Записки об инспекторе Хансити. Дух Офуми

– Киндзи нет?.. И всё же, раз я женщина, позвольте мне хоть немного приготовиться.

Окруженная троими преследователями, Коянаги пошла через мост Рёгоку. Временами её плечи вздрагивали, и она тихо, безутешно всхлипывала.

– Что, так уж жаль Киндзи? – спросил Хансити.

– Да.

– И не скажешь по такой, как ты.

– Постарайтесь понять…

Когда они дошли примерно до середины длинного моста, в домах у берега уже зажигались редкие желтые огоньки. Над водами Окавы стлался серый дымок; дальнее течение бледно белело в вечернем свете и казалось еще холоднее. В сторожке мостовой стражи зажгли бумажный фонарь со слабой свечой. Над корабельными амбарами, точно предвещая ночной иней, с криком пролетела стая диких гусей.

– Если меня теперь признают виновной, что будет с Киндзи? – спросила Коянаги.

– Это уж зависит от того, какие он сам даст показания.

Коянаги молча вытерла глаза. И вдруг вскрикнула:

– Киндзи, прости меня!

С силой оттолкнув стоявшего рядом Хансити, она метнулась в сторону, как ласточка. Быстрота у неё, как у настоящей акробатки, была такая, что глаз не успевал уследить. Она лишь коснулась рукой перил – и в тот же миг её тело уже сорвалось вниз, прямо в черную воду великой реки.

– Проклятье! – сквозь зубы выругался Хансити.

На звук падения из караулки выбежал сторож. По служебному требованию тут же велели спустить лодку с ближайшей пристани, но Коянаги больше не всплыла. Лишь наутро у свай на противоположном берегу нашли её волосы, черные, как листы асакусской нори, опутавшие деревянные столбы. Когда тело подняли, подтвердилось, что это Коянаги. Окоченевший труп выставили на береговом морозе для осмотра. Женщина-акробатка в конце концов сорвалась со своей последней канатной дорожки. О происшествии заговорил весь Эдо, и имя Хансити тоже вдруг стало известным.

Из лавки «Кикумура» немедленно послали людей, и О-Кику, которую еще не успели продать окончательно, благополучно вернули из Итако.

– Теперь, когда я вспоминаю об этом, всё кажется мне страшным сном, – рассказывала О-Кику на допросе. – Господин Сэйдзиро ушел раньше меня, и мне вдруг стало тоскливо одной. Я сама не зная зачем вышла на улицу подождать О-Такэ. И тут из тени большого дерева вышла знакомая мне акробатка Коянаги. Она сказала, будто господину Сэю внезапно стало плохо, он упал, и мне нужно немедленно идти к нему. Я в испуге последовала за ней. Она уверяла, что его уже отвезли в паланкине к лекарю и мне следует ехать следом. Меня насильно усадили в паланкин и привезли в какой-то темный незнакомый дом. И там Коянаги вдруг совершенно переменилась. С ней был еще один молодой человек; они ужасно мучили меня, а потом отправили куда-то очень далеко. Я была словно полумертвая, совсем потеряла разум и не могла ни понять, что делать, ни придумать, как спастись…

Приказчика Сэйдзиро в конце концов лишь строго выговорили и отпустили.

Коянаги избежала казни лишь потому, что сама себя погубила; однако её отрубленную голову всё равно выставили на площади Кодзукаппара. Киндзи как сообщник подлежал тому же наказанию, но ввиду особой милости его сослали на дальние острова, и на этом дело было закрыто.

– Вот так я и выдвинулся в люди, – сказал старик Хансити. – Года через три или четыре мой хозяин Китигоро умер от холеры. Умирая, он завещал мне и свою дочь О-Сэн, и всё свое дело, и просил не дать дому пропасть. Подручные тоже поддержали меня – так я и стал вторым хозяином. С тех самых пор я стал полноправным оккаппики. Вы спрашиваете, как это я догадался насчет Коянаги? Всё из-за следа на каменном фонаре, как я вам и говорил. По отпечатку на мху было видно: носок скорее женский. Но ведь обычная женщина не сможет так легко перелезть через высокий забор. Значит, требовалась необыкновенно легкая и ловкая особа. И тут мне вдруг пришли на ум акробатки. Их в Эдо было не так уж много. А среди тех, кто выступал в Рёгоку, как раз Харукадзэ Коянаги пользовалась дурной славой, и я слышал, что она связалась с мужчиной куда моложе себя. Вот я и подумал: не она ли? И стал тянуть за ниточку. Дело, на счастье, распуталось удивительно быстро. Киндзи, как я уже сказал, сослали на острова, но потом, слыхал я, ему вышло помилование, и он благополучно вернулся.

В лавке «Кикумура» приказчика Сэйдзиро сделали зятем, и торговля продолжалась. Но даже у старого дома, если на нем однажды появится пятно, дела потом редко идут как прежде. Торговля у них, по-видимому, так и не оправилась, и к концу эпохи Эдо они перебрались куда-то в сторону Сибы. Что с ними стало дальше – не знаю.

Так или иначе, спасти Коянаги было уже невозможно, но то, что я позволил ей броситься в реку, до сих пор мне досадно. В этом была наша собственная оплошность. Пока ловишь человека – весь насторожен, а как только схватил, сразу невольно расслабляешься. Из-за такой небрежности и случается иной раз, что задержанный ускользает. Говорите, нет ли еще какой-нибудь занятной истории? О, моих собственных удачах наберется сколько угодно. Ха-ха-ха! Приходите как-нибудь еще – расскажу.

– Обязательно приду послушать, – ответил я и простился со стариком Хансити.

Куда девался сокол

鷹のゆくえ

I

Однажды в дождливое майское воскресенье мы со стариком сидели друг против друга и проговорили добрую половину дня. По случаю времени года беседа зашла о цветении глициний в Камэйдо; от цветов мы перешли к танцу «Фудзимусумэ», от него – к народным картинкам Оцу-э, а затем и к сокольничим. Если передавать весь разговор по порядку, выйдет слишком длинно, поэтому я опущу предисловие и перейду сразу к самой истории.

Случилось это в десятом месяце шестого года Ансэй. Хансити с самого утра отправился в баню, но не успел он еще как следует прогреться, как за ним в великой спешке прибежал один из его подручных.

– Хозяин, вас срочно требуют в Хаттёбори! Господин досин велел явиться немедля.

– Вот как. Сейчас иду.

Вызовы в Хаттёбори не были для него редкостью. Однако Хансити по многолетнему опыту понимал: если бы дело было обычным, его сразу послали бы на место происшествия. Раз его требовали в самурайскую усадьбу, значит, тайна была глубокой и касалась людей непростых. Пока он торопливо завтракал и переодевался, всё пытался разгадать, что же стряслось. У людей его ремесла порой бывает особое чутье – то, что называют предчувствием сердца, которое редко обманывает. Хансити прислушивался к себе, но в то утро душа его молчала. Он не мог понять, какого рода беда его ждет, и потому вышел из дома в Канде в полном смятении.

Досин из Хаттёбори, Ямадзаки Дзэмбэй, ждал его и сразу перешел к делу:

– Эй, Хансити. Нужно тебе снова послужить. Есть одно деликатное поручение.

– Слушаю вас, господин. Что за история?

– Хитрая история. Живность.

Под «живностью» в сыскных книгах могли подразумевать кого угодно: воров, поджигателей или убийц – все они живые существа. Но Дзэмбэй произнес это слово с таким нажимом, что стало ясно: речь идет о птице или звере. Хансити слегка удивился. «Вот почему утром мне ничего не мерещилось», – подумал он. Понизив голос, он спросил:

– Неужто журавль?

В ту эпоху за убийство журавля полагалась либо плаха, либо распятие. Убийца этой птицы считался опасным преступником. Услышав о «живности», Хансити первым делом подумал о самом страшном, но Дзэмбэй, усмехнувшись, покачал игриво головой.

– Перепел? – снова спросил Хансити.

В те времена перепела тоже нередко становились причиной шумных и неприятных разбирательств. Однако Дзэмбэй вновь лишь прищурился, словно дразня прославленного сыщика.

– Не догадаешься?

– Нет, господин, сдаюсь.

– Эх, Хансити, не похоже на тебя. Наша живность – сокол. Да не простой, а государев.

– А-а, сокол, – понимающе кивнул Хансити. – И что же, он улетел?

– Угу, улетел. Сокольничий теперь бледнее смерти ходит. Сегодня утром его дядя прибегал ко мне, чуть не плача, умолял о помощи. Дело серьезное, рукой на него не махнешь. Да и самого парня жаль, пропадет ведь.

Государев сокол принадлежал самому сёгуну. Сокольничий, упустивший такую птицу, навлекал на себя кару, от которой можно было и головы лишиться; нередко такие дела кончались сэппуку. Неудивительно, что и виновник, и вся его родня подняли невообразимый переполох.

– А где же и как именно это произошло? – осведомился Хансити.

– В том-то и загвоздка: упустили его в веселом доме.

– В трактире для гуляк?

– Вот именно. В Синагаве, в заведении под названием «Маруя».

По словам Дзэмбэя, дело обстояло так.

Сокольничий Мицуи Кинносукэ вместе с двумя сослуживцами накануне отправился в сторону Мэгуро на вываживание птиц. По долгу службы им полагалось время от времени выпускать соколов на волю, чтобы те не теряли сноровки в полете и охоте. Вообще сокольничие, хотя и получали скромное жалованье – кто в сто коку, а ученики и вовсе в пятьдесят, – держались в Эдо крайне заносчиво. Им были вверены птицы из дома сёгуна, и потому величали их не иначе как «господами сокольничими». Они разгуливали по городу, точно сошедшие с гравюр: в хаори с изящным узором, в нарукавниках и поножах, в соломенных сандалиях и широких плетеных шляпах, с гордой птицей на руке. Стоило прохожему оказаться недостаточно проворным – и жди беды: его тут же могли обвинить в том, что он испугал драгоценного сокола. Каким бы мелким чином ни был такой служащий, за его спиной стояла тень самого сёгуна, и возражать было бесполезно. Обвиненный горожанин должен был пасть ниц и молить о прощении. Казалось, сокольничие сами перенимали хищный нрав своих подопечных: они взирали на жителей Эдо сверху вниз и шагали по улицам с преувеличенной важностью.

Когда они выезжали «тренировать птицу», то обычно останавливались на ночь в увеселительных домах неподалеку. В отличие от Ёсивары, в Синдзюку и Синагаве такие заведения официально считались постоялыми дворами, а потому отказать самураям в ночлеге не могли. Однако для хозяев это было сущей мукой: стоило сокольничим переступить порог, как заведению запрещалось принимать других гостей. Нельзя было ни трогать струны сямисэна, ни бить в барабаны, ни даже громко ходить по коридорам – любой шум мог быть объявлен «испугом сокола», за которым следовала суровая кара. Весь дом замирал, слуги ходили на цыпочках. На одну ночь жизнь в заведении прекращалась. Каким бы важным ни был постоянный клиент, его отправляли восвояси. Хозяева старались во всем угодить гостям, а порой и тайком подносили щедрые подарки, лишь бы те закрывали глаза на случайные мелочи. И вот в ту самую ночь, когда в «Маруе» остановились трое таких докучливых гостей, и стряслась беда.

Звали их Мицуи Кинносукэ, Курасима Исиро и Хонда Матасаку; всем троим едва исполнилось по двадцать два года. В «Маруе» к ним приставили трех куртизанок – О-Яэ, О-Таму и О-Киту. Самую пригожую, О-Яэ, определили к Кинносукэ. Он был среди спутников самым младшим, к тому же отличался приятной внешностью и тихим нравом. Женщины прислуживали им с величайшей осторожностью, но О-Яэ, казалось, старалась для молодого человека больше прочих. Видимо, она ожидала увидеть грозного чиновника, а встретив юношу наивного и мягкого, прониклась к нему симпатией. Ночь прошла мирно, но утром, когда гости уже собирались в путь, О-Яэ и Кинносукэ, видно, заигрались: она в шутку толкала его, шлепала и смеялась. И тут – в отличие от обычных придирок сокольничих – птица и впрямь перепугалась. Сокол яростно захлопал крыльями, сорвал ремешок и взмыл вверх. «Маруя» стояла на склоне холма, и, на беду, сёдзи в комнате были распахнуты настежь. Птица камнем вылетела наружу.

Всё произошло в одно мгновение. Пока они успели лишь вскрикнуть, сокол уже скрылся из виду. На шум прибежали Исиро и Матасаку, но было поздно. Все трое стояли бледные как полотно, не в силах вымолвить ни слова. Что уж говорить о самом Кинносукэ: он был ни жив ни мертв. А О-Яэ, ставшая невольной виновницей несчастья, дрожала всем телом, понимая, какая кара может обрушиться и на неё саму.

Первым пришел в себя старший из них, Исиро. Он объявил, что случившееся нужно держать в строжайшей тайне и любой ценой разыскать птицу. Иного выхода не было. Обитателям «Маруи» строго-настрого запретили болтать, после чего сокольничие поспешили в свой двор в Сэндаги. Поскольку наказание грозило не только Кинносукэ, но и его спутникам, вся их родня поднялась на ноги. После долгих споров решили, что вернее всего будет тайно просить помощи у городской сыскной службы. Так дядя юноши, Ядзаэмон, и примчался к Ямадзаки Дзэмбэю.

Закончив рассказ, Дзэмбэй перевел дух.

– Вот такое дело. Как думаешь, Хансити, есть надежда? Конечно, они сами виноваты – нрав у них тот еще, – но ведь парню теперь одна дорога – сэппуку. Спутников его тоже либо службы лишат, либо под домашний арест запрут. Столько людей пострадает. Жалко мне их, если по-человечески.

– Еще бы не жалко, – отозвался Хансити. – Но сокольничие в последнее время и впрямь слишком уж возгордились.

– Твоя правда. Однако раз уж беда пришла, надо выручать.

Хансити покачал головой. Из всех живых существ хлопотнее всего с птицами, а уж с летучими – и подавно. Тем более сокол – птица быстрая и сильная, поди разбери, в какую сторону он умчался. Даже прославленный сыщик в замешательстве коснулся лба – задача казалась почти невыполнимой.

– Что ж, попробую что-нибудь придумать.

– Постарайся, Хансити. Дядя того юноши чуть не со слезами на глазах просил.

– Слушаю и повинуюсь.

С тем Хансити и покинул усадьбу Дзэмбэя, но сколько ни размышлял, дело это виделось ему безнадежным. Говорят: «Искать – что облако ловить». А тут и вовсе не облако, а то, что само по небесам гуляет. По дороге в Канду он перебирал в уме скудные зацепки.

«Домой идти толку мало. Наведаюсь-ка я для начала в Синагаву».

Решив так, он повернул на юг. А небо, как часто бывает в эту пору, уже затягивалось свинцовыми тучами, предвещая скорый дождь.

II

В Синагаве Хансити направился прямиком в «Марую», где встретился и с хозяином, и с О-Яэ. Содержатель заведения буквально трясся от страха, ожидая, что на его голову вот-вот обрушится неминуемая беда; однако О-Яэ выглядела еще бледнее и несчастнее. Раз речь шла о птице, долгих расспросов учинять не имело смысла, но Хансити для порядка осмотрел её покои, уточнил, в каком именно направлении скрылся сокол, и покинул дом.

Оказавшись на улице, он вновь погрузился в раздумья. По словам девушки, птица взяла курс на Мэгуро. К тому же сами сокольничие накануне выезжали именно в те края для тренировок. Выходило, что сокол мог опуститься где-то в тех окрестностях. Стоило проверить это направление. С этой мыслью Хансити зашагал в сторону Мэгуро, а небо тем временем наливалось тяжелым, свинцовым мраком.

– Пожалуй, и вправду хлынет, – пробормотал он, с тревогой поглядывая вверх.

В других делах он привык шаг за шагом распутывать ниточку улик, но здесь само происшествие было таково, что оставалось лишь идти куда глаза глядят и полагаться на слепую удачу. Хансити прекрасно понимал, как мало в этом проку, но всё же решил обойти ближайшие деревни и расспросить старост: не видел ли кто сокола и не попал ли он к кому в руки.

Простолюдинам держать соколов запрещалось под страхом смерти еще с незапамятных времен. В эпоху Камакура и при Асикага законы были суровы, но при Токугава они стали поистине беспощадными: того, кто осмеливался тайно держать ловчую птицу, ждал смертный приговор, а доносчик получал награду в пятьдесят серебряных монет. Поэтому любой крестьянин, нашедший или изловивший такого сокола, обязан был немедля явиться к деревенскому старосте. К тому же у птицы на лапе имелся приметный ремешок, так что была надежда, что она не улетела далеко и прибилась к кому-то из местных. Рассудив так, Хансити решил первым делом наведаться к нануси.

У берега, подле насыпи, две женщины полоскали в воде ослепительно белые корни дайкона. Заметив их, Хансити окликнул:

– Послушайте, добрые люди, где тут дом старосты?

Обе обернулись; то были еще молодые женщины. Одна из них, снимая с головы полотенце, ответила:

– Ступайте всё прямо по насыпи, а там свернете направо. Увидите дом с большим бамбуковым кустом – это он и есть.

– Благодарю. А скажите еще… не слыхали ли вы ненароком, не садился ли с утра где-нибудь здесь сокол?

Женщины обменялись молчаливыми взглядами.

– Не припомните?

– Нет, не слыхали, – ответила та же женщина.

– Спасибо и на этом.

Поблагодарив их, Хансити продолжил путь. Он отыскал дом старосты, как ему и указали, и расспросил о птице. Оказалось, во всей округе никто ничего подобного не видел, и никаких вестей о пойманном соколе не поступало. Поняв по лицу гостя, что дело принимает серьезный оборот, староста нахмурился:

– Этот сокол, случаем, не из государева ли двора будет?

– Из Сэндаги, – честно признался Хансити. – Только прошу вас, держите это в строжайшей тайне. Если что-нибудь услышите – сообщите мне без лишнего шума.

– Понимаю, не беспокойтесь.

Попросив старосту о содействии, Хансити вышел на улицу. Небо сделалось совсем угрюмым. Он уже подумывал вернуться и попросить в долг зонт, но решил не возиться и зашагал дальше. И тут вновь приметил у берега тех самых двух женщин. Они безмолвно поклонились и разошлись с ним. Когда Хансити миновал уже почти всю деревню, дождь наконец хлынул в полную силу. Он накинул на голову полотенце и прибавил шагу. Тут у самой дороги ему подвернулась крошечная, убогая харчевня; решив переждать ненастье, он нырнул под занавеску. Навстречу вышла хозяйка лет сорока, вытирая мокрые ладони полотенцем, грязным, точно половая тряпка.

– Милости просим. Что прикажете?

– Ну… что у вас найдется?

Окинув взглядом скудную обстановку, Хансити понял, что на изыски рассчитывать не приходится, и, чтобы не привередничать, заказал простую лапшу с нори – ханамаки. Из глубины строения вышел хозяин, мужчина лет пятидесяти, и, бормоча приветствия, направился к котлу. Прислонившись спиной к закопченной стене, Хансити молча курил. Снаружи ливень разошелся не на шутку; по пустынной дороге изредка проносились случайные путники, спасаясь от воды. И тут в харчевню, гонимый дождем, вбежал еще один человек.

– Ну и поливает! Не думал, что так затянет!

С его широкой соломенной шляпы ручьями стекала вода. Путник был одет в удобное дорожное платье, с нарукавниками и поножами, а в руках держал длинный составной бамбуковый шест. Увидев на шесте налепленные комья птичьего клея, Хансити сразу узнал в нем ловца мелких птиц. Судя по всему, тот бывал здесь часто и был в добрых отношениях с хозяевами – они обменялись несколькими простыми фразами. Лавчонка была тесной, и ловец присел прямо напротив Хансити, снял мокрую шляпу и почтительно склонил голову.

– Ненастье-то какое, – промолвил он.

– Ваша правда, – отозвался Хансити, ответив на поклон. – Вам, должно быть, совсем непросто в такую погоду.

– Еще бы. Клей-то намокает, – вздохнул птичник, поправляя клетку у себя на поясе.

– Вы из Сэндаги будете? Или из Дзосигая?

– Из Сэндаги.

У дома Токугава было два соколиных двора – в Сэндаги и Дзосигая. Ловцы птиц, состоявшие там на службе в качестве добытчиков корма, каждый день прочесывали город и предместья, отлавливая воробьев для соколов. Хансити, разыскивавший пропавшую птицу, увидел в этой встрече не простую случайность, а знак судьбы. Но, разумеется, старик еще мог ничего не знать о беде. Сболтнуть лишнее было опасно, и Хансити некоторое время колебался. Ловцу на вид было за пятьдесят; высокий, смуглый и крепкий, он казался человеком жилистым и привыкшим к невзгодам.

Старик заказал чашку горячей лапши и принялся за еду. Хансити тоже пододвинул к себе поднос и, превозмогая себя, стал есть соба с серыми, тонкими листами нори, напоминавшими дешевую асакусскую бумагу. Заметив, с каким трудом гость одолевает стряпню, старик негромко рассмеялся:

– Такая лапша, пожалуй, эдокковцу не по вкусу. Мы-то люди служивые, по долгу службы и сюда забредаем, вот и привыкли к простоте. А когда с утра набегаешься да проголодаешься, то и это кажется угощением. Ха-ха-ха!

– Верно говорите. Нам, жителям Эдо, негоже быть слишком уж разборчивыми.

С этого и завязалась беседа. Дождь не утихал, и оба, точно старые товарищи по несчастью, курили и болтали о пустяках. Затем Хансити, словно невзначай, поинтересовался:

– Вы говорите, что из Сэндаги. А есть ли у вас в округе господин по фамилии Мицуи?

– Как не быть, – ответил старик. – И Ядзаэмон-сама, и Кинносукэ-сама – оба служат исправно. Вы с ними знакомы?

– С Кинносукэ-сама мне довелось однажды видеться. Он еще совсем молод, и нрав у него тихий…

– Да, человек он смирный, – кивнул старик. – О нем в нашем кругу хорошо отзываются. Глядишь, со временем и до высокой должности дорастет.

Было ясно, что старик и не подозревает о том, что Кинносукэ уже накликал на себя беду, грозящую смертью. Разговор продолжался, и Хансити мало-помалу понял, что тот относится к молодому сокольничему с искренним расположением, говоря о его будущем почти с отеческой нежностью. Обычно сокольничие и ловцы птиц, хотя и были связаны службой, ладили между собой не слишком гладко, так что услышать такую похвалу было в диковинку. Раз этот человек так радеет за Кинносукэ, значит, между ними есть некая особая связь. И Хансити решился сделать старика своим союзником.

– А вы сегодня рано покинули Сэндаги? – спросил он.

– Часов в шесть с половиной, – отозвался тот.

– Стало быть, вы еще ничего не слыхали о господине Мицуи? – вполголоса проговорил Хансити.

– А что с ним?

– Это должно остаться только между нами… Господин Мицуи сегодня утром упустил сокола.

Лицо старика вмиг переменилось, краска сбежала с его щек.

– Где же он его упустил?

– В Синагаве, в одном заведении. В «Маруе», на втором этаже…

– В «Маруе»?.. – повторил ловец и нахмурился еще сильнее.

Когда Хансити изложил все обстоятельства, старик тяжело, со стоном вздохнул. Он опустил голову, словно вмиг лишился всех сил, и долго хранил молчание. Вид у него был до того сокрушенный, что Хансити невольно удивился. Это было не простое сочувствие; сыщик заподозрил, что между этим человеком и молодым самураем таится некая тайна.

В эту минуту через заднюю дверь в харчевню вошла молодая женщина и подошла к котлу, чтобы высушить намокшие рукава и подол. Хансити взглянул на неё и узнал одну из тех женщин, что стирали дайконы у реки. Видимо, она вернулась сюда – под кров этого дома. На вид ей было около двадцати лет: белолицая, статная, с открытым и добрым лицом. Она встретилась с Хансити взглядом и молча поклонилась.

– Часто же мы сегодня видимся, – усмехнулся Хансити. – Ты, стало быть, дочь хозяев?

– Да, – впервые заговорила она. – А… дом старосты вы отыскали?

– Отыскал, отыскал. Благодарю.

Старик-ловец, услышав голоса, поднял голову и посмотрел на девушку. Она тоже безмолвно склонилась перед ним. Но едва их взгляды встретились, как выражение её лица резко переменилось; эта мгновенная перемена не укрылась от проницательного взора Хансити. Ловец вновь опустил голову, а девушка продолжала смотреть на него – пристально, испытующе и сурово.