Научи меня падать

Интерлюдия 1

Ольга

(полгода после аварии)

Сегодня закрыли уголовное дело. Причина — смерть виновного. Он так и не вышел из комы, и я так и не посмотрела ему в глаза. Врачи говорят, что он не чувствовал боли, но я надеюсь, что чувствовал. Надеюсь, что где-то там, в темноте, куда он провалился, ему было так же страшно, как было мне.

Он был молодым. Мажор на папиной машине, пьяный в стельку, с такой концентрацией алкоголя в крови, что эксперты потом только качали головами. Он вылетел на красный, даже не притормозив. Вчера он умер, и мне его не жаль: он это заслужил, я его ненавижу.

К нам приходили его родители. Хорошо одетые, с дорогими телефонами, с глазами, в которых не было ни капли вины. Они хотели откупиться, предлагали много денег, и Паша их чуть с лестницы не спустил. Я стояла в дверях и смотрела, как он трясётся, как сжимает кулаки, кричит, — и не чувствовала ничего, кроме чего-то холодного и липкого, что шевелилось где-то под рёбрами, как кровь на моих руках в тот день.

Как всё-таки устроен этот мир: всё в нём завязано на деньги. Жизнь ребёнка — тоже товар, у неё, оказывается, есть цена, и есть люди, которые могут прийти и предложить компенсацию за смерть ребенка. Я ненавижу этот мир, в котором дети умирают, а деньги остаются.

Я сижу в нашей комнате, и в голове у меня детский плач.

Он никогда не прекращается — днём тише, ночью громче, — и иногда мне кажется, что он стал частью меня, как дыхание. В комнату тихо заходит Паша. Он стоит в дверях, и я вижу, как он постарел за эти полгода: ему тридцать четыре, а выглядит на сорок, морщины вокруг глаз, появившаяся седина на висках.

— Оль, — говорит он тихо. — Может, всё-таки сходишь с нами? Кристинке нужна мама. Особенно сегодня.

Сегодня у Кристины день рождения. Помню, как девять лет назад мне принесли её — маленькую, красную, с закрытыми глазами, — и я подумала: вот оно, счастье. Помню, как она росла, как делала первые шаги, как смеялась, как пела вместе со мной, когда я заплетала ей косички. Я помню всё это — и не могу найти в себе силы, чтобы просто улыбнуться ей.

— Нет, — отвечаю еле слышно. — Оставь меня, пожалуйста.

Я не говорю ему, что боюсь увидеть её, такую взрослую, и не выдержать; боюсь заплакать при ней; боюсь, что она увидит меня такой, пустой и сломанной, и запомнит навсегда. Пусть лучше идут без меня. Пусть думают, что я устала, что я больна, что угодно, — только не видят меня настоящую.

Паша стоит ещё секунду, и я слышу, как он тяжело вздыхает, потом дверь закрывается.

Я остаюсь одна.

В квартире так тихо, что я слышу, как капает вода из крана на кухне, гудит холодильник, где-то за стеной сосед сверлит стену, как хлопает входная дверь — Паша и Кристинка уходят. И в этой тишине плач становится громче. Он звенит в ушах, бьётся где-то в висках, поднимается из глубины, и я знаю: если не заглушу его — он меня затопит совсем.

Ноги не слушаются — стали ватными, чужими, — и я иду на кухню, держась за стены. На шкафу, в дальнем углу, за банками с крупой, стоит бутылка вина: красного, полусладкого, «Мерло». Мы купили его на Новый год, чтобы отпраздновать, а потом так и не открыли. Бутылка покрыта пылью, и я смотрю на неё и думаю: я не хочу пить, я просто хочу, чтобы стало тихо. Я хочу, чтобы он замолчал.

Я делаю глоток прямо из горлышка. Кислое, противное, вино обжигает горло, и я морщусь, как от лекарства, но выдыхаю — и делаю ещё глоток. Второй теплее: он растекается по груди. Третий глоток — и плач стихает. Он не исчезает, просто становится тише, как будто кто-то приглушил звук; я всё ещё слышу его, но он уже не режет уши, он где-то на периферии, как радио в соседней комнате.

Я делаю ещё глоток. И ещё. И вот бутылка почти пуста, а я сижу за столом, и в голове у меня не плач, а мысли. Я думаю о том, что случилось, думаю о том, кто виноват. Сначала о мажоре, о пьяном идиоте, но он мёртв, его больше нет, и я не могу ненавидеть его так, как хотела бы: ненависть к мёртвому — это крик в пустоту, на который никто не отвечает.

Потом я думаю о Паше.

Мысль пробирается через туман, как зверь через высокую траву, и я гоню её, не хочу думать эту мысль, но она уже здесь и не уходит. А если бы Паша ехал медленнее? Если бы был внимательнее? Если бы смотрел на дорогу, а не говорил о квартире, о комнатах для детей, о будущем, которого не будет? Он мог бы всё предотвратить, мог бы увидеть тот внедорожник, мог бы вырулить, мог бы нажать на тормоз — хоть что-то, хоть что-нибудь. Но он не сделал ничего.

Я знаю, что это несправедливо, но я смотрю на бутылку, и в ней вижу своё отражение, искажённое, чужое, и думаю: если бы он любил нас больше, если бы был сильнее, если бы был лучше.

Я допиваю остатки и ставлю бутылку на стол. Она пустая, и я не помню, как выпила столько, но это уже не важно. Я сижу и слушаю тишину: плач стих, впервые за полгода тихо, блаженная тишина, в которой нет ни Миши, ни аварии, ни боли.

— Оля? Оля, что с тобой?

Открываю глаза, Паша стоит надо мной, и его лицо белое, как мел; он трясёт меня за плечо, и в его глазах страх.

— Оля, что ты делаешь?

Я не сразу понимаю, о чём он, а потом вижу, как он смотрит на бутылку. И в этот плач возвращается — не приходит постепенно, а обрушивается, как стена, как удар; он кричит в голове, и я не могу дышать. Нет. Нет. Мне снова нужна тишина, мне снова нужно, чтобы он замолчал.

— Нет, отдай!

Я вырываю бутылку из рук Паши, но там пусто, и я злюсь, толкаю его: мне нужно в магазин, мне нужно ещё вина, мне нужно, чтобы плач замолчал. И вдруг я замечаю на пороге кухни Кристину.

Она стоит в курточке, шапка сбилась на бок, шарф развязался, глаза огромные, испуганные, как у зверька, пойманного в свет фар, и она прижимает к груди маленький контейнер с пирожным.

— Мамочка... — говорит она, и её губа дрожит. — Я принесла тебе твою любимую корзиночку...

Я понимаю, что она всё видела, и на мгновение — одно короткое, ослепительное мгновение — мне хочется кинуться к ней, обнять, сказать, что я люблю её, сказать, что не хотела, чтобы она это видела, сказать, что исправлюсь, что всё будет хорошо. Но плач в голове переходит в крик. Он оглушает, заполняет всё, и я не могу думать, не могу чувствовать, могу только бежать от него.

Я молча прохожу мимо Кристины, хватаю в прихожей куртку, сумку и выхожу из дома. Дверь закрывается за мной с глухим стуком.

Я иду в магазин.

Глава 3

Кристина

В двенадцать ноль-ноль следующего дня я стояла в зале номер один вместе с двумя десятками других студентов и старалась дышать ровно.

Зал номер один — гордость Академии. Огромное пространство с зеркальной стеной во всю длину, балетным станком из тёмного дерева и окнами в потолке, через которые лился холодный февральский свет.

Я встала с краю, у окна, чтобы видеть всех и не быть в центре внимания. Рядом переминалась с ноги на ногу Лиза, моя единственная более-менее приятельница в Академии — рыжая, веснушчатая, вечно всё теряющая и так же вечно находящая в последний момент. Она училась на современном отделении и была единственным человеком, с кем я могла поговорить.

— Говорят, Львович сегодня в ударе, — шепнула Лиза, косясь на дверь. — Вчера кого-то из младших до слёз довёл.

— Он всех до слёз доводит, — отозвалась я, не поворачивая головы.

— Не-е-ет, тут особый случай. Сказал девочке, что у неё прыжок как у беременной бегемотихи.

Я чуть не поперхнулась.

— Он так не говорит.

— Скажи это девчонке с первого курса, которая рыдала в туалете полчаса.

Дверь распахнулась, и Аркадий Львович вошёл в зал — стремительно, как всегда, постукивая палочкой по полу, хотя хромал он едва заметно. За ним тянулись опоздавшие — человек пять, включая Земцова. Женя скользнул в зал последним, встал у противоположной стены, скрестил руки на груди и привалился плечом к зеркалу. Выглядел он так, будто только что проснулся: волосы влажные после душа, под глазами тени, но взгляд цепкий, внимательный. Наши глаза встретились. Он чуть приподнял бровь — мол, «ну что, готова?» — и отвёл взгляд.

Я сжала пальцы в кулак.

— Итак, — голос Аркадия Львовича разрезал гул голосов. — Гала-концерт через месяц. Для тех, кто забыл: это не просто отчётник перед родителями с цветочками и слезами умиления. В зале будут директора театров, продюсеры, балетмейстеры и люди, которые решают, кого взять в труппу, а кого — нет.

Он обвёл зал взглядом. Тишина стала плотной, как вата.

— В этом году я решил пойти на эксперимент. Хватит варить классиков в классическом бульоне, а современников — в их собственном соку. Настоящий танец рождается на стыке. На разрыве. Там, где больно и неудобно.

Лиза рядом со мной напряглась. Я чувствовала, как у меня самой деревенеют плечи.

— Поэтому пары на Гала-концерт я формировал не по принципу «удобно и привычно», а по принципу «взорвать сцену или умереть».

Он достал из папки лист бумаги и начал зачитывать фамилии. Пара за парой. Классик плюс современник. Классик плюс стрит-денсер. В зале стоял приглушённый гул — кто-то ахал, кто-то перешёптывался, кто-то напряжённо молчал.

Я слушала и считала. Пять пар. Шесть. Семь. Моей фамилии не называли.

Может, обойдётся. Может, Львович передумал. Может, я останусь в кордебалетном номере, где безопасно, где не надо никому доверять, где я одна, но хотя бы не...

— Нестерова и Земцов.

Лизина рука сжала мой локоть. Я не шевельнулась.

— Классика и стрит, — продолжал Аркадий Львович, и в его голосе мне послышалось что-то похожее на злорадство. — Контемпорари. Тема номера — «Падение и полёт». Хореограф — я. Срок — месяц. Вопросы?

Зал загудел громче. Кажется, с другой стороны, кто-то хохотнул. Я не оборачивалась. Я смотрела прямо перед собой, в зеркальную стену, где отражалась девушка с белым, как мел, лицом и парень в мешковатой толстовке, который лениво отлепился от зеркала и, не глядя на меня, направился в центр зала.

— Вопросов нет, — сказал Земцов, растягивая слова. — Нестерова, ты идёшь или мне тебя на руках нести?

По залу прокатился смешок. Я оторвала ноги от пола, который вдруг стал вязким, как смола, и вышла в центр. Встала напротив него — на расстоянии вытянутой руки. Подбородок выше. Плечи развёрнуты.

— Обойдусь без твоих рук, — сказала я тихо, но так, чтобы он услышал.

— Ну-ну, — уголок его рта дёрнулся вверх. — Посмотрим.

Аркадий Львович хлопнул в ладоши, и звук этот прокатился по залу, отражаясь от зеркальных стен и высокого потолка.

— А сейчас все по своим занятиям. Репетиции по расписанию, которое висит на доске объявлений, так что потрудитесь ознакомиться заранее, а не бегать потом с вопросами. Нестерова, Земцов — остаётесь. Начинаем сейчас.

Зал начал пустеть быстро, с приглушённым гулом голосов и шарканьем ног по деревянному полу. Лиза, проходя мимо, на секунду задержалась и легко коснулась моего локтя — жест, который в другое время я бы проигнорировала, но сейчас он показался мне единственной точкой опоры в расшатавшемся мире.

— Держись, — шепнула она одними губами и выскользнула в коридор прежде, чем я успела ответить.

Дверь закрылась. Мы остались втроём: я, Земцов и Аркадий Львович, который сидел на стуле у зеркальной стены, положив свою знаменитую палочку поперёк коленей, и смотрел на нас с выражением, которое я не могла расшифровать до конца, — нечто среднее между научным любопытством и жестоким азартом шахматиста, разыгрывающего сложную партию.

— Итак, — произнёс он, растягивая слово, как резину. — «Падение и полёт». Тема номера, который вы представите на Гала-концерте через месяц. Я не буду ставить вам готовую хореографию, не надейтесь. Готовое вы получите, когда докажете, что способны на большее, чем механическое повторение чужих движений. Вы будете создавать этот номер сами — руками, ногами и головами, если они у вас имеются.

Я почувствовала, как внутри растет волнение, которое обычно появлялся перед экзаменами или в те моменты, когда отец звонил и говорил своим усталым голосом: «Кристинка, мама сегодня опять…».

— Нестерова, — продолжал Львович, и его взгляд упёрся в меня, как палец в открытую рану. — Ты классик. В тебя вбита школа, дисциплина, форма, безупречная техника. Ты знаешь, как двигаться правильно, и это знание въелось в твои мышцы так глубоко, что ты уже не можешь двигаться никак иначе. Он, — кивок в сторону Земцова, который стоял, прислонившись плечом к зеркальной стене и засунув руки в карманы мешковатых спортивных штанов, — знает, как двигаться живо. Неправильно, некрасиво с точки зрения классической школы, но живо. Ваша задача — найти общий язык. Буквально. Телесно. Потому что номер, который вы будете танцевать, — это доверие. Про то, как один человек отпускает контроль, а другой — ловит его в падении.

Он сделал паузу, во время которой я услышала, как бьётся моё сердце — гулко, часто, словно отсчитывая секунды до катастрофы.

— Первое упражнение базовое. Земцов, ты ведёшь. Нестерова — ты закрываешь глаза и падаешь. Он ловит. Вы должны научится доверять друг другу. Вопросы есть?

Вопросов у меня было столько, что они не помещались в горле, но я молчала, потому что любой заданный вопрос стал бы признанием слабости, а показывать слабость перед Земцовым я не собиралась.

— Вопросов, снова, нет, — ответил за нас обоих Женя, и в его голосе прозвучала та особенная ленивая интонация, которая появляется у людей, привыкших, что мир сам прогнётся под них.

— Вот и прекрасно. Начинайте.

Аркадий Львович откинулся на спинку стула и сложил руки на груди, всем своим видом показывая, что он здесь — наблюдатель, а не участник, и что происходящее дальше зависит только от нас двоих.

Земцов вытащил руки из карманов, потянулся всем телом, хрустнув шеей, и сделал несколько шагов в мою сторону. Остановился на расстоянии вытянутой руки — ровно на той границе, которую я подсознательно считала своей безопасной зоной.

— Слышала, что сказал Львович? — спросил он, глядя на меня сверху вниз, и в его светло-карих глазах плясали те самые искры, которые я уже видела вчера в коридоре. — Закрываешь глаза и падаешь. Я ловлю.

— Я слышала, — ответила я ровно, стараясь, чтобы голос звучал так же безупречно, как моя осанка.

— Тогда в чём дело?

Я не ответила, потому что не знала, как объяснить человеку, который никогда не боялся упасть, что падение — это не просто физическое действие, а целая философия, которая у меня в семье означает только одно: разбиться и не собраться обратно.

Вместо ответа я закрыла глаза.

Темнота навалилась сразу — плотная, удушливая, наполненная звуками, которые в обычном состоянии я не замечала. Где-то наверху гудела вентиляция, монотонно и нудно. В коридоре за дверью раздавались чьи-то шаги и приглушённый смех — студенты расходились по другим залам. Пол под ногами едва заметно вибрировал от чьей-то репетиции этажом ниже. И где-то совсем близко — дыхание Земцова, ровное, спокойное, как будто он не собирался ловить меня вовсе, а просто стоял и ждал неизвестно чего.

— На счёт три, — произнёс его голос, и я вздрогнула от того, насколько близко он прозвучал. — Раз.

Я напряглась. Все мышцы разом, от пальцев ног до шеи, превратились в единый стальной стержень, который невозможно согнуть или сломать. Я не умею расслабляться — это правда, которую я знаю о себе давно и которой даже горжусь в глубине души, потому что расслабленность означает уязвимость, а уязвимость означает боль.

— Два.

Я почувствовала, как по спине между лопаток стекает капля пота. Медленно, щекотно, невыносимо. Я хотела отдёрнуть плечом, но не могла пошевелиться. Падать. Он хочет, чтобы я падала. В руки человека, которого я знаю меньше суток и который вчера в коридоре сказал мне: «Я буду держать тебя так, чтобы тебе было страшно».

— Три.

Я качнулась вперёд — едва заметно, миллиметр, не больше. Пятки словно приросли к полу, приклеились намертво, и никакая сила воли не могла оторвать их от деревянных досок. Тело предало меня самым простым и самым унизительным образом — оно просто отказалось выполнять команду.

Я открыла глаза.

Земцов стоял ровно там же, где и секунду назад. Руки он так и не поднял, не приготовился ловить, не сделал ни одного движения, которое говорило бы о готовности подхватить падающего человека. Он просто смотрел на меня — с той же ленивой полуулыбкой, которая, как я начинала подозревать, была его стандартным выражением лица.

— И это всё? — спросил он, и в голосе прозвучало не разочарование даже, а скука. — Я думал, великая Нестерова умеет выполнять простые команды. Закрыть глаза, упасть — что тут сложного?

— Я не умею падать, — сказала я, и слова эти прозвучали глухо, словно их произнёс кто-то другой, стоящий за моей спиной.

— Не умеешь или не хочешь?

— Не твоё дело.

Он хмыкнул и сделал шаг в сторону, разрывая ту невидимую линию, которая нас соединяла.

— Знаешь, в чём твоя проблема, Нестерова? Ты боишься не падения. Ты боишься, что тебя не поймают. А поскольку ты не доверяешь никому, включая себя, ты предпочитаешь вообще не падать. Удобная позиция, ничего не скажешь. Жаль только, что с такой позицией ты никогда не взлетишь.

Я почувствовала, как к щекам приливает кровь — горячая, обжигающая, выдающая мою ярость с головой.

— Ты меня не знаешь, Земцов. Ты не знаешь, через что я прошла и почему я стою здесь. Так что оставь свои дешёвые психологические разборы для курсовых, которые ты пишешь за деньги.

Он не обиделся. Даже бровью не повёл. Только улыбка стала чуть шире, обнажив ровные зубы, и в этой улыбке мне почудилось что-то опасное, как оскал сытого хищника, который пока не голоден, но уже присматривается к добыче.

— Ого, — протянул он. — У Снежной Королевы есть зубы. А я уж думал, ты только улыбаться и кланяться умеешь.

— Нестерова, Земцов, — голос Аркадия Львовича разрезал воздух, как скальпель. — Личные разборки оставьте за дверями этого зала. Здесь вы работаете. Земцов, ты ведёшь — значит, твоя задача создать условия, при которых партнёрша сможет тебе довериться. Пока что ты с этой задачей не справляешься. Нестерова, твоя задача — отпустить контроль хотя бы на три секунды. Пока что ты с этой задачей не справляешься тоже. У вас месяц до Гала. Месяц, за который вы должны либо научиться работать вместе, либо с позором вылететь с концерта. Второй вариант меня не устраивает, потому что я вложил в эту идею свою репутацию. Поэтому делаем ещё раз. И ещё. И ещё. Пока не получится.

Он снова постучал палочкой по полу, и этот звук прозвучал как приговор.

Земцов вернулся на исходную позицию — ровно напротив меня, на расстоянии вытянутой руки. Улыбка исчезла с его лица, уступив место сосредоточенному выражению, которое делало его старше и жёстче.

— Слушай сюда, Нестерова, — сказал он тихо, так, чтобы Львович не слышал. — Мне плевать на твои тараканы. Мне плевать, почему ты не умеешь падать и кому ты не доверяешь. Но если ты сейчас не сделаешь то, что сказал Львович, я потеряю этот номер, а я не собираюсь терять номер из-за того, что моя партнёрша — деревянная кукла без нервов.

— Тогда лови, — сказала я и закрыла глаза.

На этот раз я не стала ждать счёта. Я просто качнулась назад — резко, всем телом, не оставляя себе времени на страх или сомнения. Я падала так, как падала в детстве с качелей, когда ещё верила, что внизу меня обязательно подхватят папины руки. Я падала, уже зная, что никаких рук там не будет, но всё равно позволяя себе этот короткий миг полёта перед ударом о землю.

Мои лопатки коснулись пола с глухим стуком, который эхом разнёсся по пустому залу. Позвоночник принял удар — не сильный, но ощутимый, такой, который завтра напомнит о себе синяком и ноющей болью при каждом плие. Воздух вышел из лёгких коротким выдохом, и я осталась лежать на спине, глядя в высокий потолок с окнами, за которыми плыли редкие февральские облака.

Земцов не поймал меня.

Он стоял надо мной — я видела его перевёрнутое лицо, заслонившее часть потолка, — и смотрел сверху вниз с выражением, которое я не могла расшифровать. Удивление? Уважение? Раздражение? Всё вместе, перемешанное в равных пропорциях.

— Ты идиотка, Нестерова? — сказал он беззлобно, почти устало. — Я же не успел подготовиться.

— А ты должен быть готов всегда, — ответила я, не поднимаясь с пола. — Ты же у нас лучший в своём стиле, разве нет? Ловить падающих людей — базовый навык для того, кто танцует контемпорари.

Он ничего не ответил. Только протянул руку — ладонью вверх. Я посмотрела на эту руку, на длинные пальцы с короткими аккуратными ногтями и старыми ссадинами на костяшках, и почувствовала, как внутри поднимается волна почти животного удовлетворения. Я упала. Я сделала это сама, на своих условиях, не дав ему возможности поймать меня или не поймать. Я выбрала падение, и это было моё решение, а не его.

Я проигнорировала протянутую руку и поднялась сама — одним плавным движением, в котором было больше балетной выучки, чем реальной необходимости. Отряхнула спину от невидимой пыли, поправила пучок и повернулась к Аркадию Львовичу.

— Упражнение выполнено. Я упала. Что дальше?

Старик смотрел на меня долго, не мигая, и в его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— На сегодня достаточно, — произнёс он наконец и поднялся со стула. — Нестерова, ты сделала первый шаг, хоть и не так, как я предполагал, не напрягай больше спину сегодня. Земцов, ты не облажался только потому, что облажаться было не в чем — она не дала тебе шанса. Завтра в десять утра здесь же. Будем ставить первый фрагмент номера.

Он развернулся и пошёл к двери, постукивая палочкой по полу в такт своим шагам. У порога остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— И да, ребята. То, что вы сейчас устроили, — это детская игра в песочнице по сравнению с тем, что вас ждёт дальше. Номер, который вы будете танцевать, требует не просто доверия, а полного растворения друг в друге. Если через неделю вы не научитесь хотя бы смотреть в одну сторону, я сниму вас с Гала и поставлю кого-нибудь более вменяемого. Например, Воронцова и Соболеву. Они хотя бы не попытаются убить друг друга на первой же репетиции.

Дверь закрылась и мы остались вдвоём.

Тишина в зале стояла такая плотная, что, казалось, её можно потрогать руками. Я не смотрела на Земцова — я смотрела в зеркальную стену, где отражалась высокая худая девушка с идеальной осанкой и красными пятнами на скулах, которые выдавали её состояние красноречивее любых слов.

— Значит, так, — произнёс Женя за моей спиной, и я услышала, как он поднимает с пола свой рюкзак. — Ты решила, что лучше разбиться самой, чем дать мне шанс тебя поймать. Интересная стратегия, Нестерова. Самоубийственная, но интересная.

Я не ответила.

— Только знаешь, что? — продолжил он, и его шаги приблизились, а потом удалились в сторону двери. — Падать на пол в пустом зале легко. Попробуй упасть по-настоящему, когда на тебя смотрит полный зал людей, а от твоего падения зависит, получишь ли ты место в театре или вылетишь отсюда с позором.

Я резко обернулась, но он уже вышел. Дверь мягко закрылась за его спиной, отрезая меня от коридора и от возможности ответить.

Я осталась одна в огромном зеркальном зале, где каждая поверхность отражала моё лицо — раскрасневшееся, злое, с влажными глазами, которые я отказывалась признавать заплаканными. Где-то глубоко внутри, под слоями многолетней дисциплины и выученного равнодушия, ворочалось что-то тёмное и горячее — чувство, которому я пока не могла подобрать названия.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя белые полумесяцы, которые через минуту нальются красным. Подбородок выше. Плечи развернуть. В зеркале напротив стояла Снежная Королева — безупречная, холодная, мёртвая статуя, у которой не дрожал ни один мускул на лице.

Глава 4

Женя

Я вышел из зала и не оглянулся, потому что оглядываться было не на что и не на кого. В зеркальной стене мелькнуло моё собственное отражение — взъерошенный, в мятой толстовке, с красным пятном на скуле не то от духоты, не то от злости, — и исчезло, как только я толкнул дверь в коридор.