Госпожа графиня

Мы сидели там, прижавшись друг к другу, и держали камень, пока свет не перестал дрожать и не стал ровнее. И с каждым мгновением мне казалось, что стены вокруг нас чуть отступают, а воздух становится чище, будто дом, проснувшись, начинал стряхивать с себя пыль веков.

Когда мы наконец поднялись наверх, в кабинете всё выглядело… чуть иначе. На столе больше не лежала груда бумаг — они были аккуратно сложены в ровные стопки. На полке, где раньше висела густая паутина, теперь виднелась чистая деревянная поверхность. Даже запах изменился: вместо затхлости чувствовался лёгкий аромат сухих трав и воска.

— Дом просыпается, — тихо сказала я, оглядываясь по сторонам.

Мила улыбнулась — совсем чуть-чуть, едва заметно, но этого было достаточно.

А я поняла: мы только начали. Впереди нас ждёт ещё столько вопросов, что голова может пойти кругом. Но теперь у нас есть сердце дома. И мы есть друг у друга. А этого пока хватит.

Мы поднимались по ступеням обратно — немного уставшие, но абсолютно счастливые, будто только что вытащили из темноты что-то невероятно важное. Когда мы наконец вошли на кухню, то увидели Трофиму. Она сидела у окна, обхватив плечи руками, лицо было бледным, глаза — красными от слёз. А увидев нас, она вдруг всхлипнула, вскочила и, не говоря ни слова, прижала нас к себе так крепко, будто боялась, что мы снова исчезнем.

— Аннушка… Милочка… Я искала вас целый день! Бегала по всему дому, по двору… А вас нет. Нигде нет… — голос её дрожал, срывался на шёпот, а потом снова становился громким от отчаяния.

Я обняла её в ответ, чувствуя, как дрожит её спина, и только сейчас заметила, что на столе остывает тарелка с кашей и пара ломтиков хлеба — видимо, Трофима всё это время ждала, надеялась, грела еду для нас.

— Ну ничего, ничего, успокойся, Трофима, — тихо говорила я, гладя её по спине . — Мы здесь. Всё хорошо. Просто… немного задержались.

Трофима отстранилась, вытерла слёзы краем фартука и вдруг строго посмотрела на меня:

— Задержались? Да я уже думала, что дом вас забрал… что вы пропали.

— Как забрал ? — не поняла я. — Мы же были тут, внизу… Мне казалось, не больше получаса прошло.

Трофима покачала головой, губы её дрогнули:

— Полчаса? Да солнце уже село. Посмотри в окно — ночь тёмная, звёзды высыпали. Ты думаешь, я целый день из-за получаса так с ума сходила?

Я подошла к окну и действительно увидела чёрное небо, усыпанное звёздами, и тонкую полоску луны. Внутри всё похолодело. Полчаса внизу — и целый день наверху? Время здесь текло иначе, подчиняясь своим, неведомым законам.

— Странно всё это… — пробормотала я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Но ладно… Раз уж ночь, значит, спать. Мы и правда устали.

Трофима кивнула, уже спокойнее, и тихо сказала:

— Ложитесь. Я тут посижу ещё немного, посторожу… чтобы точно никуда не пропали.

Мы уложили Милу, я легла рядом, прислушиваясь к её ровному дыханию, и сама провалилась в сон — тяжёлый, глубокий, без сновидений.

Новый день принёс столько удивлений, что я поначалу даже не поверила своим глазам. Я открыла их и замерла: обои на стенах в нашей комнате будто окрасились в яркие цвета, стали новее, свежее, словно кто-то аккуратно подновил каждый узор. Солнечный свет лился сквозь окно, играя на гладкой поверхности, и комната казалась совсем другой — не той, где я засыпала.

Выйдя из комнаты, я поняла: дом обновил всё, что смог. Конечно, он не стал новым, отремонтированным до блеска — но отдельные детали, которые раньше бросались в глаза своей ветхостью, теперь выглядели иначе. Перекошенная дверь встала ровно, петли больше не скрипели. Отломанная ступенька на лестнице снова была на месте, гладкая, будто её только что отшлифовали.

Когда я зашла на кухню, у меня даже дыхание перехватило. Посуда стала как новая: чашки сияли глазурью, ложки и вилки блестели, будто их только что начистили. Стол и стулья обновились и сверкали свежим лаком, а воздух был таким чистым, что казалось, будто кто-то распахнул все окна и вымел каждую пылинку.

Я подошла к стене дома, осторожно провела ладонью по тёплой деревянной доске и тихо проговорила:

— Спасибо тебе, миленький, за старания.

И дом будто мне ответил: по стене прошла тёплая волна, лёгкая, как прикосновение ласковой руки. Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается странное, тихое счастье, и громко, чтобы разогнать остатки ночной тревоги, прокричала:

— Давайте завтракать! И у нас сегодня очень много дел!

Мила, сидевшая на стуле, подняла на меня глаза и вдруг чуть заметно, но совершенно отчётливо кивнула — будто соглашалась со всем сразу: и с завтраком, и с делами, и с тем, что теперь всё будет по-другому.

Трофима, которая как раз ставила на стол миску с горячей кашей, посмотрела на нас, потом на обновлённую кухню, потом снова на нас — и вдруг рассмеялась, хотя в глазах ещё стояли слёзы:

— Ну вот… А я-то думала, мне всё это снится. Дом будто сам себя подлатал. И вас вернул.

— Он не просто подлатал, — сказала я, садясь рядом и притягивая Милу к себе. — Он проснулся. И теперь будет помогать.

Трофима нахмурилась, будто хотела спросить что-то важное, но потом лишь покачала головой и тихо произнесла:

— Главное, что вы здесь. Остальное… остальное мы как-нибудь переживём. Вместе.

Я взяла ложку, попробовала кашу — она была тёплой, чуть сладковатой, совсем не такой, как раньше. И вдруг поняла: дело не в сахаре. Дело в том, что мир вокруг нас понемногу менялся, становился добрее, светлее. И мы были частью этих перемен.

— Сегодня нам нужно многое узнать, — проговорила я, глядя на Милу. — Про этот дом, про магию, про то, почему время внизу течёт иначе… И про тебя тоже. Если ты готова.

Мила снова кивнула, чуть крепче сжала мою руку — и в этом жесте было столько доверия, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Мы пошли гулять по заброшенному саду — а он уже и не выглядел заброшенным. Ещё вчера деревья стояли голые, будто застывшие в горькой обиде на долгие годы запустения, а дорожки рассыпались под ногами, крошились в серую пыль. А сегодня…

На ветках набухли почки — тугие, зелёные, будто готовые вот-вот лопнуть и выпустить на свет первые листья. Дорожки лежали ровно, камни в них сидели плотно, как будто их только-только уложили, и даже воздух стал другим — не тяжёлым, пропитанным сыростью и тленом, а лёгким, с едва уловимым запахом свежей земли и чего-то цветущего, что ещё не раскрылось, но уже обещало очень теплую весну.

Я шла медленно, почти на цыпочках, будто боялась спугнуть это хрупкое преображение, и всё время косилась на Милу. Она шагала рядом, не поднимая глаз, но я видела, как она чуть вздрагивает каждый раз, когда на ветке шевелится почка, будто чувствует, как в дереве просыпается жизнь.

— Смотри, — прошептала я, останавливаясь у старого дерева, ствол которого был покрыт глубокими трещинами, словно шрамами от прожитых бурь. — Ещё вчера тут не было ни намёка на зелень. А теперь…

Мила подняла глаза, проследила за моим взглядом и тихо, едва слышно, выдохнула.

Мы шли дальше, мимо клумб, где земля больше не лежала чёрными комьями, а была рыхлой, тёмной, живой. Где-то в траве шевельнулся жук, выбрался на свет, расправил крылышки и полетел, будто проверяя, безопасно ли теперь здесь жить.

И тут впереди мелькнуло что-то светлое — фонтан.

Мы дошли до фонтана — и я замерла. Ещё недавно тут были лишь груда камней, поросших мхом, и ржавая чаша, в которой после дождя собиралась мутная вода. А теперь…

Я провела рукой по гладкому краю, всё ещё не веря, и вздохнула:

— Как бы мне хотелось увидеть всю красоту, которая была здесь раньше…

И стоило мне это произнести, как фонтан будто отозвался:

Камень затрясся, будто его изнутри что-то толкало, и начал медленно складываться, словно кто-то невидимый собирал мозаику. Кирпичик к кирпичику, узор к узору — и вот уже вырисовывалась изящная чаша с резными бортиками, какие бывают на старинных гравюрах. Мгновение — и по камню побежала вода, прозрачная, звенящая, будто в неё подмешали солнечный свет. Вода закружилась в лёгком водовороте, брызги взметнулись вверх и рассыпались мириадами искр.

Я стояла с открытым ртом, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Повернулась к Миле — она улыбалась. Не широко, не радостно, а так, будто знала что-то очень важное.

— Милка, ты знала, что я так умею? — спросила я, голос дрожал от смеси восторга и растерянности.

Она кивнула. Просто кивнула — и в этом кивке было столько смысла, что мне вдруг стало стыдно за свою поспешность.

— Так что же не предупредила? — уже мягче, без обиды, сказала я. — У нас вон сколько всего восстанавливать нужно! Сейчас как всё верну — и будет наш замок как новенький!

Я закатала рукава, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна желания всё исправить, всё вернуть, стереть эту многолетнюю пыль и запустение одним махом. Шагнула к ближайшей клумбе, где земля лежала чёрными комьями, а из неё торчали сухие стебли, будто мёртвые пальцы.

Но Мила вдруг схватила меня за руку и стала качать головой — тихо, настойчиво, без крика, но так твёрдо, что я невольно замерла.

— Почему, Мила? Почему нельзя? Смотри, как красиво получилось с фонтаном! Значит, и с остальным выйдет!

Она не отпускала мою руку. Вместо слов она подняла другую ладонь и медленно провела ею по воздуху — будто очерчивала невидимую границу. Потом прижала пальцы к груди, туда, где сердце, и снова покачала головой.

И тут до меня дошло. Не сразу, а как будто чьи-то чужие мысли скользнули в голову — те самые, из книги: «Самый старший из рода подпитывает магией алтарь…» И ещё то, как тускло светился камень внизу, как будто ему едва хватало сил дышать.

— Ты хочешь сказать… что это не просто так делается? — прошептала я, чувствуя, как боевой задор тает, уступая место чему-то другому — осторожности, почти благоговению. — Что это берёт… силы? Мои силы?

Мила медленно кивнула. В её глазах не было ни упрёка, ни страха — только тихая серьёзность, какая бывает у тех, кто знает цену вещам.

Я опустилась на корточки прямо перед ней, чтобы наши глаза были на одном уровне, и накрыла её ладошку своей.

— Прости, — тихо сказала я. — Я так обрадовалась, что могу что-то исправить, что сразу захотела всё и сразу. Как будто если быстро всё починить, то и беды все исчезнут. Но ты права. Нельзя. Нужно… понемногу.

Она чуть сжала мои пальцы, будто говоря: «Всё хорошо».

Мы посидели так минуту, слушая, как вода шепчет что-то своё в чаше фонтана, как где-то в саду чирикнула птица, будто проверяя, вернулся ли мир к жизни.

А потом из-за поворота дорожки показалась Трофима. Она шла медленно, осторожно, будто боялась спугнуть эту новую тишину, и несла корзинку, доверху наполненную яблоками. Увидев фонтан, она резко остановилась, и корзинка чуть не выскользнула у неё из рук.

— Да что ж это… — прошептала она, подходя ближе и осторожно проводя пальцами по краю чаши, словно проверяя, настоящий ли он. — Ещё утром тут одни камни валялись, а теперь вода бежит…

Я хотела было всё ей рассказать — про камень внизу, про время, которое течёт иначе, про то, как Мила чувствует дом, — но слова застряли в горле. Как объяснить то, чего сама до конца не понимаешь?

— Дом помогает, — сказала я наконец, подбирая самые простые слова. — Он будто сам хочет вернуться к жизни. Но делать это нужно осторожно. Понемногу.

Трофима посмотрела на меня, потом на Милу, потом снова на фонтан. В её взгляде мелькнуло что-то вроде понимания — и ещё что-то, очень похожее на облегчение.

— Ну, если понемногу, — медленно проговорила она, ставя корзинку на край чаши, — тогда ладно. Я всегда говорила, что в этом доме душа есть. Просто она долго спала. А теперь вот просыпается.

Мила тихо подошла к Трофиме, осторожно взяла одно яблоко из корзинки и протянула мне. Я взяла его, чувствуя, как гладкая кожура холодит пальцы, и вдруг поняла: это и есть самое настоящее волшебство. Не только камни, складывающиеся в фонтан, не только свет, бегущий по стенам. А вот это — яблоко из руки Милы, спокойный взгляд Трофимы, вода, которая просто течёт, потому что может.

— Спасибо, — прошептала я, глядя на них обеих. — За то, что вы здесь. За то, что помогаете мне.

И мы стояли так втроём у фонтана, пока солнце поднималось выше, а сад вокруг нас будто прислушивался к нашему молчанию и потихоньку, по крохотным деталям, становился всё живее.

— Любоваться фонтаном — это хорошо, но нам бы ещё амбары посмотреть, — проговорила я, поднимаясь с коврика и отряхивая подол платья от травинок. — Да и конюшни… Вдруг там хоть что-то уцелело.

Мы направились в сторону хозяйственных построек. Чем ближе подходили, тем отчётливее становилось видно: сюда сила дома ещё не дотянулась. Будто его дыхание, такое тёплое и живое в саду, здесь замирало, натыкаясь на глухую стену усталости.

Амбар стоял перекошенный, доски на стенах висели кое-как, одна из них болталась на единственном гвозде и поскрипывала на ветру, будто жаловалась на свою судьбу. Крыша местами провалилась, а в щелях между брёвнами виднелась сухая солома, давно потерявшая всякий цвет. Конюшня выглядела не лучше: ворота покосились, петли проржавели, а над входом нависла тяжёлая балка — будто ждала только повода рухнуть.

Я остановилась в нескольких шагах от входа, не решаясь подойти ближе.

— Не буду заходить, — тихо сказала я сама себе, но Мила услышала и подняла на меня большие внимательные глаза. — Боюсь, что эти брёвна решат, что я им слишком любопытна, и обрушатся прямо на голову. Дом ещё слишком слаб, чтобы удержать даже это.

Мила чуть нахмурилась, будто хотела возразить, но потом просто кивнула и прижалась плечом к моему боку. И от этого мне вдруг стало спокойнее.

— Ладно, — вздохнула я, оглядываясь на дом, который теперь казался почти родным, хоть и полным загадок. — Сначала пусть сердце дома наберётся сил. А потом уж будем спасать и амбары.

Уже ближе к вечеру я снова устроилась в кабинете — теперь он выглядел совсем иначе: бумаги больше не валялись в беспорядке, а лежали аккуратными стопками, в воздухе пахло воском и сухими травами, а свет из окна ложился на стол тёплыми прямоугольниками. Я перебирала старые документы, пытаясь понять, что из этого важно, а что — просто пыль времени.

Трофима тихонько вошла, поставила рядом чашку тёплого чая и присела на край стула.

— Тут я подумала… — начала она, теребя край фартука. — Ты говорила с бумагами разобраться нужно . А тут без законника никак. Ему написать надо — он приедет, всё посмотрит, скажет, что да как. Только… — она замолчала и виновато опустила глаза.

— Что «только»? — подняла я голову.

— Только он бесплатно работать не будет. Ему заплатить надо. А у нас… ну сама знаешь. Ни копейки.

Я замерла, глядя на стопку пожелтевших бумаг, на выцветшую печать, на витиеватую подпись, которую уже почти не разобрать. И вдруг поняла: дом можно починить магией, можно вернуть ему красоту, заставить фонтан петь, а деревья — распускать листья. Но бумажную, человеческую сторону жизни так не исправить. Тут нужны деньги. А их у нас нет.

Письмо я всё же решилась написать. Вывела на плотной бумаге ровные строчки. Рассказала про дом, про запустение, про то, что пытаемся всё вернуть, и попросила приехать. Потом запечатала конверт, поставила сверху каплю воска и прижала перстень, который нашла в ящике стола — он был тяжёлый, с вычурным узором, и, кажется, когда-то принадлежал отцу Аннушки.

— Отправлю завтра, — тихо проговорила Трофима, беря конверт и пряча его в карман фартука.

Я кивнула, но внутри всё сжималось. — А как отправишь-то? — спросила я, глядя на конверт.

Трофима чуть улыбнулась — не весело, а так, как улыбаются, когда хотят кого-то успокоить, и поправила платок на плечах.

— Да как… Завтра Митяй приедет. Он каждую неделю из ближней деревни крупы привозит. Не бросает нас, Аннушка. Хороший человек.

— И что, он… возьмёт письмо?

— А как же, — кивнула Трофима. — Деревня-то рядом с трактом идёт. Там и передаст, как почтовый дилижанс поедет. У них там всё налажено: кто письмо везёт, кто посылку.

— А чем платить нам законнику то … — прошептала я, и кажется, произнесла это вслух.

Трофима посмотрела на меня, хотела, наверное, сказать что-то ободряющее, но не стала врать. Просто накрыла мою руку своей, тёплой и шершавой от работы, и тихо сказала:

— Может, он поймёт. Или хотя бы подскажет, где нам раздобыть денег.

Я слабо улыбнулась, но улыбка вышла кривой.

А Мила, которая всё это время сидела в уголке и листала старую книжку с картинками, вдруг подняла голову, посмотрела сначала на меня, потом на конверт, а потом медленно встала и вытащила из своего кармана небольшую жестяную коробочку . Протянула её мне.

Я взяла её и осторожно открыла. Внутри лежали старинные монеты . И ещё — тонкое серебряное кольцо с крошечным тёмным камешком.

— Мила… — прошептала я, глядя то на коробочку, то на девочку. — Откуда?

Она только пожала плечами, будто это было самое обычное дело.

Я закрыла коробочку, прижала её к груди и вдруг почувствовала, как внутри становится чуть теплее. Не от магии, не от силы дома, а от чего-то совсем простого.

— Спасибо, Милочка, — прошептала я и притянула её к себе, обнимая крепко, но осторожно, как самое хрупкое и дорогое сокровище.

Трофима улыбнулась, поправила платок и тихо сказала:

— Значит, завтра отправим письмо. И посмотрим, что будет. А пока… давай ты больше сегодня не будешь думать о делах. Посидим, попьём чаю, посмотрим, как закат ложится на стены. Дом сегодня столько сил потратил, что и ему отдых нужен. Да и нам тоже.

Утро выдалось прохладным, с той особой свежестью, когда воздух ещё пахнет ночной росой, а солнце только-только начинает пригревать. Я стояла у крыльца и всё прислушивалась: не скрипнет ли где-то вдали телега, не звякнет ли упряжь.

И вот он — скрип. Из-за поворота, из-за живой изгороди, показалась телега. Дедушка сидел на облучке, в простой домотканой рубахе, с широкой спиной и руками, привыкшими к любой работе. Рядом с ним, на мешках, примостился рыжий кот — видимо, увязался за хозяином и теперь важно оглядывал владения, будто проверял, всё ли тут в порядке.

Телега остановилась, Дедушка тяжело спрыгнул на землю, потёр поясницу, вздохнул — и только потом поднял глаза на меня. И замер.

Я вдруг поняла: он ведь видел этот дом не раз. Видел его серым, покосившимся, будто уставшим от собственной тяжести. А теперь… теперь крыльцо стояло ровно, доски будто заново отшлифовали, краска хоть и не была свежей, но больше не шелушилась лохмотьями. Даже ступени, которые раньше скрипели на каждый шаг, теперь держали твёрдо.

— Ну… — протянул Митяй, сдвигая шапку на затылок и оглядывая фасад так, будто пытался найти подвох. — И правда, говорили в деревне, что тут перемены… А я думал, бабы болтают.

Я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка получилась не виноватой, а просто доброй.

— Дом понемногу оживает. Спасибо, что не забываете нас.

Он махнул рукой, будто отмахивался от благодарности, как от назойливой мухи.

— Да чего там… Крупу везу, как всегда. Да ещё кое-чего по мелочи: муки мешок, соли… Трофима просила.

Из дома уже спешила Трофима, раскрасневшаяся, будто сама радовалась этому дню.

— Митяй! Родной ты человек! — запричитала она, но тут же осеклась, заметив, как он всё ещё озирается по сторонам. — А что, не узнаёшь? Дом-то наш будто встряхнулся.

Митяй хмыкнул, но в глазах мелькнуло любопытство.

— Встряхнулся… Это хорошо. Лишь бы не развалился совсем от такой встряски.

Трофима хотела было обидеться, но я тихо покачала головой. Пусть лучше сомневается, чем сразу поверит в чудеса. В чудеса вообще лучше не верить с ходу.

— Митяй, — сказала я, подходя ближе и протягивая ему конверт. — У меня к тебе просьба. Не простая. Тут письмо к законнику. Его надо передать, когда дилижанс пойдёт. Говорят, в вашей деревне знают, кому отдать.

Он взял конверт осторожно, будто тот мог оказаться горячим, повертел в грубых пальцах, разглядывая печать с витиеватым узором.

— К законнику, значит… — пробормотал он. — Дела, выходит, серьёзные.

— Серьёзные, — кивнула я. — Только платить нам нечем. Вот и думаю: может, он поймёт, может, увидит, что дом живой, и хоть советом поможет.

Митяй помолчал, потом сунул конверт за пазуху, туда, где у него обычно хранились самые важные вещи — записка от жены, монетка на удачу, да старая пуговица, которую он зачем-то берег.

— Передам, — коротко сказал он. — Там у них на тракте всё налажено. Кто письма возит, кто посылки. За плату, конечно… Но я уж как-нибудь договорюсь. Может, мукой расплачусь, может, ещё чем.

У меня вдруг защипало в горле. Не от жалости, а от этой простой, надёжной доброты, которая не требует громких слов.

— Спасибо, дедушка Митяй, — прошептала я.

Он снова махнул рукой, уже мягче, и пошёл разгружать телегу. Трофима бросилась помогать, подхватывая мешки, а я осталась стоять у крыльца.

Тут из дома выбежала Мила. Она остановилась рядом со мной, вцепилась пальчиками в мой подол и тоже уставилась на Митяя, будто пыталась понять, можно ли ему доверять.

Митяй, заметив её, вдруг замер, потом наклонился, порылся в кармане и вытащил оттуда сушку — твёрдую, но пахнущую мёдом и солнцем.

— На, девонька, — проговорил он, протягивая её с такой неловкой заботой, будто боялся, что Мила испугается его больших рук.

Мила посмотрела на сушку, потом на него, потом снова на сушку. И вдруг улыбнулась — так искренне, что у Митяя даже лицо разгладилось, будто с него стёрли все тяжёлые мысли.

Она взяла сушку, откусила кусочек, зажмурилась от удовольствия, а потом тихо, но отчётливо сказала:

— Спасибо.

Митяй замер. Потом медленно выпрямился, посмотрел на меня, будто спрашивая: «Это она сказала?» — а я сама замерла от неожиданности.

— Вот оно как… — прошептал он, и в его голосе не было ни удивления, ни страха, а только тихое уважение. — Значит, и правда дом просыпается. Раз уж даже тишина говорить начинает.

Мы стояли так несколько мгновений — обалдевшая я, Мила, Митяй и Трофима,

А потом Митяй снова взялся за работу, Трофима захлопотала, а Мила прижалась ко мне, всё ещё сжимая в кулачке остаток сушки.

— Всё будет хорошо, — тихо сказала я, скорее себе, чем ей, но она услышала и кивнула.

Глава 3

Митяй сидел на кухне, обхватив ладонями горячую чашку, и рассказывал про деревню. Голос у него был тихий, усталый, будто каждое слово давалось нелегко.

— Плохо там, Аннушка, — говорил он, глядя не на меня, а куда-то сквозь стену, будто видел перед собой не нашу уютную кухню, а пустые улицы деревни, серые крыши, опустевшие дворы. — Еды мало. Муки едва хватает, чтобы лепёшки печь. Рыба в озере не ловится — совсем. Сети вытаскиваем, а в них только водоросли да пустая вода. Народ хмурый ходит. Остались-то всего пара семей, остальные кто куда подались. Боюсь, если дальше так пойдёт — совсем опустеет деревня.

Трофима молча подливала ему ещё чаю и только вздыхала. А Мила сидела тихо, прижавшись ко мне, и слушала, будто впитывала каждое слово.

— Но знаешь… — Митяй вдруг поднял глаза, и в них мелькнуло что-то совсем другое — не усталость, а надежда. — Я гляжу на ваш дом… и думаю: раз он оживает, значит, и до деревни скоро дойдёт. Земля снова станет плодородной, озеро наполнится рыбой, ветер будет добрым, а не таким, что ломает крыши. Я мечтаю о хороших временах. О том, что снова будут смех на улицах, дым из труб, пироги по праздникам…

Я посмотрела на Милу. Она чуть наклонила голову, будто прислушивалась не к словам Митяя, а к чему-то другому — к самому дому, к земле под фундаментом, к воде в озере. И вдруг медленно, почти незаметно кивнула.

Будто знала: это возможно.

— Ты думаешь, дом может помочь и деревне? — тихо спросила я, сама не веря, что произношу это вслух.

Митяй пожал плечами, но в этом жесте не было сомнения — скорее смирение перед чем-то большим, чем он мог объяснить.