Научи меня падать

В коридоре было пусто и гулко. Где-то в конце, за поворотом, слышались голоса и смех — кажется, младшие курсы вывалились из столовой и теперь шли в раздевалку, обсуждая что-то своё, не имеющее ко мне никакого отношения. Я пошёл в противоположную сторону, к пожарной лестнице, где можно было спокойно покурить, не нарываясь на осуждающие взгляды педагогов и не отвечая на дурацкие вопросы вроде «Земцов, ты чего такой злой?». Я не был злым. Я был раздражённым, а это разные вещи, хотя окружающие обычно не видели разницы.

Металлическая дверь пожарной лестницы поддалась с привычным скрипом, и я шагнул на холодную площадку, где пахло старой краской и чужими сигаретами. Достал свою пачку, выбил одну, закурил и привалился плечом к стене, глядя в узкое окно, за которым медленно и беззвучно падал февральский снег.

Нестерова.

Я выдохнул дым в приоткрытую створку и попытался разложить по полочкам то, что только что произошло в зале, но мысли рассыпались.

Она упала не в мои руки, а на пол, спиной, с глухим стуком, который до сих пор стоял у меня в ушах, хотя прошло уже минут десять. Я должен был её поймать — это было моё задание, моя часть работы. Но я не успел, потому что она не дала мне времени. Просто качнулась назад с закрытыми глазами и рухнула, как подкошенная, даже не попытавшись смягчить падение или хотя бы предупредить меня взглядом.

Идиотка.

Я затянулся снова, глубже, чем следовало, и почувствовал, как дым обжигает горло. Самое паршивое было в том, что она сделала это намеренно. Я видел её лицо за секунду до падения — она не испугалась, не зажмурилась, не напряглась в ожидании удара. Она просто отключилась от происходящего, как отключают свет в комнате, и позволила телу лететь вниз, словно это не её тело, словно ей всё равно, разобьётся оно или нет. Я не мог понять этого.

Обычно люди падают только тогда, когда уверены, что их поймают, или когда у них нет другого выхода. Я сам падал сотни раз — на тренировках, на баттлах, на уличных площадках, где асфальт обдирает кожу до крови, а зрители свистят и улюлюкают, ожидая, поднимешься ты или останешься лежать. Но я всегда знал, что поднимусь. Это было частью игры, частью танца, частью того, что делало меня мной. А она упала так, будто ей было всё равно, поднимется она или нет. И это бесило меня сильнее, чем все её колкости вместе взятые.

Я докурил, затушил окурок о подоконник и выбросил в жестянку из-под газировки, которую кто-то заботливо оставил на окне. Снег за стеклом всё падал, ровный и равнодушный, как метроном, отсчитывающий время до завтрашней репетиции.

Завтра в десять утра мне снова придётся стоять напротив неё в зале номер один и делать вид, что меня не бесит каждое её движение — идеальное, выверенное, лишённое жизни, как у заводной куклы. Завтра Львович начнёт ставить первый фрагмент номера, и мне придётся прикасаться к ней снова, ловить её, вести её, чувствовать её дыхание и напряжение её мышц, которые никогда не расслабляются, даже когда она стоит на месте.

От одной мысли об этом хотелось закурить снова, но я заставил себя отлепиться от стены и выйти обратно в коридор.

Квартира, в которой я жил последние полтора года, находилась в двадцати минутах ходьбы от Академии — старый дом с облупившейся штукатуркой и вечно неработающим лифтом, зато с толстыми стенами и отсутствием соседей, которые интересовались бы твоей жизнью. Я поднялся на четвёртый этаж пешком, перепрыгивая через ступеньку по привычке, открыл дверь и вошёл в прихожую, где меня встретил только запах вчерашней еды.

Курсовая по экономике для третьекурсника, который заплатил вперёд и теперь ждал результат к пятнице, висела на мне мёртвым грузом. Я сбросил кроссовки, не развязывая шнурков, прошёл на кухню и сел за стол, где на экране ноутбука мигал курсор в открытом документе. Цифры, таблицы, анализ рентабельности — всё это было таким далёким от танца, от Академии, от девушки с идеальной осанкой и пустыми глазами, что на секунду показалось спасением.

Я положил пальцы на клавиатуру и начал печатать, но уже через десять минут понял, что пишу не то. Вместо формул и выводов в голову лезли обрывки сегодняшней репетиции: как она стояла напротив меня с подбородком, задранным так высоко, будто смотрела не на меня, а сквозь, куда-то в стену за моей спиной. Как её плечи даже в падении оставались развёрнутыми, словно она не падала на пол, а опускалась в реверансе перед невидимой публикой. Как она проигнорировала мою руку, когда я протянул её, чтобы помочь подняться, и встала сама, одним плавным движением, в котором было больше гордости, чем во всём моём танцевальном опыте.

Я не знал, что с этим делать.

Я привык, что люди делятся на понятные категории. Мажоры, которым я пишу курсовые, — ленивые и самодовольные, но предсказуемые. Педагоги в Академии — каждый со своим пунктиком, но все читаемые на раз-два. Однокурсники — кто-то талантливый, кто-то бездарный. А Нестерова не вписывалась ни в одну категорию, и это раздражало, как заноза под ногтем, которую невозможно вытащить, потому что не видишь, где она засела.

Я захлопнул ноутбук, отодвинул его в сторону и потянулся за телефоном. Три сообщения от матери, как всегда в это время дня. «Женя, ты обедал?» «Женя, папа спрашивает, когда ты заедешь». «Женя, не игнорируй мать, я же волнуюсь». Я смахнул их все, не читая, и открыл переписку с Лизой Ветровой — рыжей хохотушкой с современного отделения, которая иногда подкидывала мне заказы на курсовые и была единственным человеком в Академии, с кем можно было поговорить, не надевая маску.

«Слушай, Ветрова, — написал я, глядя на мигающий курсор в пустом поле ввода. — Что ты знаешь про Нестерову?»

Ответ пришёл через минуту.

«А что, зацепила? :)»

Я хмыкнул и покачал головой. Лиза была неисправима.

«Нет. Просто пытаюсь понять, как с ней работать. Она ведёт себя так, будто я грязь под её пуантами».

Три точки мигали долго — Лиза явно раздумывала, что ответить.

«Слушай, Жень, я не знаю точно. Она ни с кем не сближается, никому ничего не рассказывает, ходит как тень. Говорят, у неё с семьёй что-то сложное, но это только слухи. Я не лезу, если честно. Она не из тех, кому можно задавать личные вопросы».

Я прочитал сообщение дважды и отложил телефон. Значит, не только мне она казалась непроницаемой. Это немного успокаивало — хотя бы в этом я не был исключением.

Я встал, подошёл к окну и посмотрел на улицу, где снег уже покрыл всё тонким белым слоем, превращая серый февральский пейзаж во что-то почти красивое. В голове крутилась одна мысль, которую я не мог отогнать, как ни пытался.

Она упала без моей помощи, без страховки, без надежды на то, что кто-то подхватит. И когда она лежала на полу и смотрела в потолок, в её глазах не было ни страха, ни боли, ни злости — только странная, почти пугающая пустота, как у человека, который давно перестал ждать от жизни чего-то хорошего.

Я не знал, что делать с этой информацией, и не был уверен, что вообще хочу что-то с ней делать. Моя задача — станцевать номер и не облажаться перед Львовичем. Моя цель — получить диплом и открыть свою студию, где я буду учить пацанов с района двигаться так, как чувствуют они, а не так, как требуют правила. Нестерова была препятствием на этом пути, не больше. Удобным, неудобным — неважно. Препятствием, которое нужно преодолеть, а не разгадывать.

Я отвернулся от окна, вернулся к столу и снова открыл ноутбук. Курсовая сама себя не напишет, а деньги за неё нужны, чтобы оплатить аренду в конце месяца. Я положил пальцы на клавиатуру и заставил себя работать, выкинув из головы и зеркальный зал, и холодные глаза, и глухой стук падения, который всё ещё звучал где-то на грани слышимости.

Завтра будет новый день и новая репетиция, и завтра я, возможно, пойму, как пробить эту броню просто для того, чтобы мы могли сделать свою работу и разойтись каждый в свою жизнь.

Глава 5

Кристина

Я снова проснулась за минуту до будильника, как всегда, и первые несколько секунд просто лежала, глядя в серый потолок с трещиной, которая шла от люстры к окну и напоминала высохшее русло реки.

В теле не было боли — только ноющая усталость в пояснице, там, где вчера пол принял мой вес. Я нащупала это место ладонью, провела по позвоночнику. Ничего серьёзного, просто напоминание о том, что я сделала в зале номер один. О том, как упала, не дав ему шанса поймать меня, и о том, что он сказал потом. «Попробуй упасть по-настоящему, когда на тебя смотрит полный зал людей, а от твоего падения зависит, получишь ли ты место в театре или вылетишь отсюда с позором».

Я села на кровати, спустила ноги на холодный пол и зависла, глядя на афишу «Жизели» на стене. Он прав. Вчера я упала в пустом зале, где не было никого, кроме нас троих, и даже это далось мне с трудом. А что будет на Гала-концерте, когда в зале соберутся продюсеры, директора театров, педагоги? Смогу ли я тогда отпустить контроль или снова превращусь в статую, которая падает как бревно?

В кухне было пусто и холодно. На плите стояла кастрюля с остатками вчерашнего супа, в раковине — немытая тарелка. Я быстро привела всё в порядок, сделала бутерброд, съела, глядя в окно на заснеженный двор, где дворник в оранжевом жилете лениво скрёб лопатой по асфальту.

В Академию я пришла за сорок минут до начала репетиции. Зал номер один был пуст, зеркальная стена отражала серый утренний свет и мою фигуру. Я встала к станку и начала разминку. Плие — медленно, глубоко, до жжения в мышцах. Батман тандю — носок скользит по полу, вытягиваясь в идеальную линию. Гран батман — нога взлетает вверх, выше, ещё выше, до предела, за которым начинается боль. Тело слушалось идеально, и это было единственное, что я могла контролировать в своей жизни, и я держалась за этот контроль обеими руками.

Ровно в десять дверь распахнулась, и вошёл Аркадий Львович, а за ним, на полшага позади, — Земцов. Выглядел он как обычно: взъерошенный, с тенями под глазами. Наши взгляды встретились в зеркале, он чуть приподнял бровь и отвёл глаза, вставая в центре зала и скрещивая руки на груди.

— Итак, — Львович постучал палочкой по полу. — Вчера вы оба продемонстрировали мне, что ничего не умеете. Сегодня мы начнём ставить первый фрагмент номера. Тема — «Падение и полёт». Первая часть, очевидно, падение. Я хочу, чтобы вы нашли движение, с которого всё начнётся. Не абстрактное упражнение, а живой кусок хореографии.

Он прошёл к музыкальному центру в углу зала и нажал кнопку. Из колонок полилась музыка — низкая, тягучая, с рваным ритмом и долгими паузами, в которых слышалось только дыхание невидимого вокалиста. Что-то современное, мрачное, совсем не похожее на то, под что я привыкла танцевать.

— Это трек, под который вы будете работать, — сказал Львович. — Называется «Gravity». Слушайте и ищите себя в нём.

Я закрыла глаза и позволила музыке войти в меня. Она была чужой, непривычной — никаких чётких акцентов, никакой структуры, к которой я привыкла в классике. Она дышала, спотыкалась, замирала и снова срывалась вниз, как человек, который падает с обрыва и цепляется за камни. Это было страшно и странно, и я не понимала, как вписать своё тело в этот хаос.

— Нестерова, — голос Львовича вырвал меня из размышлений. — Ты классик. Твоё падение должно начинаться с отказа от контроля. Представь, что ты стоишь на краю и смотришь вниз. Чего ты боишься больше всего?

Разбиться, подумала я, но не сказала вслух. Вместо ответа я встала в пятую позицию — пятки вместе, носки врозь, спина прямая, подбородок вверх. Идеальная форма, за которой ничего нет.

— Я не боюсь, — сказала я ровно.

Земцов хмыкнул за моей спиной.

— Врёшь. Ты боишься всего на свете, просто не показываешь. Потому что, если покажешь, твоя идеальная картинка треснет, а ты этого не переживёшь.

Я резко обернулась к нему.

— Если ты такой умный, может, покажешь, как надо?

— Легко.

Он вышел в центр зала, встал напротив зеркальной стены и на секунду замер, прикрыв глаза, а потом он начал двигаться.

Это не было похоже ни на что, что я видела раньше. Его тело ломалось и перетекало одновременно — резкие, угловатые движения сменялись плавными волнами, которые проходили от плеч до кончиков пальцев. Он не танцевал под музыку, он танцевал внутри неё, заполняя паузы своим дыханием, ломая ритм и собирая его заново. И в какой-то момент он упал — не так, как падают в классике, не красиво и контролируемо, а резко, всем телом, словно его толкнули в спину. Его ладони встретили пол, пружиня, и он замер в низкой точке, тяжело дыша, глядя на своё отражение в зеркале.

В зале повисла тишина, только музыка продолжала звучать — теперь уже совсем тихо, как эхо.

— Вот это падение, — сказал Львович, и в его голосе прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Нестерова, видела? Никакой техники, никакой школы, но в этом больше правды, чем во всех твоих арабесках вместе взятых. Теперь ты.

Я сглотнула и вышла в центр. Земцов поднялся с пола одним плавным движением и отошёл к стене, уступая мне место, но я чувствовала его взгляд — цепкий, изучающий, без тени насмешки.

Музыка заиграла снова. Я закрыла глаза и попыталась представить, что я — не я. Что я не Кристина Нестерова с идеальной осанкой и мёртвой техникой, а кто-то другой, кто умеет отпускать контроль и падать в пустоту, не думая о том, кто и как его поймает. Я качнулась вперёд, потом назад, подняла руки, позволила им двигаться свободно, без выученных балетных позиций. Это было неудобно, неестественно, как говорить на чужом языке, запинаясь на каждом слове.

— Стоп, — резко сказал Львович. — Нестерова, ты не танцуешь, ты мучаешься. Это видно. Ты пытаешься скопировать его, но тебе не нужно копировать. Ты должна найти своё падение.

— У неё нет своего падения, — подал голос Земцов от стены. — У неё только чужие движения, которые она выучила наизусть. Она как музыкальная шкатулка — заводишь, и она играет одно и то же, пока пружина не кончится.

Я резко обернулась к нему, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— А ты у нас, значит, великий импровизатор? Падаешь красиво, а поймать человека не можешь. Может, дело не во мне, а в том, что ты привык танцевать один и плевать на партнёра?

Он отлепился от стены и сделал несколько шагов ко мне, сокращая расстояние до опасного минимума.

— Я не могу поймать того, кто не даёт себя поймать. Ты падаешь так, будто заранее знаешь, что я тебя уроню. Ты даже не пробуешь довериться. Тебе проще разбиться самой и потом обвинить во всём меня, чем признать, что ты просто боишься.

— Я не боюсь! — выкрикнула я, и голос сорвался, выдавая меня с головой.

— Боишься, — сказал он тише, но твёрже. — Боишься, и это нормально. Страшно всем. Но если ты не перестанешь прятаться за свою технику, за свою идеальную осанку, за своё «я сама», у нас ничего не выйдет. Ни номера, ни дуэта, ни этого чёртова гала-концерта.

Мы стояли лицом к лицу, разделённые расстоянием вытянутой руки, и воздух между нами искрил так, что, казалось, ещё слово — и вспыхнет пожар. Я видела, как бьётся жилка на его шее, как сжаты его челюсти, как в глазах пляшет не ленивое веселье, а настоящая, живая злость. И он видел мою злость тоже — она горела на моих скулах красными пятнами, дрожала в пальцах, сжатых в кулаки, звенела в голосе.

— Хватит! — голос Львовича хлестнул по залу, и мы оба замерли. — Вы не на базаре. Сейчас вы будете работать вместе, нравится вам это или нет. Земцов, встань за спину Нестеровой. Нестерова, закрой глаза. Я хочу, чтобы ты падала в его руки до тех пор, пока твоё тело не запомнит, что он тебя ловит. Пока это не станет рефлексом, а не выбором.

Я развернулась к Земцову спиной и закрыла глаза. Его дыхание за моим плечом, шорох кроссовок по полу, музыка, которая всё ещё звучала из колонок.

— На счёт три, — сказал он. — Раз.

Я напряглась, как всегда.

— Два.

Плечи закаменели.

— Три.

Я качнулась назад — и снова слишком жёстко, слишком контролируемо. Его руки упёрлись в мои лопатки, останавливая падение грубым толчком, и я пошатнулась вперёд, открывая глаза.

— Ты опять, — сказал он с досадой. — Ты вообще слышишь, что тебе говорят? Расслабься. Ты не на экзамене, тебе не ставят оценку за правильность падения.

— Я не умею расслабляться, — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.

Он помолчал. Я слышала его дыхание за спиной — ровное, но слишком частое для человека, который просто выполняет упражнение. Потом он обошёл меня и встал лицом к лицу, заглядывая в глаза.

— Тогда давай иначе, — сказал он. — Не думай о падении. Думай о том, что будет после. Представь, что ты уже упала, уже разбилась, уже пережила самое страшное. И теперь тебе нечего бояться, потому что хуже уже не будет.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. В его светло-карих глазах не было ни жалости, ни превосходства — только непонятное мне упрямство, как у человека, который решил во что бы то ни стало доказать что-то самому себе.

— Попробуй, — сказал он тише. — Всего один раз. Просто попробуй.

Музыка всё ещё звучала — теперь она казалась ближе, понятнее, словно я наконец расслышала в ней что-то своё. Я представила, что уже упала. Что всё самое страшное уже случилось, и мне нечего больше терять. Что мир не рухнул, и я всё ещё дышу, и пол под ногами всё ещё держит меня.

— Раз.

Я отпустила плечи.

— Два.

Я отпустила живот, диафрагму, тот невидимый панцирь, который носила с восьми лет.

— Три.

Я упала. По-настоящему — всем телом, без контроля, без страховки, отдавая себя гравитации и человеку, который стоял за моей спиной. Его руки подхватили меня под лопатки — твёрдо, уверенно, без колебаний, — и я повисла в них, глядя в потолок. Воздух вышел из лёгких сам собой, и я почувствовала, как по щеке ползёт что-то мокрое.

Женя держал меня дольше, чем требовалось для упражнения. Его пальцы вжимались в ткань моей футболки, дыхание щекотало макушку, и где-то там, за моей спиной, его сердце билось быстро-быстро, как будто он тоже падал вместе со мной.

— Вот так, — сказал он тихо, и голос прозвучал глухо, словно из-под воды. — Теперь мы можем начинать.

Он вернул меня в вертикальное положение медленно, плавно, давая ногам привыкнуть к опоре. Я не обернулась, не посмотрела на него, не сказала ни слова. Просто отошла на шаг и поправила пучок, хотя он не нуждался в поправке.

Аркадий Львович постучал палочкой по полу.

— Теперь у нас есть начало. Нестерова, твоё падение — это первый такт номера. Земцов, твоя задача — не просто поймать её, а сделать это частью танца. Сейчас вы поймали контакт. Завтра будем строить из него хореографию.

Он выключил музыку, и в зале повисла тишина, в которой было слышно только наше дыхание — моё, сбитое и поверхностное, и его, ровное, но слишком частое для человека, который просто выполнял упражнение.

— На сегодня свободны, — сказал Львович и вышел, постукивая палочкой по полу.

Мы остались вдвоём в огромном зеркальном зале. Я всё ещё не смотрела на него, но чувствовала его взгляд кожей. Он не говорил ни слова, и я не говорила. Тишина между нами была плотной, наэлектризованной, как воздух перед грозой.

Первым не выдержал он.

— Нестерова.

Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом в зеркале. Он стоял у двери, закинув рюкзак на плечо, и смотрел на меня без улыбки.

— То, что ты сделала сегодня, — это только начало. Завтра будет труднее. Готова?

Я подняла подбородок выше.

— А ты?

Уголок его рта дёрнулся вверх — не насмешливо, а почти одобрительно, — и он вышел, закрыв за собой дверь.

Я осталась одна в зеркальном зале, где каждая поверхность отражала девушку с красными пятнами на скулах и влажными дорожками на щеках, которые она отказывалась называть слезами. Где-то глубоко внутри, под слоями льда и дисциплины, трещина стала чуть шире. И я не знала, смогу ли заделать её обратно.

Интерлюдия 2.

Ольга

(Кристине двенадцать)

Я просыпаюсь лицом на столе. Щека прилипла к клеёнке, на которой ещё с вечера остались крошки от хлеба и круглый след от стакана. В затылке тяжело, во рту сухо и горько, язык как будто наждак. Я поднимаю голову и вижу перед собой пустую бутылку.

Я не помню, как уснула, не помню, как открывала эту бутылку. Вчерашний вечер распался на куски, и я могу собрать только самые крупные: вот я сижу на кухне, вот за окном темнеет, вот Паша что-то говорит, и я не отвечаю.

Больше ничего.

На часах — половина двенадцатого. Кристина в школе, Паша на работе. В квартире тихо, только капает вода из крана, и этот звук раздражает меня настолько, что я встаю и закручиваю кран до упора. Бутылку ставлю в пакет с мусором — в самый низ, под очистки, чтобы не было видно. Мою стакан. Протираю стол. Открываю окно, хотя на улице декабрь и холод пробирает до костей; пусть проветрится, пусть выветрится этот запах, который я уже не чувствую, но который чувствуют все остальные.

Я делаю это каждый день. Руки помнят порядок действий: бутылка — в мусор, стакан — в раковину, окно — настежь, стол — протереть. Я могу делать это с закрытыми глазами. Иногда мне кажется, что я и делаю это с закрытыми глазами — потому что не хочу видеть, что именно я убираю.

Я не алкоголичка. Алкоголички валяются под забором, у них трясутся руки, они не помнят своего имени и просят милостыню на опохмел. Я не такая. Я просто пью, чтобы уснуть. Это разные вещи.

Я иду в ванную, умываюсь ледяной водой, смотрю на себя в зеркало. Оттуда смотрит женщина тридцати восьми лет, с бледным лицом, с припухшими веками, с волосами, которые давно пора покрасить. Я отвожу взгляд, потому что знаю эту женщину слишком хорошо, чтобы рассматривать её.

Днём я пытаюсь быть нормальной. Я стираю бельё, готовлю суп, даже вытираю пыль с серванта. Когда Кристина возвращается из школы, я уже на кухне — сижу за столом с чашкой чая, как будто ничего не было. Она входит, снимает куртку, здоровается — тихо, не глядя на меня. Я спрашиваю про уроки, она отвечает односложно: нормально, пять по русскому, четыре по математике. Я говорю: молодец, она кивает и уходит в свою комнату.