Госпожа графиня

Пока мы убирались, на дне шкафа я нашла обмылок. Пах он, конечно, ужасно, да и цвет был какой-то странный, но… «Ну да, это всё потом», — подумала я и стала мыть и грязную девочку, и себя.

После купания я чувствовала себя великолепно — даже усталость отступила. А Милашка… Мила так вообще сияла, будто…

Вскоре потянуло дымком, а затем и аппетитным запахом разогреваемой каши. Я вышла в кухню. Здесь было тепло — жар от печи приятно обволакивал лицо. Трофима уже накрывала на стол, выставив две простые глиняные миски и краюху хлеба.

— Многого не обещаю, — пробормотала она, не поднимая глаз, — но горячее будет.

Я села за грубый деревянный стол, чувствуя, как внутри разливается спокойствие. Мы ели молча, под мерное потрескивание огня. В этот момент, глядя на танцующие тени на закопченных стенах, я поняла: это место станет моим убежищем. Пусть здесь нет роскоши, пусть стены помнят других людей, но сегодня, впервые за долгое время, я почувствовала, что у меня есть крыша над головой и человек, который не оставит меня в беде.

— Трофима, — тихо позвала я, когда мы закончили. — Завтра нам нужно будет осмотреть остальной дом. Я хочу знать, что у нас есть .

Она подняла на меня взгляд, в котором читалась смесь тревоги и преданности. — Как скажете, Аннушка. Но только после того, как вы выспитесь. Завтра будет новый день.

— Мне очень стыдно, Трофима, — проговорила я. — Я совершенно не подумала, где ты спишь. Ну, мы с Милкой вон там, в углу, спали, — она махнула рукой в угол кухни. Там лежала солома, а на ней — какоето грязное одеяло.

Я пришла в ужас.

— Так, Трофима, сейчас ты пойдёшь мыться, и мы все ляжем на кровати в комнате. Слава богу, она большая.

— Нет, нет! — прокричала Трофима и вся аж затряслась. — Это не положено! Что вы говорите?! Мне тут привычнее!

— Ну уж нет, — сказала я. — Я тебе, Трофима, говорила, что у нас новая жизнь начинается. Так вот: слушай и делай, что я говорю. И без возражений! — добавила я, заметив, как Трофима открыла рот, чтобы возразить.

Но она повиновалась. Я выдала ей обмылок. Она кряхтела, чтото бормотала себе под нос, но всё же пошла мыться. При этом она удивлялась: откуда взялась вода? Её ведь уже года два в доме не было. «Чудеса, да и только!» — шептала она.

Потом мы все легли спать, обнявшись. Сон навалился внезапно — тяжёлый и глубокий. Стоило мне только коснуться подушки в моей новой, такой неожиданно родной комнате…

Я проснулась с удивительным чувством легкости: отдохнувшая, полная сил и какого-то необъяснимого счастья. Сквозь плотные шторы пробивался тонкий солнечный луч, играя на пылинках в воздухе. Потянувшись, я приподнялась на локтях и встретилась взглядом с Милой. Она лежала рядом, широко открыв глаза, и молча наблюдала за мной.

Трофимы в комнате уже не было. Из кухни доносились приглушенные шорохи и аппетитный аромат каши. — Ну что, пора умываться и завтракать, — улыбнулась я девочке. Она согласно кивнула.

Глядя на нее, я снова поймала себя на грустной мысли: ребенку уже пять лет, а она до сих пор не произнесла ни слова. Нужно будет обязательно расспросить Трофиму, что с ней случилось. Мы умылись — жаль только, что зубных щеток не нашлось — и отправились на кухню, где нас уже ждала Трофима.

Завтрак был сытным, но до обидного скудным. После еды я решила, что пора осмотреться. Дом оказался настоящим мини-замком, выстроенным буквой «П». В центре располагался парадный вход, ведущий в просторный зал с величественной каменной лестницей, украшенной искусной резьбой. Несмотря на запустение, она сохранилась на удивление хорошо. По бокам от зала тянулись коридоры, ведущие в комнаты слуг, огромную кухню, две столовые — малую и большую — и множество подсобных помещений. На втором этаже располагались хозяйские и гостевые спальни, библиотека, 2 кабинета, оранжерея и выход в сад. Заглянув в окно одной из спален, я устремила взор вдаль. Да, точно, здесь когда-то было невероятно красиво! Вдали виднелся сад, речка, поля, дорожки, выложенные плиткой, клумбы. Всё это, правда, уже разрушалось, но даже фонтан и беседка остались.

Увиденное повергло меня в шок: всё это великолепие выглядело чахлым, убогим и заваленным мусором, а стены местами уже начали осыпаться. — Трофима, я не понимаю, — не выдержала я. — Как дом мог прийти в такое состояние всего за пару лет? — Так ведь, Аннушка, дом никто магией не подпитывает, вот он и ветшает, — вздохнула она.

«Опять магия», — пронеслось у меня в голове. — И что же теперь делать? — спросила я. — Ой, госпожа, откуда ж мне знать? Ваш батюшка магом не был, но какая-то родовая искра в нем теплилась, вот он дом и поддерживал. Видать, не успел вас научить.

«Может, и учил, — подумала я, — да только я — не та Аннушка, и память ее мне не досталась». Есть ли во мне хоть капля этой силы — большой вопрос, хотя в Миле она точно есть .

В любом случае, мне срочно нужен кабинет отца Аннушки. Дел накопилось невпроворот, но первым делом я должна добраться до бумаг. Нужно разобраться, что это за документы такие, из-за которых дом оказался практически пуст.

Мила всегда была рядом, сопровождая меня повсюду. Когда я направилась к кабинету, она без колебаний последовала за мной.

Кабинет встретил нас тяжелым запахом старой бумаги и затхлости. Огромные стеллажи, когда-то, вероятно, ломившиеся от редких фолиантов, теперь стояли полупустыми, словно выбитые зубы в челюсти великана. Я подошла к массивному дубовому столу, покрытому толстым слоем серой пыли, и смахнула её рукавом.

— Мила, побудь здесь, — тихо попросила я, хотя знала, что девочка не ответит. Она послушно уселась на низкий стульчик у окна, где солнечный свет был ярче, и принялась разглядывать узоры на своих ладошках.

Я начала перебирать бумаги, сваленные в беспорядочную кучу в ящике стола. Счета, долговые расписки, какие-то уведомления о конфискации… Сердце сжалось от досады.

Ситуация с отцом Анны выглядит подозрительно. С одной стороны, Трофима утверждает, что графство процветало и не испытывало финансовых трудностей. С другой — внезапно появляются огромные долги.

Я обратила внимание на важную деталь: все расписки были выписаны практически в один день. Зачем отцу Анны было брать в долг огромные суммы у разных людей одновременно? Это кажется странным и неестественным.

Кроме того, роспись на всех документах отличается от той, что встречается в других старых бумагах. Она плохо скопирована и не похожа на привычную широкую и витьеватую подпись отца. Это явное указание на подделку.

Так теперь нужно найти юриста, чтобы разобраться в этом деле. Ну или как они тут называются .Возможно, только специалист сможет подтвердить наличие фальсификации и помочь восстановить справедливость.

Вдруг Мила тихонько вскрикнула. Я резко обернулась. Девочка стояла посреди комнаты, вытянув руку в сторону одной из книжных полок. В воздухе, прямо перед её пальчиками, начали плясать крошечные золотистые искры — они были похожи на те, что я видела в ванной . Искры, вырываясь из крошечных пальцев, метнули искрящуюся дугу к стене напротив моего кресла. Я мгновенно вскочила и подбежала к месту где они исчезали. Стена казалась обычной . Я осторожно коснулась поверхности рукой. На ощупь она была теплой, почти живой. От неожиданности я резко отдернула ладонь.

И в этот момент произошло невозможное. Четыре каменных блока словно растворились в воздухе, исчезнув без следа. На их месте открылась ниша с потайной полкой. А на ней, в тишине скрытого уголка, тихо покоились несколько старых книг.

Чувствуя, как по коже пробежал холодок. Я потянулись к корешку старой, облезлой книги. А она сама скользнула ко мне в руки, стоило мне коснуться её переплета. На обложке не было названия, лишь странный оттиск в виде переплетенных корней.

— Как ты это нашла? — прошептала я, глядя на Милу.

Девочка посмотрела на меня своими огромными, не по-детски серьезными глазами и впервые за всё время едва заметно улыбнулась. Она не произнесла ни слова, но в её взгляде я прочла отчетливое: «Читай».

Я открыла книгу. Страницы были исписаны мелким, убористым почерком . Это был не просто дневник, а руководство по управлению домом — своего рода «сердцебиение» этого места. И судя по первым строкам, дом не просто разрушался — он умирал, потому что его «хозяева» перестали его слышать.

«Чтобы оживить стены, нужно не просто желание, — гласила первая страница, — нужно отдать часть себя, чтобы дом признал в тебе кровь своего создателя».

Я сглотнула ком в горле. Отдать часть себя? Звучало пугающе. Но, оглядевшись вокруг — на облупившуюся штукатурку, на тусклые окна, на Милу, которая с надеждой смотрела на меня, — я поняла: у меня нет выбора. Если я хочу здесь выжить, мне придется стать для этого замка чем-то большим, чем просто случайной наследницей.

Я стала читать дальше, но строчки будто расплывались перед глазами — я совершенно ничего не могла понять. Там описывались какието ритуалы, подпитка магией камня, который в книге назывался «сердцем дома». Я стиснула страницы, словно надеясь выжать из них хоть каплю ясности, и тяжело вздохнула. Что же мне делать? В моём мире нет магии… Ну да, я читала столько фэнтези и любовных романов, что могла бы написать свою книгу, но правда ли всё, что там написано? Ох, чую, надо идти в библиотеку, хоть попытаться разобраться в этой чужой, непонятной магии… Только от одной мысли о том, сколько всего придётся узнать, наваливалась усталость — тяжёлая, липкая, будто я уже тащила на себе этот груз много дней подряд.

Снизу послышался голос Трофимы — такой привычный, тёплый, будто кусочек уюта в этом странном, шатком мире:

— Аннушка, Милочка, давайте идите ужинать! Темно уже на улице… Опять вы и обед пропустили… Устали, наверное?

Я на мгновение прикрыла глаза, собираясь с силами, и пошла вниз.

— Ну что, пойдём ужинать, Мила, — сказала я и взяла девочку за крохотную ладошку. Её ручки были такими тёплыми, живыми, а мои — словно чужими, холодными. И стоило нашим пальцам соприкоснуться, как снова мелькнуло то самое слабое свечение . Я вздрогнула, потом вздохнула.

Мы поужинали в тишине, нарушаемой только стуком ложек. Мила сидела рядом, не поднимая глаз, и ела так аккуратно, будто боялась сделать лишнее движение. Она даже крошки подбирала, словно ей было стыдно брать больше, чем нужно. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё сжимается: эта кроха будто привыкла быть незаметной, будто выучила, что чем тише она себя ведёт, тем безопаснее. Потом я снова искупала девочку, стараясь быть бережной, словно она была из тончайшего стекла. Мила не сопротивлялась, не капризничала — просто доверчиво позволяла всё делать за неё. Она быстро уснула, свернувшись клубочком, как маленький зверёк, ищущий тепла, и моё сердце сжалось до боли.

Тогда я решилась и тихо спросила у Трофимы:

— Трофима, скажи… а почему Мила молчит?

Трофима опустила глаза, будто разглядывала свои натруженные руки, и голос её стал тише, глуше, словно слова давались с трудом:

— Ты знаешь, Аннушка, она не обычный ребёнок, хоть и скрывали господа это. Она разговаривать-то начала, ещё толком ходить не умея… И говорила так грамотно, заумно — не по годам. Бывало, смотришь на неё — а она тебе фразу выдаст, будто взрослый человек рассуждает. А потом я видела, как вещи по комнате сами туда-сюда переставлялись… Так она игралась. Я про это никому не говорила — боялась, что не поймут, да и страшно было. Послушная она всегда была, скромная… А как тогда выбежала на крыльцо и увидела, как родителей ваших привезли… Так и застыла столбом. Ни слёз, ни крика, ни истерики — будто весь мир вдруг выключился для неё. С тех пор молчит как рыба. Плачет только в голос, но это редко, очень редко… Пару раз я такое видела — и каждый раз сердце рвалось.

Я слушала, а перед глазами вставала эта маленькая фигурка на крыльце — крохотная, беззащитная, застывшая в немом ужасе, и слёзы подступали к горлу, царапая его изнутри. Я представила, как она стояла там, не понимая, что происходит, и не зная, к кому броситься, и от этой картины внутри всё переворачивалось.

У меня всё внутри сжалось, стало горячо и горько одновременно. Бедная девочка… Ещё совсем кроха, а столько пережить пришлось — столько, что и взрослому не вынести. И тут память сама потянула за собой старые, занозистые воспоминания: я ведь тоже сирота была. Помню, как тяжело было в детдоме, когда даже простое «ты хорошая» звучало как насмешка. А потом и во взрослой жизни тяжко было: друзей не заводила, никому не доверяла — спасибо детдому, он научил держать дистанцию, чтобы не ранили. И не к кому было голову прислонить, не на чьё плечо поплакать. Всё сама, да сама… И от этого понимания, от этой общей, немой боли за нас обеих становилось ещё горче.

В ту минуту я вдруг остро почувствовала, что Мила — это не просто ребёнок, которого нужно оберегать. Она была словно зеркало, в котором отражалась вся моя собственная боль, только в сто раз сильнее, потому что она была такой маленькой. И я поняла, что не имею права отступить, не имею права испугаться этой магии, этих ритуалов, этого странного мира.

— Ладно, давай спать, Трофима, — проговорила я чуть хрипло, стараясь прогнать слёзы. А про себя подумала, крепко зажмурившись: «Ничего, Мила. Я буду с тобой. Всё наладится у нас. Обязательно». И в эту минуту я пообещала себе, что сделаю всё, чтобы она снова научилась улыбаться без страха и говорить так же свободно, как в те дни, когда ещё не знала, что мир может быть жестоким.

Ночь накрыла дом плотной, почти осязаемой тишиной. Только изредка где-то в углу поскрипывала половица, будто дом тоже не решался дышать слишком громко. Я долго лежала, глядя в темноту. Трофима уснула быстро — её усталость была из тех, что валят с ног, не спрашивая разрешения. Но мне сон не шёл.

Я тихонько встала, стараясь не скрипнуть кроватью, и подошла к окну. За стеклом чернела ночь, и в этой черноте мне чудилось что-то чужое, насторожённое, будто сама темнота знала больше, чем хотела рассказать. На столе лежала та самая книга, страницы её чуть топорщились, углы потемнели от прикосновений. Я провела пальцем по обложке, ощущая шероховатость кожи и тонкую резьбу, похожую на застывшие молнии. «Сердце дома»… Что это значит? И почему эта книга лежит тут ? Я четко помню что не брала ее из кабинета.

В груди поднималось знакомое чувство — то самое, когда понимаешь, что выбора нет. Не потому что кто-то приказал, а потому что если не ты, то никто. Если не сейчас, то никогда. Я открыла книгу на той самой странице с ритуалами. Строчки по-прежнему казались бессмысленными, но теперь я смотрела на них не как на загадку, а как на дорогу. Пусть запутанную, пусть тёмную, но по ней можно было идти. Я достала из кармана маленький клочок бумаги и начала выписывать слова, которые хоть немного цепляли взгляд: «подпитка», «канал», «резонанс», «камень-сердце». Пусть пока это ничего не значило — пусть это были просто крючки, за которые можно держаться.

Когда я подняла глаза, то заметила, что в комнате стало светлее. Не от лампы — та давно погасла. Свет шёл от кровати , где спала Мила. Тонкое, едва заметное сияние окутывало её, как прозрачная шаль. Я замерла, боясь спугнуть этот свет, и вдруг поняла: он не был холодным или чужим. Он был тёплым.

И тут Мила пошевелилась. Её ресницы дрогнули, и на мгновение мне показалось, что она вот-вот откроет глаза и скажет что-то. Но она лишь тихо вздохнула и снова прижалась щекой к подушке. «Я не подведу», — подумала я, и это прозвучало внутри как клятва, твёрдая и окончательная.

Утром всё выглядело иначе. Серый свет пробрался в комнату, сглаживая острые углы ночи, делая страхи чуть менее реальными. Трофима уже хлопотала в кухне, гремела чугунками, и этот привычный шум был сейчас самым лучшим звуком на свете. Мила проснулась тихо, без слов, только посмотрела на меня своими большими глазами так , что у меня перехватило дыхание.

— Доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, уверенно, как у тех, кто точно знает, что делать. — Сегодня у нас будет день… особенный.

Мила чуть наклонила голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что стояло за ними. Потом медленно кивнула.

— Мы с тобой кое-куда сходим, — продолжила я, наклоняясь к ней и застёгивая пуговицу на её платьице — ту самую, которая вечно норовила выскользнуть. — В библиотеку. Хочу разобраться с одной штукой. А ты мне поможешь. А еще нам нужен алтарь или камень ну вообще то что называют Сердцем дома.

Мы наспех позавтракали опять той же кашей на воде — без соли и сахара, но в этот раз Трофима умудрилась испечь лепёшки. Даже знать не хочу, из чего… Но есть хотелось так, что я не стала задавать лишних вопросов.

— Всё, Мила, давай пойдём в библиотеку, — сказала я, вытирая рот .

Девочка молча кивнула, сжала мою ладонь своими тёплыми пальчиками — и мы вышли.

Библиотека встретила нас пылью, ветхостью и странной, звенящей тишиной. Полки стояли полупустыми: видно, книги не успели унести, либо они никому не казались ценными. От этого становилось горько: будто кто-то решил, что знания здесь больше не нужны.

Я дёрнула тяжёлые шторы, и в зал хлынул дневной свет. Пылинки закружились в воздухе, как крошечные звёзды, и я громко чихнула. А потом краем глаза заметила, как паучок спустился по паутине и закачался прямо рядом с моим лицом.

— Ох… — я невольно отшатнулась, а потом вздохнула и тихо рассмеялась над собственной неловкостью. — Ну и ну… Как же всё это привести в порядок?

Мила тем временем тихонько села на обветшалый, перекошенный диванчик и схватила какую-то детскую книжку — судя по ярким картинкам, про лесных зверей. Она листала страницы медленно, осторожно.

А я пошла вдоль полок, скользя пальцами по корешкам. И тут меня снова поразило это странное ощущение: одни книги были холодными, другие — чуть тёплыми, будто хранили чьё-то прикосновение. Это было странно, нелепо… и в то же время совершенно естественно, как если бы дом сам подсказывал, куда смотреть.

В прошлый раз в кабинете тепло привело меня к тайнику. Может, и сейчас это не случайность? Может, дом шепчет мне подсказки, а я просто должна научиться их слышать?

Я остановилась у одной полки, закрыла глаза и медленно провела ладонью вдоль ряда книг. Холод… холод… снова холод… и вдруг — лёгкое тепло, едва ощутимое, как от нагретого солнцем камня. Я открыла глаза и схватила ту самую книгу. Название на обложке читалось чётко: «Основы магии. Кровное наследие».

Сердце забилось чаще. Я прижала книгу к груди, будто она могла согреть меня изнутри, и повернулась к Миле.

— Смотри, что я нашла, — прошептала я, хотя в пустой библиотеке шептать было ни к чему.

Мила подняла глаза, посмотрела на обложку, потом на меня — и вдруг медленно, очень медленно протянула руку, словно хотела коснуться книги, но в последний момент замерла.

И тут я заметила, как по страницам пробежала тонкая золотистая искра — совсем крошечная, как солнечный зайчик. Она скользнула от обложки к пальцам Милы, замерла на мгновение и растаяла.

Мы обе замерли.

— Ты это видела? — спросила я тихо, почти беззвучно.

Мила медленно кивнула.

Я села рядом с ней на диванчик, осторожно положила книгу на колени и открыла первую страницу. Буквы были выведены витиеватым почерком, будто кто-то очень старался сохранить каждое слово.

Сколько времени прошло точно не скажу . Я вздохнула, откинулась на спинку стула и потерла уставшие глаза. Пыль щекотала нос, а строчки в книге будто плясали перед взглядом. Я закрыла книгу, провела ладонью по обложке, будто хотела стряхнуть с неё пыль веков, и тяжело вздохнула. Слова крутились в голове, складываясь в тревожный узор: «самый старший из рода», «подпитывает магией», «дом общается с хозяином»… А я ведь даже не Аннушка. Не наследница. Не та, кем меня здесь все считают. Будет ли дом общаться со мной .Одни вопросы и нет ответов.

— Мила… А ты знаешь, где этот алтарь? — спросила я почти без надежды, скорее чтобы просто нарушить тишину, чем ожидая настоящего ответа.

И тут случилось чудо. Мила вдруг подскочила, её глаза загорелись тем самым тихим светом, который я уже научилась замечать. Она кивнула — так решительно, будто наконец-то поняла, чего от неё ждут, — и, схватив меня за руку, потянула в кабинет.

Мы вбежали туда, и Мила, не замедляясь, обошла массивный стол, за которым я вчера перебирала бумаги. Она подошла к глухой стене, встала прямо перед ней, вытянула обе ручки и приложила ладошки к камню.

Под её пальцами тут же вспыхнули тонкие золотистые линии — будто по стенам пробежали живые молнии. Кирпичи бесшумно сдвинулись, растворились в воздухе, словно их и не было, и открылся тёмный проход.

Я стояла с открытым ртом, чувствуя, как сердце колотится где-то у самого горла.

«Ну вот дела… — пронеслось у меня в голове. — Я гадала, ломала голову, а ответ всё это время знала Мила. Она всё знала».

Спускаться в этот проход было страшно до дрожи. Но Мила шла впереди без малейшей опаски — так уверенно, будто спускалась по этой лестнице сотни раз. И от её спокойствия моя собственная дрожь потихоньку улеглась. Я расправила плечи и бодро пошла следом.

Ступени уходили вниз, вились спиралью, и казалось, что мы спускаемся уже этажей пять, хотя дом был всего в два. Время здесь будто растягивалось, а воздух становился тяжелее, гуще, пах сырой землёй и чем-то древним — так пахнет старый пергамент, пролежавший в сундуке сотню лет.

Наконец лестница закончилась, и мы оказались в круглом каменном помещении. Стены были грубыми, шершавыми, местами покрытыми белёсым налётом, похожим на высохшую соль. А в самом центре, чуть утопленный в пол, лежал камень. Он едва светился тусклым жёлтым светом — будто внутри него тлел последний уголёк, который вот-вот погаснет.

Мила подбежала к нему, не раздумывая, и положила обе ладошки на поверхность. Камень вздрогнул — или мне так показалось от волнения? — и свет стал чуть ярче, но ненамного. Словно он обрадовался, но сил у него было так мало, что он мог лишь тихо шепнуть: «Я здесь».

Я подошла ближе, присела рядом с Милой на холодный пол и осторожно протянула руку. Пальцы замерли в сантиметре от поверхности.

— Это он… Сердце дома, — прошептала я, скорее себе, чем ей. — Оно почти погасло.

Мила посмотрела на меня большими глазами, в которых отражался этот слабый свет, и медленно кивнула.

Я коснулась камня. Холод пронзил пальцы, но следом за ним пришла странная волна — не тепла, а… узнавания. Будто камень не просто почувствовал моё прикосновение, а вспомнил меня.

В голове тут же вспыхнули обрывки фраз из книги: «Самый старший из рода подпитывает магией алтарь…»

— Но я не Аннушка, — снова подумала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого несоответствия. — Я не из этого рода. Как я могу его подпитать?

Мила тихо вздохнула, будто услышала мои мысли . Она подвинулась ближе, прижалась ко мне плечом, а потом её ладошка легла поверх моей руки, прямо на камень.

В тот же миг свет вспыхнул чуть ярче — как будто лёгкий порыв ветра раздул почти погасший костёр. По поверхности камня пробежала тонкая золотистая линия, похожая на живую вену, наполнившуюся кровью.

— Ты его чувствуешь? Спросила я ощущая как по моим венам что то потекло горячее и пульсирующее.

Она снова кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то не понятное для меня.

Я обняла её за плечи, прижала к себе, чувствуя, как её тепло прогоняет холод подземелья.

Знаешь я думаю пока есть хоть искра, мы не дадим ей погаснуть- сказала я.

Камень снова дрогнул, будто в ответ на мои слова, и свет стал чуть устойчивее. Не яркий, не ослепляющий — но живой. Как дыхание, которое наконец выровнялось после долгого бега.

Я наклонилась к Миле, чтобы наши лица оказались совсем близко.

— Если ты чувствуешь его, если знаешь, как с ним говорить… скажи мне, что делать дальше. Хоть слово. Хоть знак.

Мила на секунду закрыла глаза, будто прислушиваясь к чему-то, чего я не могла услышать. Потом медленно подняла руку и провела ею над поверхностью камня — так, словно гладила невидимого зверя. И в тот момент мне показалось, что я уловила тихий шёпот — не словами, а скорее ощущением. Что-то вроде: «Ещё немного. Ещё чуть-чуть».

— Хорошо, — кивнула я, будто отвечая не только Миле, но и самому дому. — Мы дадим тебе ещё немного. Столько, сколько сможем.