Призванные: Мир Заточения

Артем Новых

Призванные: Мир Заточения

Пролог

Трапезная древней твердыни, ставшая временным залом совета, тонула в напряжённом полумраке. Стрельчатые окна — высокие, в три человеческих роста — чернели проёмами, глядя в ночь; пластины слюды едва пропускали свет, а снаружи тянуло сквозняком и тишиной спящего гарнизона. На массивном дубовом столе горело два десятка свечей — они ровно мерцали, наполняя зал теплом и колеблющимся золотом. Света хватало, чтобы различить каждую пометку на истёртой карте. Пахло едва уловимым дымком — очаг у дальней стены догорел до углей. Здесь, среди запаха пыли и холодного камня, решалась судьба короля и тех немногих, кто остался ему верен, несмотря на гонения.

На столе лежала карта континента — истёртая на сгибах, испещрённая поспешными пометками. Она больше походила на план отступления, чем на стратегию победы: перечёркнутые маршруты, обведённые кругами места, где настигали врага, стрелки спешных манёвров, петляющие среди лесов и перевалов. Враг не давал передышки — шёл по пятам, отрезал пути, выкуривал из убежищ. За каждым поворотом дороги таилась засада, за каждым ночлегом — предательство. Отступать пришлось долго, и каждая миля этого пути была оплачена кровью.

Михаил, Гавриил и Константин сидели неподвижно, словно изваяния. Хранители — так их называли с тех пор, как первый из их рода принял обет. Они чувствовали изменения в мире — те, что происходили прямо сейчас, — и предчувствовали грядущие. Хранители не могли видеть будущее в деталях, но ощущали его приближение так же ясно, как чувствуют перемену погоды: по едва заметному движению воздуха, по натяжению невидимых нитей, связывающих всё сущее.

Война была неизбежна. Хранители чуяли её приближение, как зверь чует бурю загодя — по тому, как натягивался воздух, как дрожали невидимые нити, связующие мир.

Король говорил о расстановке сил, о союзниках, о маршрутах снабжения — он видел войну такой, какой её видели смертные: битвы, осады, договоры. Хранители слушали, но мысли их витали в другом. Они ещё не понимали, что именно надвигается, — но знали точно: надвигалось нечто. Чувствовали кожей. Никто, кроме них, не просыпался по ночам с ощущением, что воздух стал гуще, а тишина — громче.

И враг в этой войне будет не из тех, кого можно остановить стрелой или клинком. Об этом королю лучше было не знать — пока.

Алрив знал одно: война уже шла. Она не ждала формальностей — она вгрызалась в земли его рода, день за днём. И сейчас малый совет должен был решить, как не проиграть её окончательно. Другого будущего король себе не представлял.

— Изменения начались, — тишину нарушил Михаил, не поднимая глаз от карты. Палец его, сухой и чуть дрожащий, упёрся в точку, где горы смыкались с лесом, образуя естественную чашу. — Ардения уже действует. Скоро она вернёт всех своих детей домой. Они должны появиться здесь. Где-то в этом месте.

Он провёл пальцем по карте, очерчивая небольшой квадрат.

— Если мы не найдём их первыми, — Константин подался вперёд, и в голосе его прорезалась та особенная хрипотца, которую он обычно прятал за выдержкой, — их найдут другие. И переманят на свою сторону. Тогда в рядах Отступников будет пополнение. Он помедлил, и выдохнул уже тише, будто примериваясь к собственной мысли: — И без того многие Призванные отошли от своей цели.

Король молчал. И они знали, о чём он молчит: в этом была и их вина. Хранители слишком долго бездействовали. Но сейчас было не время.

Алрив, король без королевства, сидел напротив, сцепив пальцы в замок. Лицо его, изборождённое морщинами усталости, казалось бледным в свете свечей. Он потерял всё: друга, владения, подданных, трон. Единственным убежищем стали эти стены. Единственной армией — трое мудрецов и горстка знаменосцев, поклявшихся отдать за него жизнь.

Он не жаловался. Давно перестал. Вместо этого он вглядывался в карту и думал о том, сколько ещё людей погибнет, прежде чем он сможет вернуть утраченное. И ещё он думал о Гарве. О друге, которого короли Филипп и Николай подло убили из-за спины. Он помнил этот день: запах гари, крики, кровь на камнях мостовой. Бойню.

Он не простил. И не забудет.

— Ярловы — наша последняя надежда, — произнёс Алрив. Голос его звучал хрипло, но в нём прорезалась сталь, которую он так долго держал под спудом. — Филипп и Николай считают, что победили, убив Гарва и лишив меня всего. Но они не учли, что я не привык сдаваться. Он поднял глаза на Хранителей, и в этом взгляде не было мольбы — только холодная решимость человека, которому нечего терять. — Если эти Призванные из другого мира будут на нашей стороне, у меня появится шанс вернуть свои земли. И отомстить за каждого, кого они убили.

Он замолчал, ожидая ответа. Тишина в трапезной стала гуще — даже свечи, казалось, перестали потрескивать.

— Это хорошо, что они ничего не знают, — произнёс Михаил. Негромко, но каждое слово ложилось весомо.

— Это почему же? — Алрив чуть приподнял бровь.

Гавриил медленно подался вперёд. Руки его лежали на столе неподвижно, и он смотрел не на короля, а куда-то между ними, будто видел то, чего остальные не замечали.

— Они не испорчены силой, которая в них заложена. Он помедлил, подбирая слова, — так говорят люди, которые привыкли, что каждое их слово оседает в памяти надолго. — Сила Призванных не просто даётся. Она меняет того, кто ею владеет. Годы среди интриг и войн, среди тех, кто использует её ради выгоды, — они развращают. Делают человека глухим к тому, ради чего эта сила была дарована изначально. Он перевёл взгляд на Алрива — спокойно, без вызова. — А Ярловы — они чистые. Если нам удастся наставить их, направить, показать правду прежде, чем это сделают Отступники, — они сами выберут правильный путь. А тот, кто выбрал сам, — не предаст.

Алрив медленно кивнул.

— Хорошо, если так, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Поспешите. Боюсь, мы не одни, кто ждёт их появления в этом мире. Отступники тоже умеют считать. И у них тоже есть свои Хранители — или те, кто когда-то ими был.

Михаил, Гавриил и Константин переглянулись. Этого взгляда было достаточно: они понимали друг друга без слов.

Константин поднялся из-за стола — не резко, но так, что стало ясно: он уже не здесь. Его мысли уже были в пути.

— Значит, не будем медлить. — Он посмотрел на Михаила и Гавриила, и в этом взгляде читалось то, чего он не позволял себе прежде: нетерпение. Они ждали. И вот — дождались.

Король проводил их взглядом до дверей трапезной. Тяжёлые створки закрылись с глухим стуком, и Алрив остался один. Он опустил взгляд на карту — туда, где палец Михаила только что очертил маленький квадрат среди гор и леса, — и долго смотрел на него, ни о чём не думая вслух. Потом поднялся, поправил свечу и вышел.

Снаружи, в узком коридоре, пахло сырым камнем и гарью — где-то на нижних ярусах жгли факелы. Твердыня спала, но это был чуткий сон. Алрив знал: пока он здесь, пока жив хотя бы один из его знаменосцев, Филипп и Николай не будут спать спокойно. И это — уже кое-что.

Глава 1. Что-то из другого мира

Настя толкнула тяжёлую дверь ресторанчика плечом — ладони были чуть липкими, от одежды тянуло пиццей и жареным луком. Дверь хлопнула за спиной, отсекая гул голосов и плотную духоту зала.

Уличный воздух ударил в лицо — влажный, густой, с горьковатой примесью прелых листьев. Она вдохнула глубоко, чувствуя, как лёгкие расправляются после восьми часов в раскалённой тесноте. Субботний вечер, все столики забиты, каждый третий посетитель норовил высказать, что его пицца недостаточно горячая. Настя растягивала губы в вежливой улыбке, кивала, а внутри всё кипело. Теперь можно было снять дежурную маску — мышцы щёк ныли от напряжения.

Дорога шла под уклон. Слева вдоль проспекта ползла пробка, водители давили на клаксоны, где-то во дворах надрывались собаки. Ветер налетел внезапно, по-осеннему колючий, швырнул пряди волос на лицо. Холод пробрался под воротник, коснулся разгорячённой шеи — она поёжилась. От этого холода мысли становились яснее.

Настя поправила лямку рюкзака и ускорила шаг. Спортивная обувь уверенно месила осеннюю грязь. До парка оставалось метров триста. Дорога до дома занимала ровно полчаса — её личное время, маленький ритуал. Автобус сократил бы путь минут на двадцать, но ради чего? Лишить себя единственного островка тишины? Дождь, мокрый снег, гололёд — Настя шла пешком при любой погоде.

Небо расчистилось. Луна висела низко, неестественно крупная, заливая дорожку холодным белёсым сиянием. У входа в парк фонари разливали желтовато-оранжевый свет. Под этим двойным освещением пепельные волосы Насти отливали серебром.

Она не была высокой — миниатюрная, но крепкая, ладная, с той подтянутой складностью, которая даётся не тренажёрным залом, а молодостью и привычкой много ходить. Тёмно-голубые глаза смотрели на мир спокойно, с лёгкой усталостью. Тёмно-бордовая вязаная кофточка грела достаточно, чтобы не кутаться. Крепкая обувь, джинсы, рюкзак — ничего лишнего.

Сейчас она думала о горячем душе и кофе — двух простых радостях, что были вечерним якорем. Предвкушение зудело под рёбрами: вот уже почти дома, вот сейчас горячая вода ударит в плечи…

Вход в парк обозначался двумя покосившимися бетонными столбиками — всё, что осталось от ворот. Настя шагнула между ними — и мир переменился.

Шум машин стихал постепенно, словно кто-то медленно прикрывал тяжёлую дверь. Ещё несколько шагов — только шелест листвы да редкие вскрики невидимых птиц.

Сумрак парка пахнул влажной землёй и гнилью — прелой листвой, мокрым мхом, корой, с которой не обсохла вечерняя роса. Под ногами пружинила рыхлая почва, толстый слой листьев гасил шаги, превращая их в почти беззвучное шуршание. Старые клёны и липы смыкались над головой неровным шатром. Центральную аллею освещали редкие фонари, льющие жёлтый, болезненный свет, а по краям тропинки, в густой тени, лунные блики ложились на землю рваными пятнами. Асфальт, когда-то гладкий, распался на плиты, в каждой трещине пробилась жёсткая, пожухлая трава. А по обе стороны от тропы стеной встал колючий кустарник — чаща, в которую не сунешься без риска оставить пол-одежды на ветках. Тропинки расходились в разные стороны, петляли, ныряли в заросли и большей частью упирались в глухие тупики.

Вокруг царило безлюдье. И тишина — не пустая, живая. Что-то дышало, слушало, ждало. Настя чувствовала: здесь, среди диких зарослей, она была своей.

Парк пустовал не случайно. Жители окрестных кварталов обходили его стороной, и на то имелись причины.

Когда-то здесь задумывался уютный зелёный уголок: липовые аллеи, клумбы, детская площадка, пруд с мостиком. Но проходила неделя-другая с начала работ — и начиналось такое, что впору писать сценарий для фильма ужасов.

Первая бригада взялась подрезать кроны старых лип. Рабочий полез на стремянку — и она сложилась сама, без щелчка, словно невидимая рука выдернула стопор. Мужик рухнул вниз, сломал два ребра. Через три дня другой рабочий расчищал сухостой — и сухая ветка вдруг качнулась ему навстречу, пропорола плечо до глубокой раны. Третья бригада приехала с тяжёлой техникой: в первый день у трактора отказала гидравлика, во второй лопнул шланг бетономешалки, в третий налетела стая бродячих псов — сшибала людей с ног, рвала штаны. Больше они в парк не вернулись.

Подрядчики рвали контракты, платили неустойки. Власти объявляли новые тендеры, находились новые смельчаки — цикл повторялся. Слухи крепли: парк проклят, там нечисто, там кто-то живёт.

Настя выслушивала это с усмешкой. Суеверный вздор. Именно дурная слава делала парк идеальным местом для неё. Никто не совался сюда без крайней необходимости. Её тишина была её сокровищем.

При этом парк дышал полной грудью — разросшееся, одичавшее, но живое существо. Огромные стволы уходили ввысь, ветви тянулись к тропинке, иногда цеплялись за волосы — мягко, почти бережно. В лунном свете мокрые листья отливали металлическим блеском; если долго смотреть в эту глубину, начинало казаться, что оттуда тоже смотрят. Фонари аллеи высвечивали стволы, и в этом колдовском освещении парк выглядел откровенно зачарованным.

В запахе сырости и увядания Настя чувствовала странный покой. Ей нравился этот парк — разросшийся, нечёсаный, запущенный до полного одичания. Здесь она могла не улыбаться, не кивать, не доказывать, что на своём месте. Здесь она была просто собой, без масок и усилий. В уюте запустения таилась свобода — может, та самая, которую помнила с детства, когда они с Катей носились меж вековых стволов, прятались за толстыми корнями, и время не имело значения.

От развилки до дома — рукой подать, но Настя до сих пор, каждый вечер, проходила этот участок с непонятной настороженностью. Детский страх въелся в память — та история с потерянным адресом, с серыми одинаковыми панельками, с тем чужим мужчиной, который вывел её к дому. Она помнила каждую деталь: его руки, голос, запах табака. Благодарила его мысленно до сих пор. Иногда — особенно перед сном, особенно в тишине, — её вдруг накрывало холодной волной: «А что, если бы он не помог?» И в такие моменты она вздрагивала и долго не могла успокоиться. Но сейчас, среди влажной листвы и лунного света, даже страх отпустил. Она шла легко, почти беззаботно.

До развилки оставались считанные метры. Впереди уже виднелся просвет — там начиналась жилая зона.

А потом случилось первое странное событие.

Они не вышли из-за деревьев, не вынырнули из боковой тропинки — поблизости просто не было других дорожек, одни сплошные заросли. Никто не мог бы пробраться через эту колючую стену незамеченным, не оставив следов и не издав ни звука. Но они стояли прямо посреди тропы — пятеро, спиной к Насте. Две девушки, трое парней. Будто воздух сгустился в их фигуры, будто свет фонарей вдруг слепил из пустоты человеческие силуэты. И они не стояли на месте — они уже шли, неспешно, переговариваясь, словно всегда здесь и были.

Настя замерла. Моргнула. Ещё раз.

Нет, не показалось. Пять фигур — живых, настоящих — удалялись по дорожке, хрустя опавшей листвой. Пять силуэтов, которых мгновение назад тут не было.

Списать на усталость? Настя попыталась. Дорожка прямая как стрела — ни ответвлений, ни изгибов, ни закоулков. По бокам — колючий кустарник стеной. Чтобы пробраться через эти заросли незаметно, нужно было бы продраться сквозь ветки, оставляя на них клочья одежды и полосы расцарапанной кожи. Ни шороха, ни треска. Никаких следов — просто возникли из серой вечерней дымки, словно кто-то выдохнул их на дорожку, и пар сам обрёл человеческие формы.

Но больше их появления Настю поразило другое. Одежда.

«Может, съёмки?» — мелькнуло в голове. — «Историческое кино?» Настя огляделась, ища камеры, режиссёра, людей со звуком. Никого. «Или какой-то квест? Живой квест по мотивам старого романа». Она мысленно прикинула: билет в такое приключение стоил бы бешеных денег, но выглядело бы эффектно — гуляешь по парку, вокруг актёры в роскошных нарядах, и ты в центре истории. «Вот бы нам с Катей, — подумала она. — Мы бы напросились в их компанию, пошли бы за ними, подсмотрели бы сценку. Сами бы нарядились в что-то похожее, сфоткались на память». Она даже улыбнулась этой картинке: они с подругой в тяжёлых юбках и корсетах смеются над тем, как непривычно ходить в такой одежде. «Или репетиция перед фестивалем? — продолжала она гадать, приближаясь. — Ну точно какая-то творческая тусовка. Такие костюмы просто так не шьют». Она почти обрадовалась возможности встретить в скучном вечере приключение.

Наряды были тяжёлые, сложного кроя, из тканей, которые Настя видела разве что в исторических фильмах. Глубокие цвета — тёмно-зелёный, винный, сиреневый, изумрудный, — какие не встретишь в магазинах спального района. Фасоны отсылали к ушедшей эпохе: свободные, многослойные, с изобилием складок и мелких деталей. У одной из девушек подол длинного сиреневого платья волочился по мокрой земле, собирая грязь и листья. Вторая — блондинка в изумрудном наряде, — шла быстро, и многочисленные подвески издавали тихий, почти стеклянный звон при каждом порыве ветра.

Трое парней двигались между ними. Первый, шагавший чуть впереди остальных, был худощавым и длинным, с узкими плечами. Его чёрный сюртук сидел безупречно, но воротник казался слишком высоким и жёстким — он то и дело дёргал шеей, будто привыкал к неудобству. Голос ломкий, почти мальчишеский, с нервной дрожью.

Второй, наоборот, широк и приземист. Короткая тёмная куртка — больше похожая на охотничий кафтан, чем на сюртук, — расстёгнута на груди, из-под неё виднелся грубый вязаный ворот. Он шёл тяжело, переваливаясь, и когда говорил, бас растекался по аллее, будто кто-то бил в большой барабан.

Третий держался чуть поодаль, почти в тени. Светлый плащ, наброшенный поверх плеч, делал фигуру размытой, нечёткой. Он постоянно поправлял что-то на поясе — то ли кошелёк, то ли ножны. Голос резкий, сдавленный, часто обрывал фразы на полуслове, словно не хотел, чтобы его слышали.

Так, вместе с двумя девушками — одна в развевающемся сиреневом платье, другая в изумрудном, с серебряными подвесками, — они производили впечатление не толпы, а случайно собранной труппы, где у каждого своя роль и ноша.

В первый миг она не столько удивилась, сколько засмотрелась. Что-то в этих фигурах, в их осанке, в невесомом скольжении тяжёлых юбок и строгости тёмных сюртуков завораживало. «Катька бы точно разглядывала их в бинокль, если бы он у нас был, — пронеслось в голове. — Она бы вцепилась мне в руку и шептала: «Ты видела этот воротник? И кружева? Где они такое достали?» А потом бы они обе строили догадки, куда направляется эта странная процессия, и придумывали биографии». Настя едва заметно улыбнулась, представив восторженное лицо подруги.

Потом пришла мысль: они ведь куда-то идут. Если это костюмированная тусовка, почему бы не выяснить, куда? Катька давно ныла, что они никуда не выбираются. А тут — такой повод. Можно напроситься, развеяться, вырваться из круговерти «работа — дом — работа».

Настя прибавила шаг. Кроссовки мягко ступали по мокрой листве — почти бесшумно. Она приближалась, уже набирая воздух, чтобы окликнуть идущих, — и тут до неё донеслись обрывки разговора.

— Её больше нет. — Голос темноволосого, шагавшего впереди, дрогнул и сорвался на высокой ноте, будто он сам не верил в то, что говорил. Он дёрнул шеей, поправляя высокий воротник.

— Они убили её. — Второй, широкий и приземистый, выдохнул басом тяжело, как ком мокрой земли. — Мы пытались помочь, но не успели. Это наша вина.

Настя сбилась с шага.

— Я до сих пор не могу в это поверить! — Девушка в сиреневом вскинула голову, подол платья волочился по грязи, оставляя широкий тёмный след, но она словно не замечала. Голос тонкий, надтреснутый, срывающийся на каждом втором слове.

— Они зарезали её. — Темноволосый передёрнул плечами, полы сюртука качнулись. — Ударили несколько раз ножом. Это было ужасно. Он помедлил, сглотнул. — С теми двоими… я бы точно не хотел встретиться лицом к лицу.

Внутри у Насти всё сжалось. Холодок прополз от позвоночника — тонкой ледяной струйкой — и растёкся по затылку. Она замедлила шаг, не отдавая себе отчёта.

— Я была уверена, что такую сильную женщину невозможно победить. — Блондинка в изумрудном коснулась пальцами подвесок, они звякнули. — Как такое могло произойти? Почему случился этот раскол? Зачем они пошли против своих и начали убивать друг друга?

— Да какая от нас польза? — Третий, в светлом плаще, отрывисто и резко, сквозь зубы, будто каждое слово причиняло боль. — Мы просто тени. Пустые, ничего не значащие тени, проклятые на вечное услужение, с которым мы даже справиться не способны. Он сплюнул под ноги. — И что мы вообще забыли в этом месте? Я не узнаю эти края. Что это за мир?

— Она как-то сумела отыскать проход и затянула нас следом. — Девушка в сиреневом обернулась к нему, в голосе — смесь обиды и растерянности. — Но почему мы всё ещё торчим здесь, раз её больше нет в живых? Почему не вернулись обратно?

Настя стояла всего в нескольких шагах. Слова застряли в горле. Вопросы, крутившиеся на языке, рассыпались в прах. Что-то в этих обрывках, в интонациях, в странных, нездешних формулировках было неправильным. Абсолютно, фундаментально неправильным. «Проход». «Мир». «Тени». «Убили». Это не походило на болтовню перебравших гостей.

Она всё же открыла рот — окликнуть. Сделала ещё шаг.

И пятеро исчезли.

Просто погасли, как гаснут лампочки, когда выключаешь свет. Не истаяли, не растворились — перестали быть. Воздух сомкнулся там, где они только что стояли, не оставив ни следа, ни шороха. Тишина ударила по ушам.

Настя застыла. Дыхание перехватило. Где-то глубоко, под рёбрами, зарождалось то липкое онемение, которое предшествует настоящему страху. Сердце ударило — раз, другой, третий — тяжёлыми, гулкими толчками.

Дорожка была пуста. Совершенно пуста.

— Какого чёрта сейчас произошло? — прошептала она в темноту, сжимая кулаки. Голос прозвучал хрипло, чужо, и эхо старого парка подхватило слова, разбило и развеяло в ветвях.

Никто не ответил. Даже ветер стих — словно тоже прислушивался.

Настя сглотнула. В висках застучало. Она приказала себе двигаться — просто идти, переставлять ноги, не думать. Галлюцинация. Переутомление. Восемь часов на ногах без нормального перерыва, да ещё и субботний завал. Вся дурь с тенями и ножами — просто мозг сыграл шутку.

— Дикая ахинея, — прошептала она. — Совсем рассудком тронулась.

Она встряхнула головой, словно пытаясь вытрясти из ушей остатки чужих голосов. Сейчас — рывок до развилки, поворот направо, тротуар, пять минут дворами — и она дома. Горячий душ. Кофе. Всё пройдёт.

Настя шагнула вперёд.

И мир подернулся дымкой.

Реальность поплыла, словно смотришь сквозь раскалённый воздух над костром. Парк вокруг потерял чёткость, контуры деревьев размылись и задрожали. Воздух в один миг выморозило до звона в зубах — ледяной укол вонзился в лёгкие, обжёг слизистую. По коже, от шеи до лодыжек, пробежала колючая волна мурашек — каждая волосинка встала дыбом. Глаза на секунду потеряли способность фокусироваться; когда зрение вернулось, всё вокруг стало другим.

Свет уличных фонарей аллеи погас — не постепенно, не по одному, а сразу, будто кто-то накрыл ладонью весь мир. Настя зажмурилась, часто заморгала.

Открыла глаза — и тихий вскрик застрял в горле.

Она стояла по колено в снегу. Сухом, колючем, несущемся с дикой скоростью. Парка больше не было. Деревья, кусты, тропинки — всё исчезло, стёрто до голой белизны. Вокруг, во все стороны, до самого горизонта, простиралась снежная пустошь — слепящая, безжалостная, искрящаяся под невидимой луной.

А над пустошью вздымались горы. Чёрные, исполинские, они вспарывали тёмное небо острыми пиками, уходящими за пределы видимости. Горы стояли стеной, полукольцом, словно загоняя в безвыходную ловушку. Ни огонька, ни дороги, ни признака жилья — только снег и камень.

Ветер ударил в лицо. Не тот осенний, влажный, привычный — а ледяной, пронизывающий, швыряющий в щёки острые льдинки. Сухой снег закружил вокруг, под порывами ветра забился в складки бордовой кофты. Ледяной холод мгновенно прошил её насквозь, парализуя мышцы, выбивая дыхание. Настя в одной кофточке и джинсах оказалась совершенно беззащитна перед этим морозом.

— Что… — выдохнула Настя, и пар изо рта вылетел густым облаком, тут же разорванным ветром.

Договорить она не успела. Вдалеке, на границе видимости — там, где снежное поле встречалось с подножием гор, — мелькнул огонёк. Рыжий, дрожащий. За ним второй, третий. Факелы.

Их приближение сопровождалось звуками, от которых внутри всё сжалось в ледяной ком: лай собак — хриплый, яростный, голодный — и глухой, нарастающий стук десятков копыт. Сквозь свист ветра донеслись грубые голоса:

— Там кто-то есть! Я вижу его! Эй, сюда! — крикнул один, резко, отрывисто, перекрывая ветер.

Настя попыталась сделать шаг назад — и провалилась глубже в снег. Ноги увязли, онемевшие от холода, они не слушались. Сердце колотилось под горлом, гоняя по жилам кровь, ставшую вдруг горячей и быстрой. Каждый удар отдавался в висках, в кончиках пальцев, в животе.