Записки об инспекторе Хансити. Дух Офуми

– Да что вы, приказчик, полно шутить! Уж не вы ли сами ее куда-нибудь умыкнули да спрятали? – засмеялся Хансити, дружески хлопнув его по плечу.

– Нет, что вы, как можно… – Сэйдзиро слегка покраснел, и на его бледном лице это было отчетливо видно.

Хансити и прежде смутно догадывался, что чувства между дочерью хозяев и Сэйдзиро выходят за рамки простого почтения служащего к госпоже. Но, несмотря на эти подозрения, ему было трудно поверить, чтобы честный Сэйдзиро решился подбить девушку на побег. Приказчик добавил, что у «Кикумура» есть дальние родственники в Хонго; хотя он и не надеется найти ее там, но для очистки совести намерен заглянуть и к ним. Его растрепанные на ветру волосы дрожали на холодном декабрьском холоде.

– Ну что ж, ступайте, попытайте счастья. А я тоже по мере сил пригляжусь к этому делу, – пообещал Хансити.

– Очень вас прошу.

Расставшись с Сэйдзиро, Хансити тотчас направился к лавке «Кикумура». Её фасад тянулся на четыре с половиной кэна в ширину, а слева, в узком проходе во внутренний двор, виднелся решетчатый вход. Дом уходил глубоко внутрь; в самом конце располагалась комната в восемь татами, служившая, по-видимому, хозяйской гостиной, а перед ней зеленел маленький сад площадью около десяти цубо, обращенный к северу. Хансити давно и хорошо знал это место.

Хозяин лавки покинул этот мир лет пять назад, и теперь всем домом правила вдова О-Тора. О-Кику была её единственной дочерью, последней памятью о муже; в этом году ей исполнилось восемнадцать, и она славилась своей красотой. В лавке, помимо старшего приказчика Дзюдзо, служили двое молодых – Сэйдзиро и Фудзикити, а также четверо мальчиков-посыльных. Во внутренней части дома жили сама О-Тора с дочерью, старшая работница О-Такэ и две кухонные служанки. Хансити помнил каждого.

Он переговорил и с хозяйкой О-Торой, и со старшим приказчиком, и с О-Такэ. Но все они лишь сидели с потемневшими от горя лицами, вздыхали и не могли дать Хансити ни малейшего намека на то, где следует искать девушку. Уходя, он подозвал О-Такэ к решетке и негромко сказал:

– Послушай, О-Такэ. Ты ведь была с госпожой в Асакуса, и как ни крути, а к нынешнему делу причастна. Смотри в оба – и в доме, и за порогом. Если хоть что-то покажется тебе странным, немедля дай мне знать. Поняла? Скрывать ничего не смей – сама же в беду попадешь.

Молоденькая О-Такэ вся задрожала и побледнела как пепел. Видно было, что угроза достигла цели. Когда на следующее утро Хансити снова пришел к лавке, О-Такэ, подметавшая улицу в утреннем холоде, бросилась к нему, будто только его и ждала.

– Послушайте, Хансити-сан… госпожа О-Кику вчера вечером вернулась домой!

– Вернулась? Ну и слава богу.

– Только… тут же снова куда-то исчезла.

– Вот это уже странно.

– Еще бы не странно… С тех пор ее опять никто не видел.

– И никто не заметил, как она вошла в дом?

– Нет, отчего же, я видела. И хозяйка её точно видела. А потом вдруг – как сквозь землю провалилась…

По лицу девушки было ясно, что ей самой случившееся кажется совершенно непостижимым.

II

– Вчера в сумерках, как раз когда в Иситё пробило шесть часов, – начала О-Такэ, понизив голос до едва различимого шепота, – решетчатая дверь внезапно отворилась с резким стуком, и госпожа О-Кику молча вошла в дом. Остальные служанки были на кухне, готовили ужин, так что в передней я оказалась одна. Я невольно вскрикнула: «Госпожа О-Кику!» – но она лишь едва повела головой в мою сторону и прошла мимо, прямо в глубь дома, к покоям хозяйки. Тут я услышала из комнаты голос О-Торы: «Ах, это ты, О-Кику?» – а мгновение спустя хозяйка сама вышла в коридор и спросила: «Где О-Кику? Она только что прошла здесь?» Я ответила: «Нет, госпожа, я её больше не видела». Хозяйка посмотрела на меня в полном недоумении: «Как же так? Она ведь только что вошла. Поищи её немедленно!» Мы вдвоем обыскали весь дом – ни тени, ни следа. В лавке были приказчики, на кухне суетились служанки, но никто не видел, чтобы госпожа выходила наружу. Мы подумали, не ушла ли она через сад, но садовая калитка была заперта изнутри, как обычно, и на земле не осталось никаких следов. Но самое странное другое: у входа так и остались стоять её гэта, которые она сняла, когда вошла. Неужели она отправилась во мрак босиком? Этого я никак не могу взять в толк.

– Во что была одета О-Кику, когда ты её видела? – спросил Хансити, на мгновение погрузившись в раздумья.

– В то же, что и позавчера: кимоно из желтого кисати с узором, а на голове – лиловый капюшон.

После того как несчастную О-Куму из лавки Сиракоя провезли на позорной лошади в желтом кисати, молодые девушки долгое время избегали этой ткани. Однако мода постепенно возвращалась, и в Эдо всё чаще можно было встретить девиц, подражавших в своих нарядах театральной О-Кома. Хансити легко представил себе этот образ: яркий шелк, накладной воротник и алый пояс в пятнышках.

– Когда она уходила из дома, капюшон тоже был при ней?

– Да, лиловый, из тонкого крепа.

Ответ немного разочаровал Хансити – деталь была слишком обычной. Он осведомился, не пропало ли из дома что-нибудь ценное, но О-Такэ покачала головой. Всё случилось в один миг. Хозяйка сидела в комнате, как вдруг створка фусума чуть шелохнулась. О-Тора обернулась и увидела мелькнувший силуэт дочери в желтом кимоно. Изумленная и обрадованная, она окликнула её, но дверь беззвучно закрылась, и в коридоре уже никого не было. Можно было бы решить, что О-Кику погибла и её дух вернулся в родные стены, но ведь она сама открыла решетку и вошла; более того, она оставила в прихожей свои гэта, запачканные уличной грязью, – поступок живого человека.

– Когда вы позавчера ходили в Асакуса, не встречалась ли она там с Сэйдзиро? – внезапно спросил Хансити.

– Нет, что вы…

– Не лги мне. У тебя на лице всё написано. Они сговорились заранее и встретились в одной из чайных в Окуяма. Ведь так?

О-Такэ не выдержала и во всем призналась. О-Кику давно была в тайной связи с Сэйдзиро, и поход к храму Каннон был лишь предлогом для свидания. Они встретились в чайной; О-Такэ, служившая посредницей, намеренно оставила их одних и около получаса бродила по храмовым дворам. Когда же она вернулась, в чайной никого не оказалось. Служанка пояснила, что мужчина ушел чуть раньше, а девушка последовала за ним, сама оплатив счет.

– Я долго искала её в толпе, – шептала О-Такэ, и голос её дрожал. – Но так и не нашла. Подумала, что она вернулась домой, и поспешила назад. Но госпожи там не было. Я втайне спросила Сэй-сана, но он ответил, что расстался с ней раньше и ничего не знает. Хозяйке правду открыть мы не посмели и сказали, будто потеряли друг друга в сутолоке. С того дня мы с ним совсем лишились покоя. А вчера она вернулась – и тут же снова пропала… Просто ума не приложу, что происходит.

Хансити молча выслушал этот сбивчивый рассказ.

– Ладно. Скоро всё прояснится. Передай хозяйке и приказчикам, чтобы не тревожились зря. На сегодня я закончил.

Вернувшись в Канду, Хансити доложил о деле своему старшему. Китигоро, выслушав его, лишь покачал головой:

– Приказчик этот подозрителен. Каким бы честным он ни казался, а за дочерью хозяина приударил. С такого станется что угодно. Завтра же прижми его как следует.

На следующее утро, около десяти часов, Хансити снова подошел к лавке «Кикумура». Перед входом уже собралась толпа. Люди перешептывались, с тревогой и любопытством заглядывая внутрь. Даже соседские псы шныряли под ногами с видом существ, почуявших беду. Хансити обошел дом и открыл решетку заднего входа – прихожая для слуг была доверху забита чужой обувью. О-Такэ с заплаканным лицом выбежала ему навстречу.

– Что случилось?

– Хозяйку убили… – О-Такэ зарылась лицом в рукав.

Даже Хансити на мгновение онемел от неожиданности.

– Кто?

Служанка не отвечала, лишь сотрясалась от рыданий. С трудом Хансити вытянул из неё подробности. О-Тора была убита ночью. Официально преступник был неизвестен, но в доме шептались, что её заколола родная дочь. О-Такэ клялась, что видела это собственными глазами. Её слова подтвердили и другие служанки: О-Тоё и О-Кацу тоже видели в полумраке фигуру О-Кику.

Дело принимало самый скверный оборот: убийство матери дочерью. До этого момента Хансити считал это простой любовной интрижкой, но теперь он по-настоящему растерялся. «Ну уж нет, именно сейчас и нужно показать, на что ты способен», – подбодрил он себя, стараясь вернуть самообладание.

События сплетались в тугой узел. Позавчера девушка исчезла. Вчера внезапно возникла в доме – и вновь испарилась. А сегодня ночью, едва появившись снова, зарезала мать и бежала. Было ясно: за этим фасадом скрывается нечто сложное и зловещее.

– Где сама девушка?

– Никто не знает… – снова всхлипнула О-Такэ.

Из её путаного рассказа выходило, что вчера вечером, в тот же час, когда зажигали огни, О-Кику снова появилась в доме. Никто не видел, как она вошла, но вдруг из глубины комнат раздался радостный возглас хозяйки: «О-Кику!..» – а следом за ним – пронзительный, леденящий душу крик. Служанки бросились на шум и увидели, как силуэт О-Кику в желтом кимоно и лиловом капюшоне скользнул прочь через веранду. Ловить её не стали – все кинулись к О-Торе. Хозяйка лежала на татами в луже крови; удар под левую грудь был точен и глубок. Она успела лишь прошептать имя дочери, прежде чем испустить дух.

Квартальные власти уже осмотрели тело. Сэйдзиро, чья связь с О-Кику стала явной, был немедленно взят под стражу. О-Такэ дрожала от страха, ожидая, что её тоже объявят пособницей.

– Ну и дела… – невольно вырвалось у Хансити.

– Что же теперь со мной будет? – причитала О-Такэ. – Уж лучше бы мне вовсе не жить…

– Перестань молоть чепуху, – строго прервал её Хансити. – Ты теперь – важный свидетель. Кто из сыскных ведет дело?

– Говорят, Гэнтаро из Сэтомонотё…

Хансити вспыхнул: Гэнтаро был старым и опытным оккаппики с множеством подручных. Обыграть такого соперника и добыть славу своему старшему было делом чести. Но с чего начать?

– Значит, вчера на ней снова был капюшон?

– Да, всё тот же, лиловый.

– И она выскользнула через веранду в сад? Открой мне калитку, я хочу осмотреть всё снаружи.

Вскоре вышел старший приказчик Дзюдзо. Вид у него был изможденный.

– Благодарим за участие. Проходите, пожалуйста…

– Беда у вас стряслась небывалая. Я хотел осмотреть сад, но раз зовете внутрь – не откажусь.

Хансити провели в ту самую комнату, где еще не просохла кровь хозяйки. Веранда выходила на север, в крохотный садик. Всё здесь было прибрано к зиме: сосны на подпорках, банан, заботливо укутанный от мороза.

– Ставни были открыты?

– Нет, заперты, – пояснил Дзюдзо. – Только одну створку у умывального камня мы всегда держим приоткрытой до вечера, для свежего воздуха. На ночь закрываем наглухо.

Хансити посмотрел на верхушку высокой сосны у забора. Вор мог бы спуститься по ней, но ветви были не тронуты. На бамбуковом заграждении с шипами тоже не было следов.

– Стена у вас высокая.

– Да, господа чиновники тоже сказали: перелезть через такую непросто. Лестницы в саду не нашли, а по сосне никто не карабкался. Выходит, через сад она уйти не могла. Но калитка была заперта изнутри, как и прежде. Ума не приложу, как она выбралась.

Всё это казалось невыполнимым для обычной девушки. Хансити поначалу заподозрил работу опытного преступника, но три свидетельницы в один голос утверждали, что видели именно О-Кику. Значит, здесь крылась какая-то иная истина. На всякий случай он надел садовые гэта и вышел в сад. В восточном углу высился старый каменный фонарь, густо поросший темно-зеленым мхом. Запах сырости и старины, исходивший от него, казался частью истории этого дома.

– Хороший фонарь. Его давно не трогали? – как бы между прочим спросил Хансити.

– Что вы, к нему годами никто не прикасался. Видите, как мох разросся? Хозяйка строго-настрого запрещала его трогать.

– Вот как…

И тут взгляд Хансити замер. На крыше древнего фонаря, прямо на густом слое изумрудного мха, виднелся слабый, едва заметный отпечаток носка ноги.

III

Отпечаток носка оказался совсем крохотным. Если мужской – то разве что детский, но Хансити рассудил иначе: ножка была женской. Стало быть, его первая догадка о тертом преступнике была ложной. Но неужели это всё же О-Кику? Трудно было вообразить, чтобы обычная городская девушка, пускай и опираясь на каменный фонарь, могла с такой легкостью перемахивать через высокую стену.

Погруженный в раздумья, Хансити тотчас покинул лавку «Кикумура» и направился в сторону Рёгоку Хирокодзи – это место напоминало нынешний шестой квартал Асакусы, только было еще суматошнее и многолюднее.

Дело шло к полудню. Театры и ёсэ на Хирокодзи, как и балаганы на другом берегу Рёгоку, готовились зазывать публику. У входов в крытые соломой шатры бледное зимнее солнце освещало пыльные вывески; выцветшие флаги трепетали на студеном речном ветру. Ивы у чайных лавок стояли голые, точно обглоданные, и всем своим видом навевали уныние промерзшей зимы. И всё же жизнь здесь била ключом: отовсюду стекался народ, и толпа росла на глазах. Пробравшись сквозь сутолоку, Хансити зашел в одну из чайных.

– Ну что, всё так же процветаете?

– Ой, господин, милости просим! – белолицая девушка тотчас поднесла ему чашку чая.

– Послушай-ка, сестрица. Есть у меня к тебе дело. Та акробатка из соседнего балагана, что зовется Харукадзэ Коянаги, – что за человек при ней крутится?

– Хи-хи-хи! Да у неё еще нет мужа.

– Муж, любовник или брат – не важно. Кто тот мужчина, что всегда рядом?

– Вы про Кин-сана? – смеясь, переспросила девушка.

– Точно, Киндзи. Он ведь живет на той стороне Рёгоку? Коянаги, должно быть, у него?

– Хи-хи, кто же его знает…

– А Киндзи всё так же без дела шатается?

– Слыхала, раньше он служил в большой суконной лавке, а потом пришел с товаром к Коянаги и так при ней и остался. С виду он очень смирный и куда моложе её.

– Спасибо. Этого мне довольно.

Выйдя из чайной, Хансити заглянул в соседний балаган. Там выступала труппа акробатов. Сама Харукадзэ Коянаги на сцене показывала опасные трюки – ходила по канату, взлетала под самый купол. Лицо её было густо замазано белилами, точно маской: она изо всех сил старалась казаться моложе, хотя на деле ей, верно, было уже под тридцать. Тщательно выведенные тушью брови и большие глаза, обведенные алой краской, ни на миг не оставались в покое; даже во время номера она беспрестанно строила толпе зазывные глазки. Зрители смотрели на неё, разинув рты от восторга. Хансити постоял немного, а затем перебрался на другой берег.

Неподалеку от мясной лавки у моста Комадомэ он отыскал переулок, где жил Киндзи, и несколько раз окликнул хозяина у входа. Но ответа не было. Тогда Хансити постучался к соседям, и те сказали, что Киндзи, оставив дом открытым, ушел в ближайшую баню.

– Я нарочно приехал к нему из Яманотэ. Подожду у порога, пока он вернется, – сказал Хансити соседке.

Предупредив её, он вошел за решетку. Сидя на пороге и покуривая трубку, он вдруг кое-что сообразил и осторожно приоткрыл внутреннюю перегородку. В передней комнате в шесть татами стояла длинная жаровня. В соседней, поменьше, был устроен котацу: из-за небрежно задвинутой фусума виднелся край красного стеганого одеяла.

Чуть приподнявшись, Хансити заглянул дальше и заметил висевшее на стене женское кимоно из желтого кисати. Он разулся и тихо прокрался внутрь. Из щели между створками он разглядел отчетливо: это и вправду было женское платье, причем рукава его казались влажными, точно кровь с них недавно смыли и теперь сушили. Хансити удовлетворенно кивнул сам себе и вернулся к входу.

В ту же минуту послышались шаги по дощатому настилу, а затем мужской голос ответил соседке:

– Кто-то меня спрашивал? Ах, вот как…

Не успел Хансити подумать, что это и есть Киндзи, как решетчатая дверь с шумом отворилась и в дом вошел щеголеватый молодой человек, почти ровесник Хансити, с мокрым полотенцем в руке. Киндзи был из тех, кто в последнее время связался с игроками и теперь вел праздную жизнь; впрочем, с Хансити они были немного знакомы.

– Ба, господин из Канды! Вот уж кого не ждал. Прошу, проходите.

Понимая, что перед ним человек не простой, Киндзи любезно усадил гостя у жаровни и принялся обмениваться вежливыми словами. Но Хансити ясно видел: парень был не в себе.

– Послушай, Киндзи. Я прежде всего должен перед тобой повиниться.

– Да что вы, господин, с чего вдруг такие речи…

– А с того. Хоть я и человек по сыскному делу, а всё же нехорошо входить в чужой дом без хозяина, да еще заглядывать в комнаты. Так что уж извини.

Киндзи, как раз подбрасывавший уголь в жаровню, мгновенно переменился в лице. Щипцы в его руке задрожали так сильно, что зазвенели.

– То кисати принадлежит Коянаги? Ишь ты, даже для артистки узор больно броский. Впрочем, когда у женщины такой молодой любовник, как ты, ей, верно, волей-неволей приходится молодиться… ха-ха-ха. Что ж ты молчишь, Киндзи? Нелюбезно это. Может, угостишь меня чем-нибудь в уплату за осмотр и похвастаешься своей Коянаги? Ну же, отвечай. Ведь если тебя пригрела женщина постарше и заботится о тебе, то порой, хочешь не хочешь, а приходится подставлять плечо там, где самому не по душе. Я это прекрасно понимаю и постараюсь выпросить для тебя столько снисхождения, сколько смогу. Ну, выкладывай всё как есть.

Киндзи, побелев до самых губ, тяжело опустился на татами.

– Господин… я всё скажу.

– Вот и славно. Значит, то кисати – платье дочери из «Кикумуры», верно? Где вы спрятали девушку?

– Не я её привел, – ответил Киндзи, подняв на него печальные, молящие о пощаде глаза. – Позавчера до полудня мы с Коянаги пошли гулять в Асакуса. Когда она выпьет, у неё такая привычка: объявляет, что представлений на сегодня хватит. Я уговаривал её вернуться, но она ни в какую. Да и вообще, хоть ремесло у неё и шумное, деньги утекают сквозь пальцы; у меня самого дела плохи, долгов полно, и этот конец года для нас – сущая погибель. Она, верно, совсем с отчаяния распустилась. Слонялись мы по Окуяма, и тут из одной чайной выходит молодой приказчик, а следом – аккуратная, опрятная девушка. Коянаги увидела их и говорит: «Да это же дочь Кикумуры с Нихонбаси. Смотри-ка, строит из себя тихоню, а сама с приказчиком по таким местам шляется. Вот бы и с неё поживиться…»

– А откуда Коянаги знала, что это она? – перебил Хансити.

– Она время от времени ходила в ту лавку за помадой и белилами. «Кикумура» – лавка старая, известная. Тогда я сразу побежал искать паланкин. Что она там наговорила девушке, не знаю, но выманила её к стороне Ума-мити. Паланкинов было два. Коянаги с девушкой поехали вперед, а я шел следом пешком. Когда я вернулся домой, девушка плакала. Чтобы шум не дошел до соседей, Коянаги велела заткнуть ей рот кляпом и запереть в шкафу. Мне было её жалко до смерти, но Коянаги только набросилась на меня: «Что ты мямлишь, тряпка?» – и так яростно наседала, что я сам помог затолкать несчастную в задний шкаф.

– Вот уж змея так змея, твоя Коянаги, – заметил Хансити. – Я и прежде слышал, что она баба скверная, а выходит – настоящая людоедка. Ну, а дальше?

– В тот же вечер она позвала одну торговку живым товаром, и они сговорились: до конца года отправить девушку в Итако за сорок рё. Дешево, конечно, но Коянаги сказала, что выхода нет. На другое утро девушку посадили в паланкин и отправили в дорогу. Но пока посредница не вернется, денег нам не видать. А тут декабрь, каждый день новые беды. И тогда Коянаги придумала еще вот что. Когда девушку увозили в Итако, с неё сняли желтое кисати – мол, товар надо украсить – и переодели в платье самой Коянаги. Так что кимоно О-Кику осталось у нас.

– Понятно. Значит, в этом желтом кисати и лиловом капюшоне Коянаги и выдала себя за О-Кику, когда пробралась в дом? Хотела денег взять?

– Да, – кивнул Киндзи. – Мы выпытали у девушки, что деньги лежат в ларце в комнате её матери.

– Значит, это было задумано с самого начала?

– Не знаю, – ответил Киндзи. – Но Коянаги говорила, что её просто крайность вынудила на такое. Позавчера ночью дело не вышло, и она вернулась ни с чем. Сказала: «Завтра уж наверняка управлюсь». Вчера вечером тоже ушла туда. Но и на этот раз возвратилась с пустыми руками и заявила: «Опять сорвалось. А вдобавок хозяйка заорала во всё горло – ну я с досады ей брюхо и распорола». Сказала это – и, честное слово, я от страха задрожал и долго слова вымолвить не мог. На рукаве у неё была кровь – значит, не врала. Я понял, что она натворила ужасное, а она преспокойно добавила: «Ничего, всё обойдется. По этому капюшону и кимоно весь свет решит, что мать убила собственная дочь». Потом вымыла кровь с одежды, развесила её сушиться – вон там – и сегодня как ни в чем не бывало отправилась в балаган.

– Вот так удаль, – усмехнулся Хансити. – Любовница у тебя, брат, не по тебе. Ну да ладно: ты всё сказал начистоту, и это хорошо. Твоя беда в том, что привязался к скверной женщине. Ей самой, уж конечно, отсекут голову, а тебе, если всё изложить как следует, пожалуй, жизнь сохранят. Так что не дрожи понапрасну.

– Умоляю, заступитесь… Я человек слабый. Всю ночь глаз не сомкнул. А как только увидел вас, сразу понял: всё, конец. Перед той женщиной неловко, что я всё выдал, но для такого, как я, уж лучше разом во всем признаться. На душе хоть полегче станет.

– Ну что ж, раз так – ступай со мной сейчас же к нашему старшему, в Канду. Вольно тебе уже не гулять по свету, так что можешь не спеша собраться.

– Благодарю вас…

– День на дворе, соседи смотрят. Веревкой вязать тебя не стану, – мягко сказал Хансити.

– Благодарю… благодарю вас…

Киндзи поклонился еще раз. Глаза его бессильно увлажнились. Они оба были молоды, и оттого Хансити вдруг стало особенно жаль этого слабого юношу, который теперь должен был идти за ним как пленник.

IV

Выслушав донесение Хансити, его хозяин Китигоро изумился так, словно на берег в Канасуги выбросило кита.

– Вот уж верно говорят: и гулящая собака на палку напорется! – воскликнул он. – Ты, значит, бродил без дела, а наткнулся на историю, от которой впору ахнуть. Я-то считал, что ты еще совсем зеленый, а выходит, за тобой глаз да глаз нужен. Ладно, ладно, работа вышла отменная, и я не из тех людей, что станут приписывать твою славу себе. Всё как есть доложу господам начальникам – так и знай. Только вот что: эту Коянаги нужно брать немедля. Баба она лихая, от такой не знаешь, чего ждать. Пусть кто-нибудь пойдет и подмогнет тебе.

Двое опытных подручных отправились вместе с Хансити обратно в Рёгоку. Короткий зимний день уже клонился к закату, и представление в балагане как раз подходило к концу. Двое остались снаружи, а Хансити один вошел внутрь. Коянаги как раз переодевалась за кулисами.

– Я от кандского Китигоро, – небрежно бросил он. – Хозяин велел передать, что у него к тебе дело. Будь добра, пройдем с нами.

На лицо Коянаги легла темная тень. Но держалась она на диво спокойно и лишь сухо усмехнулась:

– У хозяина ко мне дело? Что-то мне это не по душе. И что же это за дело?

– Слыхал я, о тебе идет добрая слава – вот хозяину, видно, и приспичило познакомиться, – насмешливо ответил Хансити.

– Ах, оставьте шутки. Что стряслось на самом деле? Вы-то, небось, сами знаете.

Прислонив гибкое тело к сундуку с нарядами, Коянаги смотрела на него змеиными глазами.

– А я всего лишь посыльный, – ответил Хансити. – Ничего не знаю. Да и дело, думаю, долго не затянется. Так что не упрямься и иди по-хорошему.

– Что ж, если зовут по делу, не стану ни бегать, ни прятаться, – сказала Коянаги и спокойно достала кисет, чтобы неторопливо набить трубку табаком.

За стеной, в соседнем балагане, застучал барабан, возвещая конец представления. Другие артисты тоже, видно, почуяли недоброе и, затаив дыхание, издали прислушивались к разговору. В тесной закулисной каморке быстро густели сумерки.

– День короткий, а хозяин у нас нетерпеливый, – поторопил ее Хансити. – Будешь тянуть – и мне достанется. Идем.

– Да, да. Сейчас иду.

Наконец Коянаги вышла из-за занавеса и тут же увидела в тени еще двоих подручных. Она сердито сверкнула глазами на Хансити.

– Ох и холодно, – сказала она, запахивая рукава. – Как только солнце село – сразу зябко стало.

– Потому и говорю: пошли скорее.

– Не знаю, что там за дело, но если меня не отпустят сразу, будет худо. Нельзя ли мне сперва зайти домой, хоть немного собраться? Всё-таки я женщина.

– Домой можешь не спешить. Киндзи там нет, – холодно отрезал Хансити.

Коянаги остановилась и зажмурилась. Через мгновение она снова открыла глаза; на длинных ресницах блеснула влага.