаза бросался высокий, моложавый господин лет пятидесяти в бархатном камзоле цвета воронова крыла, подбитом собольим мехом. Седые виски, безупречная осанка, мягкая, почти отеческая полуулыбка на тонких губах — и совершенно неподвижные, холодные глаза, оценивающе скользнувшие по поношенному бархату тётушкиного салопа и скромному дорожному платью Эмы. Лорд Малком Вейн, двоюродный дядя герцога и первый советник Северного предела.

Чуть поодаль, на нижней ступеньке, опершись плечом о каменную балюстраду, стоял молодой мужчина в тёмной куртке тонкого сукна без единого придворного галуна. Ветер трепал его русые, слегка растрёпанные волосы; на лацкане поблёскивал лишь скромный серебряный значок артефакторского цеха. Но Эсма узнала бы этот наклон головы и тонкие, чуткие пальцы мастера-ювелира даже с закрытыми глазами.

Юван.

Его тёплые янтарные глаза встретились со взглядом Эсмы на долю секунды — ровно настолько, чтобы она уловила в них тревогу, скрытую за вежливым спокойствием, и едва заметный кивок: «Защита держит. Не выдай себя».

— Баронесса де Лавьер, — голос лорда Малкома зазвучал бархатисто и размеренно, легко перекрывая шум ветра. Он плавно спустился на две ступени и склонил голову. — Замок Вальдхорн приветствует вас и ваших очаровательных племянниц. Дорога через перевал в это время года — суровое испытание для нежных столичных цветов.

— О, милорд Вейн, ради священного долга перед родом Рейн мы готовы терпеть любые лишения! — баронесса Агата расплылась в самом парадном из своих реверансов, едва не поскользнувшись на обледенелой плиточке. — Позвольте представить мою младшую племянницу, леди Эмеральду. И старшую — Эсмеральду, она сопровождает сестру.

Эма присела в глубоком, грациозном поклоне. Когда она подняла голову и капюшон плаща соскользнул с её светлых локонов, даже невозмутимый лорд Малком на мгновение задержал на ней взгляд. В его змеиных прищуренных глазах мелькнуло откровенное удовлетворение: такая хрупкая, робкая красавица из разорившегося южного поместья явно не представляла угрозы его порядку в замке.

— Воистину, слухи о красоте южных роз не преувеличены, — мягко произнёс Малком, но тут же перевёл взгляд на Эсму, и улыбка его стала тоньше. — Мейстер Юван, проверьте, пожалуйста, артефактный контур у входа. Как вы знаете, здоровье моего дорогого племянника не терпит ни малейших эфирных возмущений. Даже случайный бытовой амулет для согрева рук в кармане гостьи может обернуться бедой.

Это была проверка — вежливая, будничная и смертельно опасная.

Баронесса Агата побелела под слоем пудры, а Эма испуганно покосилась на сестру. Но Эсма лишь спокойно шагнула вперёд, навстречу Ювану, и протянула обе руки ладонями вверх.

— Разумеется, милорд, — ровно ответила она, глядя прямо в глаза советнику. — В нашем роду слишком хорошо знают цену тишине.

Юван подошёл вплотную. От него пахло нагретым серебром, кедровой смолой и тем неуловимым, родным теплом, которое раньше всегда означало для Эсмы безопасность их старой мастерской. Он достал из кармана плоский кварцевый диск в медной оправе и провёл им над ладонями Эмы — камень остался прозрачным, как ключевая вода. Даже естественное тусклое свечение, свойственное обычным людям со слабым фоном, вблизи Эмы исчезло без следа.

Затем Юван перенёс диск к запястьям Эсмы.

Под замшей перчаток обсидиановые пластины нагрелись сильнее, глухо, почти неощутимо для чужих ушей загудев в ответ на близость своего создателя. Кончиками пальцев Юван будто невзначай коснулся края её манжеты, снимая излишек статического натяжения на себя, и кварцевый диск в его руке остался совершенно тёмным и мёртвым.

— Ни единого плетения, милорд Вейн, — негромко произнёс Юван, убирая инструмент и отступая на полшага. Его лицо оставалось непроницаемым лицом придворного мастера, и только чуть сжатая линия губ выдавала, чего ему стоило это спокойствие. — Ни бытовых чар, ни накопителей. Фон обеих леди абсолютно тих.

— Превосходно, — лорд Малком благосклонно кивнул и жестом пригласил дам внутрь. — Прошу за мной. Его светлость ожидает леди Эмеральду в Малом каминном зале Северного крыла. Сегодня приступ начался раньше обычного, и мейстер Корнелиус полагает, что откладывать встречу неразумно.

Тяжёлые дубовые двери сомкнулись за их спинами, отсекая вой ветра.

Внутри замок встречал полумраком и гулкой, настороженной тишиной. Своды галерей поддерживали колонны из чёрного гранита, а вместо привычных парящих сфер вдоль стен тянулись кованые канделябры с толстыми восковыми свечами. Пахло старым воском, сушёным чабрецом, которым натирали дубовые панели, и холодным камнем. Слуги, попадавшиеся навстречу, двигались бесшумно, точно тени, и ни от одного из них не исходило ни малейшего эфирного колебания — все они были «глухими», тщательно отобранными для службы в Тёмном крыле.

Чем дальше они углублялись в Северный предел замка, тем сильнее Эсма чувствовала чужую боль, разлитую в самом воздухе. Она не видела её глазами, но её редкий дар Плетельщицы отзывался на искажение эфира глухой ломотой в кончиках пальцев. Где-то за массивными стенами бушевал настоящий шторм, загнанный в тесную клетку человеческого тела.

Эма шла рядом, и Эсма видела, как мелко дрожат плечи младшей сестры под тонкой тканью платья.

Незаметным движением Эсма коснулась старинной изумрудной камеи, приколотой у собственного ворота. Точно такая же камея — парная семейная реликвия из дикого зелёного кварца — покоилась на груди Эмы. Тончайшая, невидимая даже для артефактов Коллегии «нить шёпота», которую Эсма привязала к камням ещё дома, натянулась, соединяя их дыхание.

«Не бойся, маленькая, — одними губами, без звука, выдохнула Эсма в гранёный камень. — Я рядом. Просто смотри на него и будь собой».

Эма вздрогнула, её пальцы легли на брошь у горла, и она благодарно, краешком губ, улыбнулась сестре.

Лорд Малком остановился перед высокой двустворчатой дверью, обитой потемневшей бронзой. У порога, скрестив руки на широкой груди, стоял плечистый мужчина с седеющим ёжиком волос и глубоким белым шрамом, рассекавшим левую бровь. При виде гостей начальник стражи — капитан Гаррет Торн — не поклонился, лишь смерил их тяжёлым, цепким взглядом человека, привыкшего ждать удара из-за любого угла.

Из-за плотно притворённых створок донёсся глухой звон разбитого стекла, а следом — хриплый, сдавленный голос старика:

— Ваша светлость, прошу вас, не двигайтесь! Настойка сонного корня сейчас подействует...

— Убери свои руки, Корнелиус, — прозвучал в ответ другой голос. Низкий, сухой, надтреснутый от спазма в горле, но такой властный, что даже баронесса Агата замерла с полуоткрытым ртом. — От твоих пальцев несёт рунным пеплом за три шага. Вон. Все вон, кроме Гаррета.

Дверь распахнулась, и из зала, пятясь и прижимая к груди кожаную сумку с склянками, вышел сухопарый старик в очках с треснувшей левой линзой. От его долгополого одеяния несло грозовой гарью и горьким шалфеем. Наткнувшись в коридоре на Ювана, старый лекарь тяжело перевёл дух:

— Печать взбесилась из-за снежной бури над Источником, мальчик мой. Третий выброс за утро. Если эта южная барышня окажется такой же бесполезной, как прежние отвары...

— Достаточно, мейстер Корнелиус, — мягко, но твёрдо оборвал его Малком Вейн и шагнул через порог, жестом приглашая дам следовать за ним.

Малый каминный зал тонул в багровом полумраке. Тяжёлые бархатные портьеры на стрельчатых окнах были наглухо задёрнуты, и единственным источником света служил огромный очаг из дикого камня, в котором ревели берёзовые поленья. На ковре у письменного стола валялись осколки хрустального кубка и тёмные пятна пролитого вина, а на краю каминной полки тускло мерцали высокие песочные часы, внутри которых вместо песка медленно, крупица за крупицей, осыпался серебристо-чёрный эфирный пепел.

У широкого кресла перед огнём, опираясь одной рукой о каменный выступ камина, стоял герцог Дариан Рейн.

На нём была лишь расстёгнутая у ворота белая рубашка тонкого полотна и тёмные бриджи для верховой езды; камзол был небрежно брошен на спинку кресла. Он был высок и широкоплеч, но сейчас всё его тело походило на туго натянутую тетиву перед разрывом. Чёрные пряди волос прилипли к влажному виску, резкие, скуластые черты лица заострились, а из-под распахнутого ворота рубашки, поднимаясь по шее к самому подбородку, под кожей проступали страшные тёмно-багровые, словно раскалённый уголь, ветвистые росчерки.

В зале стоял тяжёлый запах грозы и раскалённого железа. Браслеты на запястьях Эсмы мгновенно налились свинцовым жаром — проклятие герцога слепо металось по комнате, ища любую крупицу чужой магии, чтобы обратить её в новое пламя.

Дариан медленно повернул голову к вошедшим.

Его глаза — тёмные, почти чёрные в отблесках камина, с узким лихорадочным зрачком — ударили по гостям без тени светской учтивости. В этом взгляде не было ни жалобы, ни мольбы о помощи; только холодная, выжженная до дна ярость человека, который ненавидит собственную немощь сильнее смерти.

— Я сказал — никого, Малком, — процедил Дариан. Каждое слово давалось ему с усилием, будто он глотал битое стекло, но осанку он держал с пугающей, каменной прямотой. — Или ты решил устроить в моих покоях ярмарочный балаган перед тем, как занять регентское кресло?

— Полно тебе, Дариан, — с безупречным участием вздохнул лорд Вейн, ничуть не смутившись резкости племянника. — Прибыла твоя невеста, леди Эмеральда де Лавьер. Совет Родов скрепил предварительный сговор, и в твоём состоянии отвергать помощь...

— Мне не нужна жена для светских расшаркиваний, — оборвал его герцог, и багровые жилы на его шее вспыхнули ярче. Пальцы его правой руки до побелевших костяшек сжали камень каминной полки. — Пусть подойдёт. Одна. Остальные — за линию ковра.

Баронесса Агата судорожно вцепилась в локоть Эсмы, явно не горя желанием приближаться к человеку, от которого веяло жаром кузнечного горна. Сама Эсма замерла у дверей, чувствуя, как под перчатками обсидиан начинает мелко-мелко колоть кожу: сделай она хоть три шага к камину, и её маскировка не выдержит прямого столкновения с «Печатью Выгорания».

А Эма смотрела на герцога.

Эсма знала свою сестру девятнадцать лет и ожидала увидеть в её глазах ужас, отвращение к страшным багровым клеймам на его коже или привычную девичью робость. Но Эма не отшатнулась. Она смотрела на измученное, суровое лицо Дариана, на его сжатые челюсти и побелевшие пальцы — и в её лучистых глазах вдруг отразилось такое пронзительное, безоглядное сострадание, словно перед ней был не грозный владыка Северного предела, а раненый зверь из старой легенды, которого все предали и бросили в огненном капкане.

Не дожидаясь подталкиваний тётушки, Эма сама сделала шаг вперёд. Потом ещё один.

Подол её светлого дорожного платья мягко прошуршал по каменным плитам, минуя границу ковра и осколки стекла. В дверях затаил дыхание старый мейстер Корнелиус, поправляя треснувшие очки; у стены напрягся, подавшись вперёд, капитан Гаррет, готовый перехватить господина, если приступ швырнёт того на колени.

Дариан смотрел на приближающуюся девушку сверху вниз, кривя пересохшие губы в жёсткой усмешке.

— Не боитесь обжечься, леди? — глухо бросил он, когда между ними осталось не больше шага. — Обычно столичные барышни падают в обморок ещё у порога. Протяните руку. Быстрее, у меня нет ни времени, ни терпения на девичьи жеманства.

Эма не ответила ни словом. Она быстро, почти порывисто сдернула со своей правой руки тонкую кружевную митенку и, прежде чем герцог успел подать ей ладонь, сама бережно накрыла своими прохладными, тонкими пальцами его сжатый кулак на каминном камне, а второй ладонью легко коснулась его обнажённого запястья, где под кожей билась багровая огненная жила.

В зале стало так тихо, что было слышно, как осыпается зола в камине.

Дариан резко, со свистом втянул воздух сквозь зубы — и замер.

Эсма, смотревшая на них сквозь прищуренные ресницы своим эфирным зрением, едва удержалась, чтобы не податься вперёд. Она ожидала, что отсутствие магии в Эме просто не даст проклятию новой пищи. Но произошло иное: там, где пальцы младшей сестры соприкоснулись с кожей герцога, рваная багровая паутина чар не просто отступила — она мгновенно, беззвучно погасла, словно раскалённый клинок опустили в глубокий чистый родник.

Огненные росчерки на шее и запястье Дариана побледнели, уходя под кожу серыми тенями. Сведённые судорогой плечи герцога дрогнули и медленно опустились; он впервые за это утро сделал глубокий, ровный вдох, в котором не было хрипа.

В дверях тихо, изумлённо выдохнул мейстер Корнелиус, подавшись всем корпусом вперёд, а Юван быстро перевёл внимательный взгляд с рук Эмы на побелевшее лицо лорда Малкома Вейна. Советник больше не улыбался.

Дариан не отнимал руки целую минуту. Он стоял, прикрыв веки, впитывая эту внезапную, спасительную прохладу и тишину, которая впервые за долгие месяцы вытеснила из его висков невыносимый медный звон. Когда он наконец открыл глаза и посмотрел на стоящую перед ним девушку, лихорадочная пелена в его зрачках сменилась острым, цепким вниманием.

Его взгляд скользнул по её золотистым локонам, нежному изгибу шеи и остановился на распахнутых, полных влажного сияния глазах. Эма смотрела на него снизу вверх, забыв дышать, и щёки её пылали таким откровенным, восторженным румянцем, что ошибиться было невозможно: за эту минуту тишины у камина девятнадцатилетняя мечтательница успела без оглядки отдать мрачному герцогу своё сердце.

— Любопытно, — голос Дариана обрёл прежнюю сухую, ровную твёрдость, хотя он всё ещё не выпускал её пальцев. — Мейстер Корнелиус уверял меня, что полной эфирной глухоты в природе почти не встречается. Что вы чувствуете сейчас, леди Эмеральда?

Вопрос был простым, даже почти мягким по меркам человека, который минуту назад выгонял всех вон. Эме достаточно было сказать правду — что его кожа была горячей, как угли, и что она рада, если смогла забрать хоть малую часть его муки.

Но из угла у дверей тут же раздалось громкое, предупреждающее покашливание баронессы Агаты, а веер тётушки коротко стукнул по ладони — условный знак, вбитый в память младшей племянницы сотнями домашних наставлений: «Не смей говорить от себя, держи светский тон!»

Эма вздрогнула. Живое, искреннее тепло в её лице мгновенно сменилось привычным испугом перед экзаменом. Её плечи зажались, взгляд метнулся в сторону тётки и обратно к суровому лицу герцога, и она торопливо, неестественно звонким голосом произнесла фразу, вычитанную в каком-то старинном столичном альманахе:

— О, ваша светлость... я чувствую лишь великую честь находиться под сводами прославленного замка Вальдхорн! Ведь, как поётся в «Балладе о Серебряном Соколе», истинное благородство лорда согревает сердца верных вассалов ярче любого камина, а суровые скалы севера лишь подчёркивают величие... э-э... вашей доблести!

Она запнулась на полуслове, окончательно потеряв мысль под тяжёлым, немигающим взглядом Дариана, и виновато, по-кукольному улыбнулась, опуская ресницы ровно так, как учила тётушка Агата.

Эсма в тени у дверей беззвучно прикрыла глаза, сжимая кулаки в перчатках. «Проклятье, Агата. Ты вылепила из живой девочки бездушную фарфоровую куклу».

Перемена в лице Дариана произошла мгновенно.

Та тонкая нить живого интереса, что мелькнула в его тёмных глазах секунду назад, оборвалась и замёрзла. Его пальцы разжались, выпуская руку Эмы так небрежно, словно он отложил на каминную полку пустую склянку из-под лекарства, которое уже выполнило своё назначение.

Уголок губ герцога дрогнул в короткой, усталой и бесконечно циничной усмешке.

— «Баллада о Серебряном Соколе», — сухо повторил он, отворачиваясь к столу и беря чистый салфеточный плат, чтобы вытереть ладонь. — Разумеется. Я и забыл, чем пичкают юных девиц в провинциальных пансионах. Вы можете не утруждать себя заученными стихами, леди Эмеральда. В Вальдхорне не водятся менестрели, а от светского щебета у меня болит голова немногим меньше, чем от ведовства.

Эма побледнела. Улыбка сползла с её губ, а пальцы беззащитно сжали снятую кружевную митенку.

— Я... я не хотела утомить вас, ваша светлость, — прошептала она, и на её ресницах блеснула непрошеная влага, которую Дариан, стоявший к ней вполоборота, даже не потрудился заметить. — Я лишь думала...

— От вас не требуется думать, леди, — холодно и буднично отрезал Дариан, застёгивая пуговицу на манжете рубашки. Теперь, когда боль отступила, он говорил тоном военачальника, распределяющего обоз перед зимовкой. — От вас требуется находиться в этом замке, являться к вечернему чаю по моему зову и подавать руку, когда Печать выходит из берегов. За это род де Лавьер получит полное погашение долгов по закладным, приличествующее содержание и герцогский титул в придачу. Сделка честная и не нуждается в романтической мишуре.

— Ох, ваша светлость, вы само великодушие! — радостно запричитала баронесса Агата, совершенно не заметив ледяного презрения в словах хозяина замка. — Моя Эмеральда — самое тихое, самое покорное создание на свете, она не доставит вам ни малейшего беспокойства!

Дариан даже не повернул головы в сторону баронессы, его скучающий взгляд скользнул поверх головы застывшей у камина Эмы — туда, где в полумраке у дверей стояли остальные.

— Ваша старшая сестра? — бросил он, остановив взгляд на тёмной фигуре Эсмы. — Надеюсь, в вашем семействе не принято декламировать баллады хором?

Баронесса Агата уже набрала в грудь воздуха, чтобы рассыпаться в новых заверениях, а Юван у стены едва заметно напрягся, зная нрав Эсмы лучше кого бы то ни было.

Но Эсма не опустила глаз. Она смотрела через весь зал прямо в холодные, насмешливые зрачки герцога, ощущая, как на её запястьях раскалённым свинцом тяжелеет лунное серебро, а в груди поднимается злой, холодный азарт игрока, которому бросили перчатку.

Она сделала плавный, безупречно выверенный реверанс — ровно настолько глубокий, чтобы соблюсти приличия, и достаточно сдержанный, чтобы он выглядел поклоном равного.

— Будьте покойны, ваша светлость, — её голос прозвучал негромко, чисто и с той едва уловимой бархатной иронией, от которой в комнате сразу изменился воздух. — Старшим сёстрам в обедневших родах некогда учить баллады — нам приходится считать проценты по закладным и следить, чтобы редкие лекарства не путали с дешёвой мишурой. Ведь даже самый прославленный полководец рискует проиграть битву, если привыкнет судить о клинке только по узору на ножнах.

В зале стало слышно, как потрескивает смола в камине.

Тётушка Агата издала сдавленный писк и в ужасе прижала пухлые ладони к щекам. Лорд Малком Вейн медленно повернул голову к старшей из сестёр, и его бесцветные глаза сузились в две узкие щёлочки.

А Дариан Рейн замер с поднятой у ворота рукой.

Он не разозлился. Напротив — скука и брезгливая усталость слетели с его резкого лица, уступив место острому, хищному прищуру человека, который среди груды стекляшек внезапно наткнулся на лезвие. Он медленно смерил Эсму взглядом с головы до ног, задерживаясь на её прямой спине, спокойном развороте плеч и изумрудных глазах, которые смотрели на него из полумрака без тени страха или заискивания.