Госпожа графиня

Нутриция

Госпожа графиня

Глава 1

Пробуждение настигло меня острейшей головной болью, какой я не знала прежде. Казалось, череп вот-вот расколется на осколки. Я в смятении пыталась осознать происходящее, когда вдруг отчетливо услышала слова незнакомого девичьего голоса: "Я слишком устала, и мне невыносимо здесь… Я решила дать твоей душе шанс. Не упусти его и будь счастлива." И тут словно щелчок – головокружение, и боль отступила. Предо мной предстала роскошная комната в старинном стиле. Все здесь дышало богатством и великолепием: лепнина на потолке, огромное зеркало в золоченой раме, несколько массивных дверей, плотно сомкнутых, вдоль стен. Огромное окно, почти до пола, было прикрыто тяжелыми, изысканными портьерами. Я лежала на широкой кровати под балдахином, где могли бы поместиться несколько человек.

"Боже мой…" – пронеслось в голове, и я попыталась приподняться, но головокружение снова сбило меня . Откинувшись на мягкие подушки, я растерянно огляделась. Куда же меня занесло? Глюки? Или всё же больничная палата и я в коме ? Я попыталась восстановить в памяти события последних часов. Как обычно, я выскочила из дома на рассвете. Дорога до работы была долгой, и, чтобы успеть на первый автобус, я всегда бежала вдоль гаражей. Да, там было темно и безлюдно, зато это значительно сокращало путь. Вот и сегодня, немного проспав, я почти бегом неслась знакомым маршрутом, как вдруг… бах! И я кубарем полетела вниз, в кромешную тьму. Сначала вспыхнула дикая боль, а потом пришло осознание: опять эти вандалы стащили крышку люка. Обида захлестнула меня. Знала ведь о злосчастной яме! Эх, глупая я.

В моей жизни с самого начала всё шло наперекосяк. Подбросили меня, словно ненужную вещь, на ступени детского дома. Когда повзрослела, пыталась искать родителей, но все поиски оказались тщетными – будто их и вовсе не существовало. Росла я тихой и не особо озорной девочкой. После детдома мне выделили однокомнатную квартиру на самой окраине города, где по соседству обитали лишь алкаши . Квартира тоже оставляла желать лучшего: до сих пор с содроганием вспоминаю, как выгребала из нее горы бутылок, грязных тряпок, а потом полгода выводила усатых дружков тараканов. Ну да ладно, навела порядок – и слава богу. Устроилась продавцом в книжный магазин. Зарплата, конечно, маленькая, но на самое необходимое хватало. Зато я могла читать любые книги! А это дело я любила до безумия. Причем у меня не было никаких предпочтений: обожала и фантастику, и детективы, и космические саги, и поэмы, и стихи. Читая, я словно переносилась в другой мир. А теперь, похоже, ударилась головой и угодила в какой-то вымышленный мир. Я ущипнула себя за руку. «Ай, больно!» – прошипела я, и мой голос эхом разнесся по комнате. «Ладно, ладно, с моими глюками нужно что-то делать», – пробормотала я, взяла себя в руки и с трудом поднялась с кровати.

В комнате царил непроглядный мрак, и я, ощупью, двинулась к окну. Рывком отдернула портьеру, надеясь впустить свет, но неподатливая ткань зацепилась. Со второй попытки, когда дневной свет наконец хлынул внутрь, я замерла, ошеломлённая. В полутьме комната казалась роскошной, но беспощадный свет обнажил истину. Когда-то здесь, несомненно, было великолепно, но теперь все было погребено под толстым слоем пыли и грязи. На стенах виднелись бледные прямоугольники – призрачные следы от картин, покинувших свои места. В углах угадывались очертания давно исчезнувшей мебели. Все вокруг дышало заброшенностью и какой-то зловещей тишиной. Мой громкий чих отозвался лишь эхом, многократно отразившись от голых стен.

Осторожно, словно крадучись, я подошла к зеркалу и замерла, парализованная увиденным. Из зеркальной глубины на меня смотрела девушка, до странности похожая на меня, но с неуловимыми отличиями. Её волосы, цвета воронова крыла, ниспадали до пят густой, спутанной волной. Мои собственные волосы едва касались лопаток длиннее я не любила. Лицо девушки было изможденным, руки и плечи – тонкими, почти прозрачными. Я никогда не отличалась пышными формами, но эта худоба граничила с болезненностью. И самое главное – глаза. Они были ярко голубые и как будто светились.

"Ну, здравствуй, мой глюк," – прошептала я, поднимая руку. Зеркальное отражение повторило мое движение. Но что, если это не галлюцинация? Я читала в книгах о перемещениях между мирами, и тот голос, который я слышала при пробуждении… Странно. Всё невероятно странно. И где же мой принц и свита? Я усмехнулась, ощущая, как легкая, едва заметная дрожь пробегает по телу.

То ли от шока, то ли просто пришло время, но головокружение отступило, и я почувствовала, как волна сил наполнила меня. Нужно искать выход. Первая дверь открылась, являя взгляду такую же заброшенную ванную комнату. Вступив в это заброшенное святилище, мгновенно осознаёшь, какая некогда здесь царила красота. Потолок, поблёкший и пыльный, всё ещё хранит следы былой роскоши — изящную лепнину. Её завитки и орнаменты, словно застывшее дыхание прошлого, шепчут о былом великолепии, о роскоши, которую знали стены этого дома.

Но истинное чудо открывается на стенах. Здесь не просто декорация, а целый мир, воплощённый в жизнь. Это не обычный кафель, а нечто совершенно иное — объёмное, живое. Перед глазами разворачивается трёхмерная панорама, словно врезанная в саму стену. Песчаный берег, золотистый и бархатистый, простирается до самого горизонта, а за ним — безмятежное, бирюзовое море, чьи волны застыли в вечном, грациозном движении. Всё это выполнено в лучших традициях античного стиля, где каждая линия, каждый изгиб дышит гармонией и благородством.

Несмотря на слой пыли, покрывающий каждый сантиметр, и паутину, окутавшую это великолепие, красота остаётся неоспоримой.

За следующей обнаружилась гардеробная, но вместо ожидаемого богатства тканей в ней сиротливо повисла пара платьев унылого, мышино-серого цвета.

"Да, не густо", – подумала я, и двинулась дальше, не теряя надежды найти выход. Последняя дверь поддалась с трудом. Тяжелая, не смазанная, она требовала неимоверных усилий от моего истощенного тела. Но, немного попотев, я все же одолела ее и невольно обрадовалась. За дверью простирался коридор, являя взору удручающую картину запустения. Обои, а может, и вовсе какие-то обрывки ткани, небрежно свисали со стен, обнажая их ветхость. Пыль и грязь покрывали все вокруг, и лишь редкие лучи солнца, пробиваясь сквозь грязные окна, рассеивали мрак. Я двинулась по коридору, и каждый мой шаг отзывался скрипом половиц, заставляя сердце сжиматься от зловещего предчувствия. Казалось, я попала в дом с привидениями, где за каждым углом таится нечто зловещее, готовое начать охоту. Сердце бешено колотилось, стуча где-то в горле, но я шла вперед.

Коридор тянулся бесконечной кишкой, усеянной множеством дверей. Я заглянула в пару, но лишь убедилась в царящей вокруг пустоте. В моей комнате хоть и стояла потрепанная мебель, да висело зеркало, в других же не было и этого скудного убранства. Так я брела до середины коридора, пока не увидела широкую резную лестницу, уходящую вниз. "Нужно спускаться," – решила я, отметая мысль о проверке дверей в другом крыле. Крадучись, словно вор, стараясь не нарушить зловещую тишину, я спустилась вниз. И здесь все было так же: тихо, грязно, заброшено. Собрав остатки мужества, я громко закричала: "Есть кто-нибудь?" В ответ лишь эхо глухо отразилось от стен. Я вздохнула. Что же теперь делать? В горле пересохло от жажды, да и голод давал о себе знать – казалось, это тело не видело еды целую вечность. И я отправилась на поиски кухни, которую, спустя какое-то время, все же нашла.

Дверь на кухню была прикрыта, но даже сквозь щель пробивался отчетливый запах еды. Страх мигом отступил, уступив место голоду, и я, не раздумывая, толкнула дверь. На удивление, она легко поддалась. Внутри было относительно чисто. Я осмотрелась в поисках еды .

На плите, или, скорее, на подобии ветхой печи, томилась кастрюля, источая дразнящий, незнакомый, но безумно аппетитный аромат. Рядом, словно страж, высился глиняный кувшин. Я, ведомая жаждой, ринулась к нему. Принюхалась запаха нет . Решила все же выпить . Но стоило сделать первый глоток – о, блаженство! Холодная, кристальная вода хлынула внутрь, утоляя жажду. Я пила жадно, без передышки, пока не почувствовала, как живительная влага разливается по венам.

Насытившись и ощутив робкое подобие счастья, я окинула кухню взглядом. И замерла. В углу, на покосившемся стуле, съежилась маленькая девочка лет пяти. Ее испуганные глазенки смотрели исподлобья, а длинные, спутанные волосы, казалось, впитали в себя всю пыль и копоть этого места. На ней было старенькое, выцветшее платьице, давно не знавшее прикосновения воды.

Я несмело шагнула к ней. Но ребенок отреагировал неожиданно: ее глаза расширились от ужаса, и она разразилась душераздирающим плачем.

— Тише, тише, малышка, — прошептала я, стараясь говорить мягко, приближаясь медленно. — Не плачь, я не причиню тебе зла.

Внезапно за спиной скрипнула дверь, и я поняла, что кухня имела несколько выходов. В тишине раздался встревоженный голос:

— О, слава богам, госпожа! Вы живы!

"Ну, Мила, хватит дуром орать. Не признала, что ли? Госпожа графиня в чувства пришла! Слава богу. Теперь-то хоть, может, что-нибудь и наладится." Мила тут же осеклась, но страх еще не покинул ее глаз. Она не сводила с меня настороженного взгляда.

"Давайте, госпожа, садитесь. Сейчас кашкой покормлю. Вы голодная, наверное? Ну, а как же, конечно, голодная. Не ели-то с недельку." «...пробормотала старушка, словно разговаривая сама с собой».

Старушка хлопотала, усаживая меня. "Все лежали да лежали, я уж думала, все кончено. И моя жизнь тоже… Куда же я без вас, то и жить не знаю как." Причитая, она накладывала дымящуюся кашу в тарелку. От аппетитного запаха у меня потекли слюнки, и все тело затрясло от голода. Мы с незнакомой мне Милой молча стучали ложками, жадно утоляя голод. Насытившись, я спросила:

"Скажите, а вы кто?"

Старушка аж выронила таз, который чистила во время нашей трапезы, и осенила себя крестом.

"Госпожа, да вы не узнаете меня?"

Она растерянно смотрела на меня, а я беспомощно покачала головой.

"Нет, не узнаю. Я вообще ничего не помню. Вот проснулась, и жизнь – как чистый лист…"

"Вот как?" Старушка осторожно присела на стул. "Ну, может, оно и к лучшему… Тяжко тебе, кровиночка моя, было-то."

"Как вас зовут?" – спросила я.

"Кормилица я ваша, госпожа. Трофима я, еще с пеленочек матушка ваша меня к вам взяла. Куколка вы были, глаз не отвести! Любила я вас, воспитывала всю жизнь, поддерживала в вашей нелегкой доле…" По щекам ее потекли слезы. "Бедная вы моя девочка! За что вам судьба такая…" И снова поток слез. Я поняла, что так ничего не узнаю.

"Ладно, ладно, Трофима, перестаньте плакать. Лучше помогите мне, расскажите, что да как… Кто я? Откуда? Почему дом в таком запустении?" — И кто такая Мила? — я скосила глаза на девочку. Она замерла, уставившись на меня своими огромными, круглыми глазами, и, казалось, даже дышать перестала, боясь пропустить хоть слово.

Она вытерла слезы передником, вздохнула и начала: "Ну, слушайте…"

Я начинающий автор, и для моей музы ваши комментарии — бесценный дар.

Глава 2

Зовут меня Любская Анна Ильинична. Я родилась в семье графов Любских у Ильи Ивановича и Людмилы Прокофьевны. Ребёнком я была единственным, да к тому же поздним. Матушка моя долго не могла забеременеть, и это её сильно удручало. К каким только средствам она не прибегала, к каким богам и магам не обращалась – всё было тщетно. Они уже почти смирились, как вдруг случилось чудо: графине стало нехорошо, а вскоре явились маги и ошарашили её вестью о долгожданном ребёнке, да ещё и на приличном сроке. Счастью семьи не было предела. Когда же я, Аннушка, родилась, мне было позволено всё, и было у меня всё самое лучшее. Но, несмотря на это, я не выросла хулиганкой и невежей, а, напротив, всегда была рассудительной и вежливой, с уважением относилась к слугам много читала и любила учиться. Впрочем, в нашей семье иначе и не было принято: граф всегда поддерживал слуг, помогал им, и дурного слова от него никто не слышал, даже когда провинится. А когда мне исполнилось пять лет, во мне проснулась магия – тут уж родители совсем потеряли голову от восторга, ведь магия редко проявляется в детях, и такие люди были на вес золота для королевства. Я была магом природы: стоило провести рукой, и распускались цветы, я могла вызывать дожди и отводить бури. Но родители решили никому не рассказывать о моих способностях, опасаясь, что король тотчас же заключит брачный договор и к совершеннолетию меня выдадут замуж за незнакомого человека, возможно, и старого. Мои родители, познавшие счастье любви, такого для меня не желали. Поэтому, кроме самых близких слуг, никто и не знал о моих способностях. Однако, видимо, кто-то предал. К моему восемнадцатилетию явился некий вельможа и предложил родителям выдать меня за него замуж. Родители отказали ему, и он затаил обиду. Земли графства были обширными, наша семья – очень богатой. Вскоре на деревни стали нападать разбойники, грабить и сжигать их. Отец написал о творящемся беспределе королю, но пока решил бороться своими силами. И вот однажды случилось нападение в дальней деревне. Отец вскочил на коня, намереваясь ехать туда, но мать остановила его, заявив, что поедет с ним, и точка. Отец не мог ей отказать, и они уехали с отрядом. Когда к вечеру они не вернулись, никто не заподозрил неладное: деревня дальняя, решили, что там и остались. Но следующий день принёс волнение, а на третий день приехал всадник, везя за собой телегу с телами. Все поняли, что случилось: на их отряд напали разбойники, и маму с папой убили.

— С того самого дня всё и покатилось под откос, барышня. Вы-то у меня умница, душа чистая, да только батюшка ваш, покойный, берег вас от забот. Учил дом вести, рукоделию, этикету, а вот как фабриками управлять да за деревнями присматривать — этому вас не готовил. Вы старались, милая, ох как старались, но разве ж это женское дело — в такие дебри лезть?

А потом потянулись они… Сначала один барин, следом другой. Всё бумагами своими трясли, лицами постными да голосами вкрадчивыми. Вы тогда сутками выплакивали глаза, а потом и вовсе явились чужие люди. Помню, как они выносили всё: картины, мебель, фамильное серебро… А вы стояли посреди пустой залы, бледная, как полотно, и молчали. Я тогда не выдержала, спросила: «Как же так, госпожа?», а вы только губы закусили и сквозь слезы прошептали, что, мол, долги у отца остались, вот и забирают всё в уплату.

Не знаю, барышня, не верю я в те долги. Жили мы припеваючи, хозяйство процветало, мужики в деревнях как сыр в масле катались. Фабрика батюшкина работала без продыху, заказы из самой столицы шли — только успевай отгружать. Откуда вдруг кредиторы взялись? Не иначе как обманули вас, одурачили.

Простите, заговорилась, Трофима сделала глоток воды и продолжила. Значит, как вынесли из дома всё ценное, так и беда пришла. Разбойники повадились на деревни нападать еще чаще. Сволочи, жгли избы прямо с людьми, страх такой нагнали, что народ бежать начал. Деревни пустели, работа встала, а слуги… что слуги, роптать начали, да и платить вам им стало нечем.

А потом пришло то последнее письмо. Вы после него совсем сникли, руки опустили, будто жизнь из вас по капле вытекать стала. Чахли на глазах, а потом и вовсе слегли. Я уж думала, не выкарабкаетесь — всю ночь вчера в горячке метались, горели, как свечка на ветру. Господи, помилуй, хоть бы отпустило вас на совсем…

— Понятно, — тихо прошептала я. — А с Милой что? Кто она такая?

— А Милу ваша матушка из столицы привезла, когда та совсем крохой была, от силы пару месяцев от роду, — затараторила Трофима. — Никому ничего не объясняла, просто велела слугам считать её вашей сводной сестрой. Ну, пошептались слуги, да и затихли — не наше это дело, господские тайны разгадывать.

— Ну, ясно, что ничего не понятно, — ответила я и, хлопнув себя по бедрам, поднялась со стула. — Ладно, Трофима, давай думать, как нам дальше жить. Расскажи, что с продуктами?

Трофима тоже подскочила, испуганно округлив глаза: — Ой, госпожа, дела плохи… Каши да масла на пару месяцев хватит, а потом хоть шаром покати.

Я замерла. Неужели всё настолько запущено? — И это всё? Больше ничего нет? Это сколько же времени я в беспамятстве провела, что хозяйство до такого дошло?

— Ну, три зимы прошло, как вы занемогли… Не серчайте, Амалия, я ведь женщина неграмотная, не уследила, — виновато пробормотала она.

— Ладно, для начала нужно порядок в комнате навести, да и помыться бы не мешало. Где тут ведра и тряпки?

Трофима вытаращила глаза, словно я предложила ей прыгнуть в колодец. Она даже заикаться начала: — В-вы… вы, госпожа, сами мыть хотите? Но как же… вы же госпожа, вам не положено!

Я подошла к ней и твердо посмотрела в глаза: — Знаешь, Трофима, теперь у нас всё будет по-другому. И не называй меня больше госпожой. Зови просто по имени. Будем мы с тобой вместе хозяйство поднимать, а не ждать, пока оно окончательно развалится.

Трофима стояла, прижав руки к фартуку, и часто моргала, словно пытаясь осознать услышанное. В её глазах читался не только страх перед нарушением привычного уклада, но и робкая искра надежды, которая, казалось, была погребена под слоями пыли и запустения этого дома.

— По имени? — переспросила она шепотом, будто пробуя слово на вкус. — Анна… госпожа… то есть, Аннушка… мне боязно. Если кто узнает, что вы сами за тряпку взялись, меня же со свету сживут, скажут — не уберегла, графинюшку.

— Кто узнает, Трофима? — я обвела взглядом облупившуюся краску на стенах и тяжелые, покрытые серым налетом портьеры. — Дом пуст, слуги разбежались. Мы здесь одни. И если я не начну действовать, то через пару месяцев мы с тобой просто ляжем в этих кроватях и не встанем от голода. Ты этого хочешь?

Она отрицательно замотала головой, и я, не дожидаясь её согласия, решительно направилась к двери. Коридоры встретили меня затхлым запахом сырости и тишиной, от которой звенело в ушах. Нужно было действовать быстро, пока во мне еще горел этот странный, почти лихорадочный запал. Я не знала, откуда во мне взялась эта решимость — возможно, память прошлого тела, привыкшего к труду, или просто инстинкт выживания, проснувшийся после долгого сна.

Мы пошли в хозяйственную часть. Здесь было еще холоднее, чем в жилых комнатах. Я нашла в углу старое ведро, которое, к счастью, оказалось целым, и грубую льняную тряпку. Трофима семенила следом, то и дело порываясь отобрать у меня инвентарь, но я лишь отмахивалась.

— Слушай меня внимательно, — сказала я, набирая воду из кадки стоявшей рядом. — Раз продуктов почти нет, значит, нужно понять, что у нас осталось из живности и есть ли огород. Амбары есть ? Может там что осталось. И кто присматривал за садом, пока я…ну болела?

Трофима замялась, теребя край передника: — Сад-то был но зарос совсем, Аннушка. Старый садовник ушел еще в первую зиму, когда жалованье платить стало нечем. Амбары пустые все вынесли от туда. Вон на заднем дворе хлопают распахнутыми воротами.

Я замерла, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Поставила ведро на пол с таким грохотом, что эхо разнеслось по всему коридору. Что ж, сначала — чистота. Нельзя строить новую жизнь в грязи .

— Иди за мной, — скомандовала я, подхватывая ведро. — Сначала приведем в порядок мою комнату,

— Почему я вообще решила, что буду жить в той комнате где очнулась ? — пробормотала я себе под нос. — Нет, так дело не пойдет, она слишком далеко.

Я обернулась к Трофиме: — Слушай, а какая комната здесь ближе всего к кухне? И какое сейчас время года?

Трофима на секунду задумалась, глядя в окно: — Ранняя весна, Аннушка. Снег только-только сошел, днем уже пригревает, а вот ночи еще совсем холодные.

— Давай сделаем так, — решительно сказала я. — Нам нужно найти комнату поближе к кухне. На первом этаже есть свободные?

Трофима всплеснула руками: — Есть, конечно, но они же для слуг! Как же вы, госпожа… ой, простите, Аннушка, будете там спать? Господи, что же творится-то! — она начала причитать, заламывая руки.

— Трофима, успокойся, пожалуйста, — я мягко положила ей руку на плечо. — Пойми, наверху холодно, мебели почти нет, а топить весь дом мы сейчас просто не в состоянии.

Трофима грустно кивнула, признавая мою правоту. — А внизу, у кухни, будет тепло, — продолжила я. — Сама же говорила, что ночи холодные.

Она тяжело вздохнула, но спорить не стала и пошла вперед, показывая мне служебные помещения. Первые две комнаты я отмела сразу: крошечные, без окон, с полусломанной мебелью. Но третья, граничившая со стеной кухни, оказалась на удивление приятной. Просторная, с окном, выходящим во двор, большой кроватью и старым, но вполне крепким шкафом.

— Вот она, — я довольно улыбнулась. — Нам подходит. Ого, тут даже душевая и туалет есть!

Моей радости не было предела, а вот Трофима выглядела озадаченной: — Но ведь это комната кухарки… Тут не так грязно, потому что она до последнего не хотела уезжать, они с мужем здесь жили. Хорошая была женщина… — она на мгновение погрузилась в воспоминания.

— Ладно тебе, Трофима, хватит грустить, — я решительно засучила рукава. — Давай за дело!

Мы взялись за уборку с таким рвением, что к вечеру комната преобразилась. Мы отмыли каждый угол, вычистили окно, выбили во дворе занавески. Когда работа была закончена, я обессиленно опустилась на стул, и в этот момент мой живот предательски громко заурчал, напоминая, что за всеми хлопотами мы совсем забыли про еду.

Трофима, до этого момента с грустью оглядывавшая обновленную комнату, вздрогнула от этого звука и виновато всплеснула руками.

— Ох, батюшки, совсем я голову потеряла! — засуетилась она, поправляя сбившийся платок. — Вы же с самого утра маковой росинки во рту не держали, а я, старая, и не подумала. Сейчас, Аннушка , сейчас…

Она поспешила к выходу, но на пороге обернулась, с сомнением посмотрев на меня: — Только вот… печь-то в кухне еще не растоплена, а дрова сырые. Придется подождать, пока огонь разгорится.

Я кивнула, чувствуя, как от усталости начинают ныть ноги. В комнате, несмотря на вечернюю прохладу, было уютно. Стены, еще недавно серые от пыли, теперь казались почти светлыми, а запах чистоты и выбитого на весеннем воздухе текстиля приятно щекотал ноздри. Я подошла к окну. За стеклом сгущались сумерки, двор тонул в сизых тенях, и лишь тонкий серп луны проглядывал сквозь голые ветви старых яблонь.

Тишина в доме была почти осязаемой, нарушаемой лишь далеким треском дров, которые Трофима начала укладывать в кухонной печи. Я прислушалась к себе. Странное чувство — оказаться здесь, в этом полузабытом месте, где каждый скрип половицы казался эхом чужой, ушедшей жизни. Но страха не было. Была лишь холодная решимость выжить и обустроиться. Я вздохнула и отвернулась от окна. Удивительное дело: Мила весь день ходила за нами хвостиком. Делала это всё молча — не капризничала, ничего не говорила, а просто, словно тень, кружила рядом с нами.

Я снова вздохнула: — Мила, давай знакомиться заново. Ты же слышала, что я ничего не помню.

Девочка качнула головой в знак согласия.

— Ты меня не бойся, хорошо? — проговорила я. — Знаешь, если, возможно, раньше мы с тобой и не дружили, то теперь я хочу это исправить, понимаешь?

Она снова кивнула.

— Нам бы с тобой помыться… Да вот беда — воды-то нет, — вздохнула я.

И вправду, рано я радовалась, что в комнате есть душ и туалет. Мы всё отмыли до блеска, но вода так и не пошла из старого крана.

— Ладно, Мила, пойдём на кухню, поищем таз да вскипятим воду, — сказала я и приподнялась.

Тут этот тихий ребёнок подпрыгнул со стула и метнулся в ванную комнату. Я помчалась за ней — и меня накрыло удивление: Мила поднесла руку к крану, её ладошка засветилась, и — о чудо! — из крана потекла вода.

Она развернулась ко мне и мило улыбнулась.

3 глава

— Вот это да, малыш, — прошептала я. — Да точно. Трофима же в своем рассказе говорил про магию, и что я тоже там какой-то маг. Но я в себе ничего не чувствую. Странно всё это. Усталость своё берёт. И я произнесла ладно, всё завтра, всё завтра. Давай, малыш, пошли купаться.