Небо, которого могло не быть

А потом Бенджамин увидел стол.

На нём, полускрытый за приборами, лежал тот самый пропавший член экипажа — существо с бледной, почти белой кожей, принадлежавшее к расе тонкокостных обитателей туманности Эрра. Оно было распорото от груди до паха. Кровь, тёмная, с зеленоватым отливом, растеклась по столу, пропитала ткань, залила пол. Она ещё не успела свернуться полностью, поблёскивала в мерцании приборов, и от этого зрелища к горлу Бенджамина подкатила тошнота.

Элимар стоял над телом. Его пальцы, испачканные в крови, скользили вдоль извлечённого органа, вырезанного только что.

Феликс замер. На его лице, обычно непроницаемом, отразилось потрясение, сменившееся глухим, почти физическим отвращением. Он ожидал увидеть что угодно, но не это. Его рука потянулась к оружию, но Хранитель едва заметным движением остановил его.

— Сейчас или никогда, — прошептал Бенджамин, и сомнения, мучившие его всю дорогу, рухнули в один миг. Только ярость, страх и твёрдая уверенность: перед ним не Элимар.

Он рванул вперёд. Щёлкнули застёжки. Холодные обручи сомкнулись на запястьях самозванца, впиваясь в кожу. У Бенджамина замерло сердце, он только сейчас понял, что обратной дороги нет.

Элимар вздрогнул. В его взгляде мелькнуло сначала непонимание, а потом горькое осознание. А следом ненависть. Глубокая, обжигающая, направленная не на Бенджамина, а на Хранителя, стоявшего чуть позади. Хранитель оставался неподвижным, стараясь не нарушить эту хрупкую, натянутую тишину.

— Кто ты? — яростно спросил Бенджамин.

— Я Элимар, твой друг, — испуганно и наигранно ответил тот, чуть приподняв подбородок.

— Ты кто угодно, но не друг мне и уж точно не Элимар, — процедил Бенджамин. — У тебя его внешность, может, и память, но я уверен: ты самозванец.

Элимар перевёл взгляд на Хранителя. В его голосе скользнула нотка отчаяния, плохо спрятанная под возмущением: — Что вы делаете?

Хранитель не ответил. Его фигура в тяжёлом плаще казалась высеченной из камня. Феликс шагнул вперёд, встав рядом с Бенджамином. Его зрачки сузились.

— Ты появился на корабле после нападения, — произнёс он ледяным тоном.

Он указал на распоротое тело, и его рука дрогнула.

— Объясни это!

— Капитан, — Элимар растянул губы в кривой усмешке, — вы всегда были слишком мнительны. Это всего лишь эксперимент. Наука требует жертв.

Бенджамин, не сводя с него взгляда, наклонился ближе, почти вплотную. Его челюсть сжалась, зубы скрипнули, не давая сорваться раньше времени. Но голос, когда он заговорил, прозвучал глухо и опасно ровно.

— Друг, говоришь? — процедил он. — Элимар не стал бы ставить опыты над живыми существами.

— Потому что он слаб, — произнёс самозванец, слишком поздно осознав свою ошибку. Слова слетели с языка, как камень с обрыва.

— Ага! — вскрикнул Бенджамин. — Так кто ты?

— Элимар, — бесстрашно повторил самозванец, но в его глазах мелькнуло что-то холодное, хищное, на секунду маска соскользнула, обнажив бездну.

Бенджамин раздражённо вздохнул, чувствуя, как внутри закипает гнев.

— Зачем тебе все эти игры? Ты знал про камни. Ты знал, что Хранитель их найдёт. Чего ты этим добивался?

Самозванец усмехнулся, но теперь в этом не было ни капли притворства. Только холодная, расчётливая злоба. Он посмотрел на Хранителя, и в этом взгляде клубилась ненависть, древняя, глубокая, такая, какой не бывает у случайного врага. Потом он перевёл взгляд на Бенджамина.

— Люди глупы, — произнёс он. — Но ещё глупее ты. Ты совсем не контролируешь то, что сидит у тебя внутри. — Он улыбнулся, любуясь эффектом. — Кто знает, что могло там произойти... И что ещё произойдёт, когда голос станет громче, чем твоя воля.

Внутри у Бенджамина всё похолодело. Перед глазами на миг вспыхнули обрывки воспоминаний: тёмные, искажённые тени. Самозванец говорил загадками, но каждая из них била точно в цель, в ту самую рану, которую Бенджамин так отчаянно пытался скрыть.

— Ты хотел убить нас? — голос Бенджамина прозвучал тише, но от этого стал только страшнее.

— Лишь пытался, — хищно оскалился самозванец. — Иногда попытка — это уже победа. Особенно когда оружие всё ещё внутри тебя.

Он приблизился к Бенджамину, насколько позволяли кандалы, и прошептал так тихо, что никто больше не мог услышать:

— Она у меня. Жива. Пока что.

Бенджамин замер. Сердце пропустило удар, а перед глазами встало лицо жены. Самозванец отстранился, усмехнулся и произнёс уже громко, обращаясь к Бенджамину, но так, чтобы слышали все:

— Выбор за тобой, Бенджамин. Прислушайся к голосу, и она вернётся.

В его глазах мелькнуло то, от чего у Бенджамина перехватило дыхание. Не угроза — предвкушение. Самозванец уже видел то, что должно случиться, и знал, что Бенджамин не сможет этого избежать.

Феликс заметил, как Бенджамин побледнел, и шагнул ближе, заслоняя его от этого взгляда.

— Довольно, — произнёс капитан.

Хранитель наконец двинулся с места. Его движение было неторопливым. Он посмотрел на самозванца долгим, пронизывающим взглядом.

— Довольно игр, — голос Хранителя прозвучал низко и гулко, эхом прокатившись по лаборатории. — Отведите его в отсек для пленных. Пусть там поразмыслит о цене своих попыток. И установите тройной уровень изоляции, я не хочу, чтобы он снова заговорил с кем-либо, кроме меня.

Двое охранников в тёмных скафандрах бесшумно появились в проёме. Они приблизились к самозванцу, и тот вдруг дёрнулся, но тяжёлый взгляд Хранителя пригвоздил его к месту.

— Не испытывай моё терпение, — тихо добавил Хранитель, и в этой тишине его слова прозвучали страшнее любого крика.

Самозванца увели. Его шаги по металлическому полу отдавались глухим эхом, а последний взгляд, брошенный через плечо, был полон такой ненависти к Хранителю, что Бенджамину стало не по себе. Но страшнее была последняя усмешка, растаявшая в полумраке коридора.

Бенджамин вдруг остро ощутил, как мало на самом деле знал об Элимаре. И от этой мысли внутри всё сжалось: сколько событий уже успели произойти у них под носом, а они ничего не заметили.

Феликс, всё ещё стоявший рядом, смотрел на дверь, за которой скрылся самозванец.

— Теперь понимаешь? — тихо спросил он, не оборачиваясь. — Я заметил это, но не знал, что оно зашло так далеко.

Глава 7. Цена одной ошибки.

После ареста самозванца прошло около двух часов. За это время они тщательно обыскали лабораторию, перевернули каждый ящик, проверили все скрытые отсеки и панели, но так и не нашли ничего, что могло бы пролить свет на происходящее.

А потом Бенджамин открыл холодильную камеру в дальнем углу.

Оттуда пахнуло таким холодом, что дыхание перехватило. Внутри, аккуратно разложенные по полкам, покоились останки. Не целые тела, части. Фрагменты, рассортированные с чудовищной, почти научной педантичностью: здесь конечности, там фрагменты торсов, отдельно головы. У некоторых ещё сохранились черты лиц, искажённые предсмертной мукой. У других не было ничего, чтобы понять, кому принадлежали останки — только кость, плоть и заиндевевшая кровь.

Бенджамин отшатнулся. Хранитель замер рядом.

Феликс подошёл медленно. Его вертикальные зрачки расширились, вбирая в себя эту картину, и на скулах резче проступили костяные гребни. Он смотрел на останки своих подчинённых.

— Это всё они, — произнёс он глухо. — Все пропавшие.

Он не спрашивал. Он уже понял.

Капитан взял с полки плотный технический мешок, расстелил его на полу и начал собирать останки. Движения его были точными и бережными. Он что-то шептал едва слышно, на языке ксириан, нараспев, как молитву. Его пальцы касались мёрзлой плоти с той осторожностью, с какой прикасаются к раненым, а не к мёртвым.

Бенджамин отвернулся, не в силах смотреть.

— Мы попрощаемся с ними, — сказал Феликс, не поднимая головы. — Прежде чем отдать их прах космосу. Каждый получит свои проводы. Так, как положено.

Он произнёс это без надрыва, но в его голосе звенела такая стальная решимость, что Хранитель едва заметно склонил голову, в знак уважения к горю капитана.

Феликс укладывал останки в мешок. Их было слишком много, чтобы назвать это тихой смертью, случайной жертвой. Самозванец не просто убивал. Он коллекционировал. Изучал.

Когда последний фрагмент был уложен, Феликс запечатал мешок и выпрямился. Лицо его вновь стало бесстрастным, но в глубине зрачков тлело нечто, чего Бенджамин раньше у него не видел: тихая, ледяная жажда справедливости.

— Пусть теперь расскажет, зачем. А потом мы вернём их звёздам, — произнёс капитан, поднял мешок с пола и направился к выходу из лаборатории, не оглядываясь.

Теперь Хранитель стоял на мостике, погружённый в глубокие раздумья. Вокруг него кипела жизнь корабля: приглушённо гудели системы, ритмично мерцали панели, тихо шептали данные, бегущие по экранам, а он оставался неподвижным посреди этого непрерывного движения.

В какой-то момент свет слегка мигнул, всего на долю секунды. Любой другой списал бы это на сбой питания. Но Хранитель не был «любым другим». Его чувства были отточены веками, а интуиция работала как сверхточный радар. Лёгкое, почти неуловимое искажение в ритме корабля кольнуло сознание.

Хранитель круто развернулся, и тяжёлый плащ взметнулся за ним. Не тратя ни секунды на сомнения, он стремительно направился туда, где в изолированном отсеке должен был находиться самозванец.

Добравшись до отсека, Хранитель не стал медлить. Он резко распахнул герметичную дверь, и та с шипением ушла в стену, обнажив внутреннее пространство. Зайдя внутрь, он понял: пленник исчез. В воздухе ещё витал слабый след недавнего энергетического всплеска. На панели управления мигал одинокий красный индикатор, а несколько систем показывали нулевые значения: защита камер была обесточена. Всё выглядело так, будто кто-то заранее предвидел свой конец и подготовил путь к отступлению — холодный, расчётливый манёвр, исполненный с пугающей точностью. Самозванец растворился в никуда. После него осталась лишь пустота и горькое послевкусие обмана.

Хранитель сжал кулак, и костяшки побелели от напряжения. Секунду он стоял неподвижно, позволяя ярости прокатиться по венам, а затем с силой впечатал кулак в металлическую перегородку. Металл поддался с жалобным стоном, оставив глубокую вмятину. Теперь оставалось только догадываться, где сейчас самозванец и что припрятано у него в рукаве. Но одно Хранитель знал наверняка: игра вышла на новый уровень, и ставки стали слишком высоки, чтобы позволить себе новую ошибку.

В отсек зашёл Бенджамин. Его взгляд скользнул по глубокой вмятине в металлической перегородке. Он медленно перевёл глаза на Хранителя, и в этом движении читалось не просто любопытство, а тяжёлое осознание всего, что здесь успело произойти. Не сказав ни слова, Бенджамин резко сорвался с места и бросился к отсеку камеры. Ему нужно было своими глазами увидеть, удостовериться, что реальность не играет с ним злую шутку. Пространство вокруг казалось натянутым, как струна: каждый звук — шаги, скрип металла, далёкий гул вентиляции — звучал слишком отчётливо, почти угрожающе.

— Как много он знает?! — прокричал Бенджамин уже из пустого отсека. Его голос эхом прокатился по коридору, обнажая и страх, и гнев.

Хранитель чуть помедлил, тщательно взвешивая каждое слово, и наконец произнёс: — Если он знает хоть половину того, что известно настоящему Элимару… — он сделал многозначительную паузу, позволяя тишине подчеркнуть вес сказанного. — Опасен. Но сейчас меня волнует совсем другое. — Он поднял взгляд на подошедшего Бенджамина. — Что стало с настоящим Элимаром?

Этот вопрос терзал и самого Бенджамина, но он цеплялся за слабую надежду, пряча её глубоко внутри, как прячут огонёк от ветра. Ему хотелось верить, что пропавший корабль — дело рук настоящего Элимара. Ведь его друг никогда не был обычным. Бенджамин понял это ещё на Земле. В нём всегда чувствовалась чуждая, неземная глубина: за привычной улыбкой пряталась целая вселенная знаний и тайн. В его взгляде таилась память далёких миров.

Неожиданно для них пространство сжалось, вспыхнул резкий, режущий глаза свет: аварийное освещение залило коридоры тревожным багровым сиянием. Вслед за этим завыла тревога. Сигнал рвал тишину на куски, эхом отражаясь от металлических переборок, и каждый его виток казался предвестником неминуемой гибели.

Хранитель рванулся вперёд, его плащ метнулся тёмным шлейфом, а шаги отдавались тяжёлым, размеренным грохотом по стальному настилу. На ходу он пробормотал, скорее себе, чем Бенджамину: — Если он так предусмотрительно спланировал свой побег… то что же он приготовил для нас?

На полпути их перехватил техник, молодой парень с посеревшим от ужаса лицом и дрожащими руками. Он выпалил всё разом, боясь, что не успеет досказать, и каждая секунда действительно была на вес золота: — Хранитель Зарвин! Все системы вышли из строя! Корабль перешёл в режим самоуничтожения! Все доступы к отмене заблокированы! Капитан приказал покинуть судно!

Слова техника ударили по сознанию, как очередь из импульсной винтовки. Бенджамин почувствовал, как холод пробирается под кожу: режим самоуничтожения не оставлял шанса ни на переговоры, ни на ошибки.

Хранитель навис над техником, не чтобы запугать, а чтобы каждое его слово прозвучало как приказ, который невозможно не услышать и нельзя не исполнить.

— Передайте капитану остановить эвакуацию и ждать! Спасательные капсулы и ретрансляторы наверняка испорчены, не будем рисковать жизнями ради ложной надежды!

Голос Хранителя прозвучал твёрдо, без тени сомнения, и техник, едва кивнув, сорвался с места, растворяясь в красноватом полумраке коридора. Зарвин сделал шаг к Бенджамину, быстрым, отточенным движением коснулся устройства, похожего на часы, у себя на запястье — и на его поверхности вспыхнули тонкие линии, складываясь в сложный узор. Пространство вокруг на мгновение поплыло, искажаясь. В следующее мгновение Бенджамин и Хранитель уже стояли на мостике другого корабля.

Бенджамин ещё не привык к подобным перемещениям, и после каждого из них в теле надолго оставалось неприятное, тягучее ощущение. Он замер, пытаясь понять, на месте ли его желудок, не остался ли он где-то в той, предыдущей реальности. Перед глазами плыли тёмные пятна, а в ушах стоял тонкий, звенящий гул.

Пока Бенджамин приходил в себя, Хранитель уже действовал: его пальцы стремительно бегали по панели управления, выхватывая из хаоса обрывки данных. Он запускал протокол экстренной эвакуации, активировал систему межкорабельного переноса, одну за другой открывал временные каналы, через которые члены экипажа исчезали с обречённого корабля и появлялись на борту его собственного судна. Каждый успешный перенос отмечался коротким сигналом, похожим на щелчок затвора. Одновременно по кораблю прокатывался едва уловимый гул, воздух на секунду становился тоньше, и в этот миг кто-то исчезал из одного места и появлялся в другом.

Бенджамин, борясь с остаточным головокружением, смотрел на эту работу, как на танец смерти и спасения: каждое движение Зарвина было выверенным, каждое нажатие клавиши — решением чьей-то судьбы. В этой сосредоточенности не было ни паники, ни суеты, только холодная, отточенная веками решимость.

Когда все члены экипажа были спасены, Зарвин позволил себе расслабиться.

На мостике воцарилась короткая, звенящая тишина, не спокойная, а та, что бывает после бешеной гонки, когда ещё не веришь, что успел.

У дальней переборки стоял молодой техник. Он всё ещё держался за стену, боясь, что пол уйдёт из-под ног, и шептал одними губами: «Я думал, всё…» Встретившись взглядом с Хранителем, он тут же замолчал и опустил глаза.

— Как хорошо, что у самозванца не было доступа к вашему судну, — произнёс капитан Феликс, входя на мостик. Его голос прозвучал чуть громче обычного, не от волнения, а от облегчения, которое он старательно прятал за привычной суровой маской. Форма на нём была помята, на плече темнело пятно копоти — след недавней тревоги, а в глазах ещё держался отсвет той паники, что царила в коридорах его корабля.

Хранитель едва заметно кивнул, не отрывая взгляда от панелей управления. Он в последний раз проверял данные, убеждался, что не упустил ни одной детали, что на обречённом корабле не осталось ни единого живого существа. Строчки цифр и графиков бежали по экранам, складываясь в привычную картину корабельной жизни. Он знал: малейшее отвлечение могло нарушить хрупкий баланс систем, а времени до взрыва оставалось всё меньше.

— Мой корабль не похож на ваш, капитан Феликс, — тихо, но твёрдо ответил он. — Им я управляю самостоятельно. Ни один чужой код, ни одна чужая воля не проникнет в его сердце.

Во взгляде капитана мелькнуло уважение, не показное, а то, что рождается лишь перед лицом подлинной силы.

— Прошу вас собрать команду, — продолжил Хранитель, наконец отрывая взгляд от экранов и встречаясь глазами с капитаном. — Я хочу сделать объявление.

Капитан вопросительно приподнял бровь, не отрывая взгляда от Хранителя. Он вовсе не привык подчиняться чужим приказам, но Хранитель не был для него чужим. Тот уже однажды спас ему жизнь, а сегодня сделал это снова.

— Думаю, капитан, по прибытии на место нас ждут неприятности посерьёзнее, чем взорванный корабль, — произнёс Зарвин, и в тишине мостика эти слова прозвучали особенно тяжело. Он не пытался смягчить удар, напротив, хотел, чтобы каждый осознал масштаб грядущего. Феликс старался держать лицо, но за холодной собранностью угадывалось то, чего он не позволял себе показать: тревога за экипаж, за тех, кто уцелел, за каждого, кто всё ещё дышал на этом корабле.

— Что нас может ждать по прибытии? — спросил он.

— Всё, что угодно, — ответил Хранитель. — Вплоть до чёрной дыры, собранной руками самозванца. Он не просто принёс беду на корабль. Он сам стал её источником. И если мы не будем готовы, даже этих стен нам не удержать.

На мостике повисла тишина, тяжёлая, как вакуум за бортом. Бенджамин слышал, как где-то внизу, в недрах корабля, гудели системы жизнеобеспечения, и этот ровный гул теперь звучал как биение сердца перед прыжком в бездну.

Феликс медленно выдохнул и обвёл взглядом мостик. Он задержался на каждом из подчинённых.

— Значит, приготовимся, — произнёс он тихо, но твёрдо. — К любому исходу.

Где-то там, за обшивкой, в холодной тишине вспыхнул и погас последний огонёк его корабля — вместе с теми, кого капитан так и не успел вернуть звёздам.

Глава 8. В лабиринте чужих тайн.

«Я умерла и попала в ад», — подумала Кая, и эта мысль не пугала, а почти утешала: если это ад, значит, на Земле её мучения закончились.

Лёгкие жгло, будто в них закачали раскалённый воздух. Она открыла глаза, но не смогла ничего разглядеть: перед взором стояла вязкая, непроглядная тьма, давившая на глаза.

Кая протянула руки вперёд, и в сознании мелькнуло: «стекло». Повела рукой дальше — стекло тянулось во все стороны, смыкаясь сплошной стеной.

От догадки её окатило ледяной волной: «Неужели я в стеклянной ловушке?» Паника накрыла мгновенно, и она с силой забилась внутри, молотя по прозрачным стенкам. Каждый удар отзывался глухим эхом. Она рвалась наружу, отчаянно пытаясь пробить брешь в этой клетке.

От её ударов колба наклонилась, скользнула по опоре и с оглушительным треском разбилась, ударившись об пол. Осколки впились в тело, и Кая содрогнулась. Она попыталась вдохнуть, но воздух не шёл: грудь сковало железным обручем, и вместо вдоха из горла вырвался лишь сдавленный, надрывный хрип.

Собрав остатки сил, она резко выдохнула, выталкивая из лёгких вязкую жидкость, в которой только что находилась. И наконец, когда тяжесть немного отступила, Кая смогла сделать вдох.

Немного успокоившись, она осмотрелась. В ладони торчал крупный кусок стекла, порезы были повсюду: на руках, ногах, груди, а кровь стекала тонкими алыми дорожками, заливая осколки на полу.

Кая трясущимися руками осторожно вынула стекло. Её била крупная дрожь, она накатывала волнами, рождённая паникой, пронизывающим холодом и жгучей болью. Дыхание сбивалось, лёгкие работали тяжело, но она упрямо сжимала пальцы, цепляясь за остатки самообладания.

Кая посмотрела по сторонам в поисках куска ткани, чтобы перевязать ладонь. Комната была маленькой, тесной, с низким потолком. В углу стояли ящики из тёмного металла: поверхность покрывали царапины и въевшаяся пыль, а потускневшие замки хранили чужие секреты. По стенам змеились тонкие трещины, местами обнажая грубую решётку каркаса. Тусклый свет пробивался сквозь мутное вентиляционное окошко под самым потолком и ложился на пол серыми неровными пятнами.

Волосы спутались и липли к телу, тяжёлые от влаги. Она дёрнула плечом, пытаясь их стряхнуть, но пряди лишь плотнее облепили кожу.

С трудом поднявшись на ноги, Кая осознала, что на ней лишь ночная сорочка. Тонкая ткань прилипла к телу, и холод скользнул по коже, заставляя сжаться.

Она шагнула к стене, и мир качнулся перед глазами. Виски прострелило пульсацией. Едва добравшись до угла, Кая прислонилась к стене, чтобы не упасть: ноги не держали.

Стиснув зубы, она оторвала от подола ночной сорочки узкую полоску и туго перевязала руку, пока узел не впился в кожу. Оторвав ещё кусок, она стянула спутанные волосы: пряди скользили сквозь пальцы, цепляясь друг за друга, но Кая всё же завязала их в хвост.

И тут она замерла. Подняла руку. Провела по волосам ещё раз, медленно, не веря. Длинные. Густые. Дёрнула прядь, проверяя, настоящая ли. Рыжие.

«Этого не может быть. Свет тусклый…» — но внутри уже шевельнулось неприятное чувство. Кая помнила, как муж обрил её после первого курса химиотерапии. Помнила кожу головы, гладкую и беззащитную под его ладонью. Тогда о длинной шевелюре оставалось только мечтать.

Оттолкнувшись от стены, она медленно пошла к двери. Та с натужным скрежетом разъехалась в стороны, неохотно выпуская её наружу.

Девушка осторожно выглянула, не решаясь идти вперёд. Потом всё же вышла из своего укрытия и двинулась вдоль стены, держась за шершавый металл. Каждый шаг давался с трудом.

Вокруг царили полумрак и пробирающий до костей холод. Шагая по металлу, от которого стыли ступни, она дошла до очередной комнаты и остановилась, вглядываясь в тускло освещённое пространство, не понимая, где находится. Металлические стены, ни окон, ни дверей, лишь ровные линии стыков, уходящие в темноту. Перед ней раскинулся огромный механизм, давно мёртвый. Пол был усыпан чёрным песком. Он лип к босым ногам, оставляя тёмные разводы на коже. По углам валялись обрывки чужой одежды. Сверху лежал плащ.

Кая взяла его. Ткань состояла из крошечных чешуек. При каждом движении они переливались, отражая тусклый свет. Не раздумывая, девушка накинула плащ на себя, пытаясь укрыться от холода.

Рядом на полу лежал камень, чёрный, с прожилками золотых нитей, которые слабо светились. Кая подобрала его, провела пальцами по граням и ощутила лёгкую, едва уловимую вибрацию.

— Ты красивый. Не стоит оставаться тебе тут одному. Я возьму тебя с собой.

Она бережно опустила камень в карман накидки и услышала стоны. Глухие, доносившиеся из соседней комнаты. Стараясь не шуршать песком, Кая приблизилась к двери. Та была закрыта не до конца, застряла. Мешал шлем: он лежал поперёк проёма, упираясь выпуклым краем в металлическую раму, и не давал створке сойтись.

Кая заглянула в щель.

За дверью висело существо. Подвешенное за руки к потолку, оно слегка покачивалось. Тёмно-красная, почти багровая кожа. Лицо змеиное: узкие раскосые глаза, чешуйчатые надбровные дуги. Оно было в одежде, плотно облегавшей тело.

«Значит, ад всё-таки существует», — подумала она, чувствуя, как страх сжимает горло ледяной рукой.

Существо заметило её.

— Помоги мне, — проговорило оно со змеиным шипением.

— Кто это сделал с тобой? — спросила Кая, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Я сам, — почти безжизненно произнесло змеиное лицо.

Девушка толкнула дверь, и та с тяжёлым скрипом отъехала в сторону. Шагнув через порог, она обошла пленного. Всюду были разбросаны ящики. Некоторые приоткрылись, и из них высыпались странные приборы с тонкими проводами и стеклянными трубками.

— Почему ты здесь? Что значит «я сам»? — поинтересовалась она.

— Я совершил ошибку и теперь расплачиваюсь за неё, — прошептало существо.

— Откуда мне знать, что, как только я тебе помогу, ты меня не съешь? — спросила Кая, не сводя с него глаз.

— Я не ем мясо, — ответил пленник.

Она ещё мгновение стояла, собираясь с мыслями, а потом, не в силах унять дрожь в голосе, спросила:

— Как мне помочь тебе?

— Пульт лежит на полу рядом с дверью.

Девушка опасливо озиралась, вслушиваясь в тишину. Наконец её взгляд зацепился за небольшой чёрный пульт. Несколько кнопок тускло мигали красным. Она подошла, взяла его и, не сводя настороженного взгляда с существа, принялась изучать непонятные символы на поверхности.