Научи меня падать

Нона Алекс

Научи меня падать

Пролог

Ольга. (11 лет назад)

— Всё хорошо, малыш чувствует себя отлично. Готовы узнать пол?

Врач улыбается, и я сжимаю руку Паши. Его ладонь тёплая, чуть влажная — он всегда волнуется перед УЗИ, хотя никогда в этом не признается. Я киваю: конечно, готовы.

— У вас мальчик.

Паша выдыхает так, будто держал воздух с самого порога. Улыбается, широко, по-мальчишески, и говорит:

— Ну вот, я же говорил. Мужик будет! Значит, точно Михаил.

— Да, — я кладу ладонь на живот, чувствуя, как под кожей что-то шевелится, тянется. — Будет наш Миша.

Мы выходим из кабинета, и Паша держит меня под локоть бережно, как будто я стеклянная. По дороге заезжаем в магазин за тортом. Он выбирает шоколадный, с вишней, потому что это Кристинин любимый, и потому что «это же праздник, Оля, у нас сын». Продавщица улыбается нам вслед, и я думаю: вот оно, счастье, простое, тёплое, в бумажном пакете с тортом.

— Как думаешь, Кристинка обрадуется? — спрашиваю я, когда мы выходим на улицу. — Что будет братик?

— Конечно, — Паша приобнимает меня за талию, помогая сесть в машину. — Когда вырастет, будет её защитником.

Я устраиваюсь на сиденье, пристёгиваюсь. Снег за окном идёт медленно, крупными хлопьями, и музыка из радио, тихая, знакомая, которую я слышала сто раз.

Мы едем, паша говорит о том что нужна квартира побольше, ведь комнаты у детей будут разные.

А потом что-то происходит, что-то не так.

Музыка как будто замолкает. Не выключается, а просто становится далёкой, как из другой комнаты. Я вижу голубя на тротуаре. Он серый, нахохлившийся, а потом начинает взлетать, и делает это в тысячу раз медленнее, чем должен. Крылья поднимаются, опускаются, и я успеваю подумать: почему он такой медленный?

Я поворачиваю голову к Паше. Он смотрит на дорогу и что-то говорит — очень медленно, губы шевелятся, но звука нет совсем. Я вижу, как двигается его горло, как он моргает, как хмурится, и не слышу ни слова.

А потом я поворачиваю голову к боковому окну.

В нас летит черный, огромный внедорожник. И он летит не медленно — он движется очень быстро.

Удар.

Резкий, настолько сильный, что машину переворачивает и выкидывает на встречную полосу. Темнота в глазах, и звуки — страшные, громкие, скрежет металла, звон стекла.

Я чувствую, что-то мокрое и липкое на руках и на лице. Открываю глаза. Всё перевёрнуто. Я вижу Пашу — он весь в крови, пытается выбраться, что-то говорит. Снова темнота.

— Оля. Оля, открой глаза.

Голос откуда-то издалека.

— Оля, будь со мной. Оля, пожалуйста, открой глаза.

Я пытаюсь. Веки тяжёлые, как свинцовые. Открываю и вижу Пашино лицо всё в крови. Глаза снова закрываются. А потом — плач.

Резкий, громкий, как будто прямо в ухо. Я не понимаю, откуда он, и я чувствую, как что-то в груди бьётся, как будто хочет выбраться наружу.

Пожалуйста, пожалуйста, пусть он замолчит.

Плач становится тише. Нет, нет, Миша, это Миша, нет, пожалуйста...

...

Я открываю глаза.

Белый потолок. Светлый, ровный, с длинной лампой посередине. Пахнет чем-то медицинским. Тишина такая плотная, что кажется, будто её можно потрогать.

Я пытаюсь пошевелиться. Тело не слушается, тяжёлое, чужое, как будто набитое ватой. Я чувствую боль в боку, в рёбрах, тупую, ноющую, но она где-то далеко, на периферии.

Я пытаюсь вспомнить. Что-то было, что-то важное. УЗИ, улыбка врача, «у вас мальчик». Паша. Торт. Снег. Голубь….

Авария.

Я резко сажусь — и тут же падаю обратно, потому что в боку что-то вспыхивает, острое, как нож. Я хватаю ртом воздух, вцепившись в простыню, и паника накатывает волной.

Паша. Где Паша? Он был в крови. Где он?

Я оглядываюсь — палата пустая, стул у окна. Я хочу позвать, но голос не слушается — из горла вырывается только хрип.

Дверь открывается и входит врач — молодой, в белом халате, с усталым лицом и папкой в руках. Он видит меня, и на секунду останавливается.

— Ольга Викторовна, вы пришли в себя. Хорошо. Вам нельзя резко вставать...

— Где Паша? — перебиваю я. Голос хриплый, чужой. — Мой муж. Где он? Что с ним?

Врач подходит ближе, садится на стул, и я вижу в его глазах что-то страшное.

— Ваш муж жив, — говорит он. — Он в порядке. Несколько переломов, ушибы, но жизни ничего не угрожает. Он в другой палате.

Я выдыхаю, Паша жив. Я киваю, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, но это не слёзы облегчения.

— А... — я кладу ладонь на живот. И останавливаюсь.

Живот не такой, как был. Я смотрю на врача, и в его глазах я читаю ответ раньше, чем он открывает рот.

— Ольга Викторовна, — говорит он тихо. — Вы потеряли ребёнка.

— Что?

— Травма была слишком сильной. Мы боролись, но...Мне очень жаль.

— Нет, — я качаю головой. — У нас мальчик. Миша. У нас всё хорошо. Врач сказал, что всё хорошо. Мы торт купили. Паша сказал, что это праздник...

— Ольга Викторовна...

И тогда что-то внутри меня ломается.

Я не помню, как начинаю кричать. Просто в какой-то момент понимаю, что кричу громко и страшно. Я даже не кричу, я ору каким-то звериным воем, и врач вскакивает, пытается меня удержать, а я отталкиваю его, потому что мне не нужны его руки, мне нужен мой сын, мой мальчик.

— Нет! — кричу я. — Нет, нет, нет!

Я срываю капельницу, и что-то тёплое течёт по руке, бью кулаками по кровати, по подушке, и я не могу остановиться, потому что, если я остановлюсь — я умру. Я чувствую это.

Врач что-то говорит, но я не слышу. В палату вбегают ещё люди, кто-то держит меня за плечи, и пытается вставить мне что-то в руку, а я всё кричу и кричу, и в этом крике всё, что произошло: авария, голубь, торт, «у вас мальчик», Паша в крови, плач, который стих, и тишина, которая наступила после. И я проваливаюсь в эту тишину и темноту.

И в этой темноте я слышу только тихий детский плачь.

Глава 1

Кристина

Балетная пачка пахнет нафталином и старыми духами «Красная Москва».

Я нашла её на антресолях, когда мне было двенадцать, — засунутую в чёрный мусорный пакет, как будто кто-то хотел выбросить, но в последний момент передумал. Пачка пожелтела по краям, атлас потрескался, но на внутренней стороне пояса ещё можно было разобрать вышитые инициалы: О. Т. (Ольга Третьякова — девичья фамилия моей мамы).

Мне было восемь, когда всё случилось. Я помню её другой. Помню, как она заплетала мне волосы перед школой и напевала что-то из «Щелкунчика». У неё был тихий, немного дребезжащий голос, но абсолютный слух. Она никогда не фальшивила. Её руки пахли ванилью и сливочным маслом — она пекла печенье по субботам. «Кристинка, смотри, у этого человечка будет шоколадная улыбка», — говорила она и выдавливала глазурь из пакетика.

Я помню, как она смеялась — запрокидывая голову, прикрывая рот ладонью, будто стесняясь собственной радости.

А потом случилась авария. Мама была на шестом месяце беременности и моего брата должны были назвать Мишей.

Миша не родился. Мама выжила, но та мама, которая пекла печенье и напевала Чайковского, осталась в той машине — на переднем сиденье, в луже крови и осколков лобового стекла. Домой вернулась другая женщина. С маминым лицом, мамиными руками, но с чужими, пустыми глазами.

Сначала она просто молчала, сидела на кухне, подперев щёку ладонью, и смотрела в одну точку на обоях. Папа говорил: «Кристинка, не трогай маму, ей надо отдохнуть, она поправится». Я верила и ждала.

Потом появилась валерьянка. За ней — корвалол, и бутылки водки, которые папа прятал за стиральной машиной, а она всё равно находила. Она больше не пекла печенье и больше не пела. Иногда, в самые плохие дни, она разговаривала с тем, кого нет.

— Его бы звали Мишей, — сказала она однажды, глядя сквозь меня в тёмный угол кухни. — У него были бы твои глаза. И Пашины руки. Паша... Паша его убил.

Мне было десять. Я стояла босиком на холодном линолеуме и не знала, куда деть руки.

В школе на уроках ритмики нас учили держать спину: «Девочки, вы будущие лебеди, а не утки, подбородок выше, ямочку на шее покажи, ямочку!»

Я показала ямочку. Мать этого не заметила. Она вообще меня теперь редко замечала — я была живым напоминанием о том, что она потеряла, и одновременно доказательством того, что она не справилась.

Теперь мне девятнадцать. Я учусь в лучшей танцевальной академии города. Моя спина прямая, как лезвие. Моя шея — лебединая. Мои пальцы на ногах стёрты в кровь, но я улыбаюсь, когда педагоги хвалят мою технику.

«Нестерова — ты статуя. Безупречная, но статуя».

Они не знают, что каждое утро я выхожу из квартиры, где в раковине лежит немытая сковородка с пригоревшей яичницей, а в коридоре стоит стойкий запах перегара и валерьянки. Они не знают, что мой отец, Павел Алексеевич Нестеров, мастер сборочного цеха на заводе, каждую ночь моет полы в холе бизнес-центра, чтобы оплатить мои пуанты.

Я никому не рассказываю о своей семье. В Академии я — Кристина Нестерова из хорошей семьи. Папа — инженер в строительной компании (неправда). Мама — домохозяйка, занимается благотворительностью (ложь). Мы живём в тихом районе, у нас лабрадор и воскресные обеды с бабушкиным фарфором (чушь, которую я придумала в четырнадцать и повторяю так часто, что почти сама в неё поверила).

В Академии меня зовут Снежной Королевой. Я не против, потому что снег белый, чистый, безупречный. Никто не догадывается, что под снегом — грязь.

И сегодня меня поставят в пару с человеком, который, кажется, умеет чуять грязь за версту.

Его зовут Евгений Земцов. Он танцует свой уличный стрит так, будто ломает себе кости заново, и собирает в другом порядке. Он громкий, наглый, вечно жуёт жвачку и смотрит на меня как на музейный экспонат — с ленивым любопытством и без капли почтения. Говорят, он из богатой семьи, но съехал от родителей и живёт сам. Говорят, он пишет курсовые за мажоров и зарабатывает больше, чем наши педагоги. Говорят, он лучший в своём стиле, а классику ненавидит.

Когда Аркадий Львович объявил наши фамилии в паре и велел выйти в центр зала, у меня внутри что-то оборвалось, как струна, которую перетянули на полтона выше, чем нужно.

— Ну что, Снежная Королева, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. — Покажешь, что у тебя под короной?

Я подняла подбородок выше.

— А ты уверен, что выдержишь?

Где-то в глубине зала Аркадий Львович хлопнул в ладоши. Начался отсчёт.

Глава 2

Кристина

Я проснулась за минуту до будильника. Этому не учат в балетных классах — просыпаться раньше звонка, чтобы успеть натянуть лицо до того, как мир начнёт на тебя смотреть. Тело само помнило: сначала пальцы ног, медленно, проверить, не свело ли судорогой после вчерашней растяжки. Потом колени. Потом спина — осторожно, позвонок за позвонком, как бусины на нитке.

Будильник затрясся на тумбочке. Я накрыла его ладонью и сжала, пока он не затих.

За стеной было тихо. Это хорошо — тишина означала, что мать ещё спит. Плохие дни начинались со звуков — звон стакана о край стола, шарканье тапок в коридоре, неразборчивое бормотание, похожее на молитву или проклятие, никогда не угадаешь. Сегодня был хороший день.

Я встала и первым делом застелила кровать, потому что, если в комнате идеально, можно хотя бы на пять минут поверить, что и в остальной жизни тоже. Подушка — по центру. Одеяло — без единой складки. Старый плюшевый заяц, которого я не выбрасываю с восьми лет, — под подушку, с глаз долой. Единственная слабость, которую я себе позволяю.

Квартира Нестеровых — это двушка в хрущёвке на окраине. Кухня пять метров, ванная совмещённая. Обои в коридоре отклеиваются по швам, и папа каждый месяц подклеивает их обойным клеем, купленным по акции в строительном. В гостиной стоит сервант с хрусталём, который мать собирала ещё до аварии, — шесть бокалов для шампанского, вазочка для варенья, сахарница с отбитой ручкой. Хрусталь никто не трогает, на нём пыль. Отец говорит, что это «парадное», хотя к нам никто не приходит в гости уже лет семь.

Я прошла на кухню. Отец уже ушёл — его смена на заводе начинается в семь, но он всегда встаёт пораньше, чтобы приготовить мне завтрак. На плите, накрытая полотенцем, стояла тарелка с овсянкой. Рядом — термос с чаем и записка, написанная крупным, немного детским почерком: «Кристинка, хорошего дня. Я сегодня на мойку, вечером не жди. Папа».

Я прочитала записку, «на мойку» означало, что он снова будет мыть полы в бизнес-центре после основной смены. Он никогда не жалуется, он вообще почти не говорит о себе. Только иногда, когда думает, что я не слышу, он заходит в комнату к матери и говорит ей в темноту: «Оль, ты только поправляйся. Я всё вывезу, ты главное поправляйся».

Она не отвечает.

Я съела овсянку стоя, глядя в окно на серый двор. В соседнем доме горело всего три окна. В одном из них кто-то делал зарядку — мелькали руки, вскинутые вверх. Я машинально выпрямила спину, свела лопатки, подбородок выше, ямочку на шее.

В Академии это въелось в кровь. Я уже не могла сутулиться, даже когда никто не смотрит. Даже во сне, кажется, лежу с идеальной осанкой. Мать когда-то смеялась над этим: «Ты у меня как струнка, Кристинка. Спинку держишь — женихи падать будут». Это было до аварии. До того, как она перестала меня замечать.

В ванной я умылась ледяной водой. Отёков нет — я не ем после шести, даже если очень хочется. В балете лишний вес — это приговор. Не то чтобы меня собирались взвешивать перед входом, как в некоторых училищах старой школы, но я сама себе надзиратель. Килограмм вверх — и поддержка становится тяжелее, партнёр чувствует, педагог видит, все замечают. Нельзя давать им повод.

Волосы — в тугой пучок. Никаких торчащих прядей. Лицо — чистое, без косметики, только бальзам для губ без цвета и запаха. Одежда: чёрные леггинсы, серая футболка, толстовка Академии с логотипом. Сумка через плечо. В сумке: пуанты, запасные ленты, бутылка воды, яблоко на случай голодного обморока, телефон и старая мамина пудреница, которую я ношу как талисман.

Перед выходом я заглянула в комнату матери. Она спала, отвернувшись к стене. Одеяло сползло на пол, и я поправила его, стараясь не разбудить. На тумбочке стояла фотография — мама в той самой пачке, молодая, смеющаяся, с букетом ромашек.

Я закрыла дверь, выдохнула, надела на лицо улыбку номер три — вежливую, нейтральную, подходящую для общественного транспорта, и вышла в мир, где Кристина Нестерова — безупречная студентка элитной Академии танца, дочь инженера и домохозяйки, девочка без прошлого и без трещин.

Дорога до Академии занимала сорок минут. Метро, потом автобус, потом десять минут пешком через парк. Я люблю это время. В метро можно спрятаться в наушниках и притвориться, что ты — никто, просто тело в вагоне, такое же, как все. В автобусе хуже — там иногда встречаются знакомые, и приходится поддерживать разговор. Сегодня повезло: никого.

Академия выросла передо мной ровно в восемь пятнадцать. Стеклянный фасад, четыре этажа, вывеска с золотыми буквами: «Академия Современного и Классического Танца». Студенты между собой зовут её «Башня» или «Стекляшка». Говорят, архитектор специально спроектировал здание так, чтобы оно отражало небо — символ полёта, стремления вверх. По-моему, просто понты. Но красиво, не отнять.

Я прошла через турникет, поздоровалась с охранником дядей Толей (он единственный, кто знает, что я прихожу первой и ухожу последней). В раздевалке переоделась в тренировочное трико и балетки. Проверила ленты на пуантах — не перетёрлись ли. Всё в порядке.

Зал номер три — мой любимый. Самый старый в Академии, с деревянным полом и огромными окнами во всю стену. Здесь пахнет канифолью, пылью и деревом — запах, который я люблю больше любых духов. Здесь я становлюсь собой. Той версией себя, которая не врёт.

Я встала к станку. Первая позиция. Плие.

Движение потекло само. Тело помнило всё, чему его учили с пяти лет — сначала в районном ДК, где папа платил копейки за абонемент, потом здесь, на гранте, выгрызенном зубами.

Батман тандю. Гран батман. Арабеск. Я не думала, я просто дышала в такт музыке, которую слышала только я.

В зеркале отражалась высокая худая девушка с острыми плечами и застывшим лицом. Она двигалась безупречно. Ни одной ошибки, ни одной лишней эмоции.

Когда-то, очень давно, я танцевала по-другому. Дома, перед мамой, я кружилась по комнате и падала на диван, хохоча. Мама хлопала в ладоши и кричала: «Браво, балерина! Бис!» Я не помню, когда перестала хохотать, наверное, в тот день, когда мама перестала хлопать.

— Нестерова!

Я вздрогнула. В зеркале позади меня стоял Аркадий Львович — руководитель курса, сухой старик с палочкой, которую он никогда не использует для опоры только для того, чтобы стучать по полу, привлекая внимание.

— Доброе утро, Аркадий Львович.

— Утро добрым бывает у тех, кто спит до полудня, — отрезал он. — Ты опять первая. Это похвально, но попахивает одержимостью. Танцовщик должен уметь отдыхать, иначе он сгорит.

— Я отдыхаю, — соврала я.

Он хмыкнул и постучал палочкой по моему плечу — легонько, поправляя осанку.

— Завтра в двенадцать общий сбор в зале номер один. Буду объявлять пары на Гала-концерт.

— Хорошо, Аркадий Львович.

Он развернулся и пошёл к выходу, но у двери остановился.

— И да, Нестерова... Партнёр у тебя будет непростой. Морально готовься.

Дверь закрылась. Я осталась одна в пустом зале, глядя на своё отражение.

Непростой партнёр?

Я перебрала в уме всех, с кем могла бы встать в дуэт. Петр Воронцов — высокий, надёжный, из балетной династии, руки как стальные тросы. С ним я танцевала классику весь прошлый семестр. С ним спокойно и с ним я знаю, чего ожидать. Марк Соболев — тоже вариант, техничный, но с ленцой. Никита Корнеев — нет, он на полголовы ниже меня, неудобно в поддержках.

Больше вариантов не было. Классических парней на курсе всего трое. Остальные — современники, стрит-денсеры, экспериментаторы. С ними меня никогда не ставили. Аркадий Львович берёг «чистоту стиля».

Или перестал беречь?

Я тряхнула головой. Неважно, кого бы ни поставили — я справлюсь. Потому что, если я не справлюсь, всё развалится. Мой грант, академия и всё моё будущее.

Я не могу развалиться. Я — статуя, а статуи не падают.

Я вернулась к станку. Плие. Ещё глубже, до жжения в мышцах, до дрожи в коленях.

В коридоре послышались шаги и смех, кто-то громко, нараспев, протянул:

— Земцоов! Ты опять опоздал, Львович тебя прибьёт!

— Переживу, — донеслось в ответ. Голос был ленивый, с хрипотцой, как будто его обладатель только что проснулся и ещё не решил, стоит ли этот день его усилий.

Я смотрела в зеркало, в его дальнем углу мелькнула фигура — высокий парень в мешковатой толстовке с капюшоном, спортивных штанах и кроссовках, которые выглядели так, будто их жевали собаки. Темные волосы торчали во все стороны. В ухе — один маленький серебряный гвоздик.

Евгений Земцов.

Я видела его раньше, конечно. В Академии трудно кого-то не видеть — мы все варимся в одном котле. Но наши орбиты никогда не пересекались. Он — стрит-денс, я — классика. Он — шумная компания в столовой, я — одинокий столик у окна. Он — тот, кто может опоздать на разминку и не получить выговор, потому что Львович смотрит на него с каким-то странным, почти отеческим раздражением. Я — та, кто приходит первой и уходит последней, и Львович меня почти не замечает.

В зеркале наши взгляды встретились на долю секунды. Он смотрел на меня из-под капюшона, как-то... изучающе. Будто прикидывал что-то в уме. Потом уголок его рта дёрнулся вверх, он кивнул мне — коротко, почти незаметно — и исчез из отражения.

Я выдохнула.

Плие. Глубже.

Весь день прошёл как в тумане. Классический станок, растяжка, репетиция кордебалетного номера, который мы готовили. Я двигалась механически, правильно. Педагог по классике, Маргарита Сергеевна, даже сделала мне замечание: «Нестерова, ты сегодня где-то не здесь. Соберись».

Я собралась внешне. Внутри крутилось: «Непростой партнёр». Почему Львович сказал это так, будто предупреждал о стихийном бедствии?

К вечеру, когда я переодевалась в раздевалке, зазвонил телефон. Папа.

— Кристинка, привет. Ты как?

— Нормально, пап. А ты?

— Я... — он замолчал на секунду. На заднем плане я услышала женский плач и звон стекла. — Я это, пришлось домой приехать раньше... Кристинка, мама сегодня... в общем, день не очень. Ты не приезжай сразу домой, ладно? Погуляй где-нибудь. Я тут уберусь, и она успокоится. Хорошо?

У меня внутри всё сжалось в тугой узел.

— Хорошо, пап.

— Умница. Я люблю тебя.

— И я тебя.

Он повесил трубку. Я стояла в пустой раздевалке, прижимая телефон к уху, в котором уже звучали короткие гудки. В зеркале напротив отражалась девушка с идеальной осанкой и абсолютно пустыми глазами.

Я убрала телефон в сумку, надела толстовку и вышла в коридор.

В Академии было уже почти пусто — только охранник на первом этаже да пара студентов из современного отделения, репетировавших в зале номер пять. Я пошла не к выходу, а в обратную сторону — к залу номер один. Дверь была приоткрыта и я заглянула внутрь.

На полу, скрестив ноги, сидел Земцов. Перед ним стоял ноутбук, в ушах — наушники. Он что-то печатал, быстро, не глядя на клавиши, и при этом едва заметно двигал головой в такт музыке, которую слышал только он. На экране ноутбука я разглядела открытый документ с заголовком «Курсовая работа. Экономическая эффективность...» — дальше было не прочитать.

Он, кажется, почувствовал взгляд. Поднял голову и вытащил один наушник.

— Заблудилась?

Я вздрогнула от прозвища.

— Нет. Просто проходила мимо.

— Проходила мимо зала номер один за час до закрытия, хотя твой зал — третий, в другом крыле? — он ухмыльнулся. — Убедительно.

Я не нашлась что ответить. Он смотрел на меня всё с тем же изучающим выражением, что и утром в зеркале, потом неожиданно захлопнул ноутбук и встал.

— Знаешь, что я думаю, Нестерова?

— Мне неинтересно.

— А я всё равно скажу. Ты ходишь по этой Академии как по минному полю. Боишься ошибиться, боишься расслабиться, боишься, что кто-то увидит, какая ты на самом деле.

Кровь прилила к щекам. Я сжала лямку сумки так, что побелели костяшки.

— Ты меня не знаешь.

— Не знаю, — легко согласился он. — Но у меня нюх на таких, как ты. На тех, кто строит из себя идеальных.

Он подошёл ближе. Остановился в паре шагов. От него пахло кофе и чем-то сладким — жвачка, наверное.

— Завтра Львович объявит пары, — сказал он тише. — Я слышал, он хочет поставить эксперимент. Классика и стрит. Угадай, кто в списке?

— Этого не будет, — сказала я, но голос прозвучал неуверенно.

— Будет, Нестерова. И знаешь, что?

Он наклонился чуть ближе. Теперь я видела его глаза — светло-карие, почти золотые в свете коридорных ламп, с ленивым прищуром и искрами смеха где-то на дне.

— Я не твой идеальный Петр Воронцов. Я не буду держать тебя так, чтобы тебе было удобно. Я буду держать тебя так, чтобы тебе было страшно. А потом — так, чтобы ты перестала бояться. Это разные вещи.

Он выпрямился, закинул ноутбук в рюкзак и пошёл к выходу. У двери обернулся.

— До завтра, Снежная Королева. Выспись. Тебе понадобятся силы.

Дверь закрылась. Я осталась одна в пустом зале номер один. В зеркальной стене напротив отражалась девушка, у которой дрожали губы от злости и от чего-то ещё, чему я пока не знала названия.