
Полная версия:
Бурлак на «Титанике»
– Подвал ему не по нраву, ишь ты, – Бурылин продолжил бурчать за спиной попаданца. – У меня он самый теплый на всей улице! Надо с самого начала его таким делать, а не как остальные: сначала выроют, потом голову ломают, куда воду провести да как печь приспособить…
3
Решение Юриной проблемы пришло довольно быстро. Пятеро бурылинских детей этажом выше? От силы двумя этажами? Как только хозяин дома отбыл по делам – не мог же фабрикант ежеминутно находиться возле своего «пленника» – Бурлак принялся издавать подозрительные звуки. Домашним поначалу могло показаться, что снизу скребется мышь, потом – стая грызунов, а после – что под полом завелся целый оркестр. Так или иначе, но смекалка оперативника сработала. Сверху донеслись звуки чьих-то шагов, и точно не Дмитрия Геннадьевича. Крышка погреба медленно отодвинулась в сторону, и кто-то с опаской посветил керосиновым фонарем вниз. Бурлак-Левин был уже тут как тут. И, морщась от света, смотрел на свою спасительницу. Девятнадцатилетняя Ксения, старшая дочь купца, с трудом сдержалась, чтобы не закричать громко. А Левин широко улыбнулся барышне и тем самым несколько сгладил ситуацию.
Вскоре он был уже наверху. В роли гостя на семейном ужине. Дмитрий Геннадьевич все еще дулся на него за самоуправство, но при других старался не подавать виду. Шутил с домашними, по-видимому даже сильнее обычного, рассказывая о курьезных случаях на ткацком производстве и почти ни словом не обмолвившись об Александре Левине. Будто и не было ничего необычного в том, что бывший помощник фабриканта, которого присутствующие здесь еще недавно оплакивали и дали слово никому об этом не говорить, – ел, пил и даже улыбался. Сцена за ужином чем-то напомнила Юре эпизод из фильма «Знакомьтесь, Джо Блэк», где за одним столом с членами семьи богача в исполнении Энтони Хопкинса сидела сама смерть в обличье Брэда Питта, и родственники недоумевали, что она там делала…
А глядя на дочь Бурылина, ту самую, что напишет в дневнике о купленном отцом билете на «Титаник», Бурлак вдруг вспомнил свою любимую из прошлого. Ее звали Рита Коржавина. Давным-давно, в одной из прежних его жизней, она была подругой бандита по кличке Хряк. Но Юра, пусть и совсем в другом теле, отбил ее и… Впрочем, какая Рита? Какой Хряк? Сейчас у него было конкретное задание – посадить ивановского фабриканта на пароход до айсберга, заработав тем самым очки перед Геращенковым, а затем…
– Александр, вам передать сахару? – Ксения отвлекла попаданца от глубокомысленных размышлений.
– Разумеется, – согласился он, хотя уже много лет, в своем основном теле, пил чай без песка.
– Вот, пожалуйста! – она вооружилась особыми щипцами и отхватила кусочек от возвышавшейся посреди стола «сахарной головы», поданной к аглицкому чаю. – А, скажите… – барышня хотела спросить что-то еще.
Но ее перебил строгий Бурылин:
– Ксения, помоги матери! – сказал он тоном, не предполагавшим возражений.
– Да, отец…
Но Юра все же воспользовался знакомством с этим замечательным семейством, чтобы оказаться подальше от подвала в Иваново-Вознесенске, да и на Лубянке тоже:
– А пока что мы с Дмитрием Геннадьевичем отправимся на прогулку по его фабрикам, – заметил он.
– Как? Вы уже уходите? – хозяйка дома не смогла скрыть удивления.
– Я не… – а купец не нашелся сразу что ответить.
– Да, не будем злоупотреблять вашим гостеприимством, предстоит еще много дел в городе! – докончил за него Бурлак.
– Ты что себе позволяешь?! – накинулся на студента Дмитрий Геннадьевич, как только они скрылись с глаз домашних. – Кто тебя за язык тянул? Она ж расскажет брату, а тот товарищам с фабрики, а те…
Но Бурлак-Левин лишь улыбался. Теперь он был относительно свободен.
– Ну ты… спиногрыз[10]! – подытожил ивановский воротила.
4
Под предлогом пережитого паралича и частичной амнезии Бурлак заставил Дмитрия Геннадьевича заново провести для него экскурсию по Иванову – тогдашнему Иваново-Вознесенску, а заодно и по ткацкой империи братьев Бурылиных. По состоянию на 1912 год те представлялись одними из ведущих капиталистов-текстильщиков уже всей Российской империи. Кроме прочего, владели фабрикой в Шуйском уезде, складами и лавками в Питере, Москве, Варшаве и Одессе, были участниками нашей Нижегородской, а также Чикагской и Парижской всемирных выставок.
Начали погружение в историю с домашнего музея в цокольном этаже семейного особняка. В подвале, где Юра провел уже немало времени, помимо мумий размещалась обширнейшая коллекция всякой всячины. И только по особому разрешению владельца счастливчики могли лицезреть «Собрание образцов набивки ситца ивановских фабрик с 1691 по 1850 год», модели различных старинных машин, галерею портретов предков, а также медали с выставок, образцы старинного оружия, монеты, трубки и часы – всего не перечислить. Коллекция во многом превосходила ту, что будут демонстрировать в следующем веке. За сто лет многое потеряют, разворуют или передадут в другие места. Тогда как сейчас, еще до строительства отдельного музейного здания, тесный лофт был забит сокровищами почти под потолок.
Разумеется, их хозяин увлекся рассказом о том, когда и при каких обстоятельствах ему удалось заполучить ту или иную диковину. Настолько, что жена Бурылина раза три стучала в «дверь погреба», сообщая, что коллекционера ждут наверху местные промышленники и другие неотложные дела.
– Обождут! – кричал хозяин дома.
А когда ситуация повторялась, даже топал в сердцах, призывая не отвлекать его от главного.
– Я еще о прошлом веке составил духовное завещание, – неожиданно признался он. – И знаешь, что в нем написано?
Юра сделал вид, что никогда не бывал в ивановском Музее имени Бурылина и слышит об этом завещании впервые.
– Что моя коллекция – есть моя душа, а фабрики – лишь источник средств для розыска новых экспонатов, – добавил Дмитрий Геннадьевич. – Как бы токмо все успеть…
Время действительно поджимало. И в конце концов промышленника все же высвистали наверх. Дав необходимые указания домашним, просителям и подчиненным, он буквально схватил студента в охапку и вывел за собой на улицу. Правда, едва ступив за порог особняка, вынудил гостя остановиться:
– Куда это ты припустил? Подними очи и возрадуйся – где еще такой увидишь? В Иваново-Вознесенске второго такого уж точно нет!
Студент последовал рекомендации и некоторое время глазел на будущий музей ивановского ситца[11].
– Ну что, по нраву картина? Не так-то давно стоял здеся старый дедов дом, в один токмо ярус. А я уж надстроил второй, да балкон, да башню со световым фонарем, какой не встретишь, пожалуй что, нигде.
Особняк в модном тогда стиле модерн действительно выделялся посреди окружающей застройки, особенно на контрасте с пустырем напротив.
– Ты не смотри туда-то, – напутствовал Дмитрий Геннадьевич. – Свято место пусто не бывает. Ужо через два года будет здеся город-сад, а верней музей промышленности и искусства. Уж помяни мое слово…
Да кто ж спорил? Музей и спустя сто лет будет стоять на том месте.
– Перенесу в него масонскую коллекцию, да и все прочие. Будут приезжать люди отовсюду, зеваки да другие коллекционеры, почитай, со всей империи! – продолжал Бурылин.
Так и будет. Разве только уже не империи, но в остальном купец был прав.
– Поставлю управлять музеем сына. Пожалуй, что Диомид подойдет для сего получше прочих. А он ужо поставит своего сына, будет этакий бурылинский подряд… – размечтался предприниматель.
Вот только с этим заминочка выйдет, конечно. Двадцатый век, туды его в качель…
– А ты еще сюда посмотри! – одернул бизнесмен. – Видишь тот дом? Сыну моему старшому, Ивану, подарок на свадьбу.
Ага, а еще спустя сто лет в нем будет Ивановский ЗАГС.
– Пошли за мной дальше… Вот это что за строение?
– Дом вашей дочери, – сказал студент наугад.
– Эх, Москва! – что прозвучало в данном случае скорее как «ну ты и деревня…» – То Куваевская мануфактура, принадлежит моему брату Николаю. Самая большая в городе. Две тысячи с лишком работников, а товара на двадцать мильонов в год.
Могло сложиться впечатление, что и весь Иваново-Вознесенск состоял исключительно из бурылинских домов и предприятий. А еще подумалось о том, как же, наверное, горько будет в одночасье все это потерять.
Когда добрались до очередной фабрики Дмитрия Геннадьевича, хлопкоочистительной на Вознесенской улице, Юра в теле студента Левина едва стоял на ногах. У Бурылина же не было замечено усталости ни в одном глазу. Купец и фабрикант продолжал направо и налево раздавать указания, вникал в каждую мелочь, припечатывал словом ленивых приказчиков и поощрял улыбкой трудолюбивых мастериц.
Одна из них, правда, больше льнула к студенту, демонстрируя ему образцы тканей и изготовленных из них нарядов. Вероятно, приняла попаданца за важного гостя.
– Саша! Шура! Александр! – наконец услышал он, задумавшись о чем-то своем. И даже не о чем-то, а о ком-то. О своей Рите, разумеется. Которая жила в том же 1912 году и не чаяла, что он гуляет по Иванову и разглядывает здесь чужих барышень.
– Пошли ужо! – скомандовал Бурылин. – На станцию еще надо мне. Отправить партию ситца полякам, в Лодзь…
Лодзь – Лодзью, а у Бурлака-Левина была еще конкретная миссия – уговорить ивановского фабриканта купить билет на «Титаник» и даже посадить на него. Ситуацию несколько облегчало то обстоятельство, что о столкновении с айсбергом из них двоих знал только один. И все равно посылать не самого плохого, как успел заметить Юра, человека, навстречу собственной погибели было как-то не очень. Поэтому демон начал чуть издалека:
– А в Америку вы товар поставляете?
– Забыл опять все? – расстроился Дмитрий Геннадьевич. – На Чикагской «Колумбовой» выставке в Северо-Американских Соединенных Штатах[12] наша коллекция ситцев и весь наш павильон произвели форменный фурор. Ивановская витрина была представлена девятью торговыми домами и, почитай, стала лучшей на выставке. Получил за то две медали разом: одну за ситцы, другую за монетную коллекцию. Медали храню в особом футляре, изготовила из металла алюминия ента… «Сковилл» фирма прозывается… из ихнего штата Коннектикута…
Юра напрягся, припомнив и собственный горький опыт знакомства с местом, где в один из прошлых разов его лишили жизни.
– Что ты сказал?
– Говорю, название какое диковинное – Кон-не-тик-ток… – нашелся он. – А сами-то вы в Америке не были?
– Сам не бывал, – признал предприниматель. – Далеко нам до Америки. Даже до Китая как будто ближе…
На что попаданец, силясь, напряг извилины и решил блеснуть эрудицией с урока истории:
– А как же «колумбы из Тотьмы» и «вологодские мореплаватели»[13], которые проплыли тысячи верст, и стали одними из первых жителей Русской Америки?
– Твоя правда, – фабрикант неожиданно пошел на попятный. – Надо ехать, конечно, надо все посмотреть…
– Значит, осталось только билет купить?
– Получается, что так…
– А каким путем добираться предпочитаете?
– Ну а какой у меня выбор-то? По морю, вестимо…
– Точно! А про «Титаник» слышали? – попаданец вконец оживился.
– Эх… – расстроился купец. – Ты совсем меня за глупца держишь?
– Никак нет!
– А, мне представляется, что держишь! И про «Титаник», и про «Олимпик»[14] все знаю без сопливых. Билет ужо куплен. Только никому не говори. А то супружница моя вздрагивает всякий раз из-за моих отлучек. Поставлю перед фактом, перед самым что ни на есть отъездом…
Вот те на… Вот удивился бы генерал-майор Геращенков, узнав, как просто было уломать фабриканта на поездку в Северо-Американские Соединенные Штаты. Детский сад, а не задание для опытного агента СЭПвВ!
5
Завершилось ознакомление с Иваново-Вознесенском на станции, где у Бурылина были свои дела. Едва переступив порог вокзала, он тут же принялся раздавать указания приказчикам, крючникам, лямочникам[15]… Он знал всех, и все знали его. Только Юра вертел головой по сторонам, не закрывая рта. Село Иваново объединилось с соседним Вознесенским посадом всего каких-то сорок лет назад. Но дальше случилась промышленная революция, и железные дороги соединили город на Уводи с Москвой, Питером, Ярославлем и Нижним Новгородом. А в начале царствования Николая II здесь возвели вокзал, стилизованный под большой древнерусский терем с крестьянскими избами по бокам. Ходи да охай, коли видишь его в первый раз…
Однако, чтя традиции, Иваново-Вознесенск стремительно входил и в двадцатый век. Бурлак-Левин приставил к уху и рту новомодный телефонный аппарат, состоявший из двух половин: одна – для слушания, другая для говорения.
– Алло…
Увидев это, фабрикант нахмурился:
– Вот, мироед… – выругался Дмитрий Геннадьевич по-старообрядчески. А забрав у студента трубку, добавил: – Первый в нашем городе общественный телефонный аппарат. Установили о прошлом годе. За каждое снятие трубки уплати пятнадцать копеек.
Ух! Мобильные операторы будущего нервно закурили в сторонке.
– А рядом с вокзалом… Ты спрашивал, чего это я там остановился… В девятьсот пятом толпа рабочих учинила самосуд над большевичкой Генкиной, – буднично поведал Бурылин, продолжая рассказ о местных достопримечательностях.
– За что? – поинтересовался Бурлак тем же тоном.
– Дык, за что… То революция[16] была, поди разберись: кого да за что? – резонно заметил фабрикант. – Сейчас уж такого нет и не будет! – он перекрестился.
А Юра посмотрел на собеседника с известной долей скепсиса. Бедолага жил себе преспокойно в 1912 году и даже ничего не ведал о 1917-м. Хотя… Все было в его, бурлаковских, руках! Достаточно серьезно напортачить в прошлом, убрать лишнего человека или, наоборот, привести к власти, и не будет никаких революций… Правда, может случиться и наоборот – лет эдак на пять пораньше… Тут уже перекрестился Бурлак-Левин.
Следом он поймал недобрый взгляд местного рабочего. Потенциальный революционер смотрел на него как-то не по-христиански. Юре даже вспомнилась книга Стивена Кинга «11/22/63», где попаданец пытался предотвратить покушение на президента Кеннеди, но прошлое всячески вставляло ему палки в колеса. Оно как будто говорило: ты здесь чужой! Вот и сейчас взгляд неизвестного работяги сигнализировал примерно о том же.
– Дмитрий Геннадьевич! – окликнул Бурлак своего попутчика. – Мне кажется, этот смотр будет неполным, если я… не съезжу в Москву.
– Однако! Шапку в охапку да марш большою дорогою через забор в Москву? – Бурылин оказался не чужд иронии, процитировав модного писателя девятнадцатого века Лескова.
– В Москву разгонять тоску! – добавил студент, вовремя заменив в своей голове еще более устойчивое словосочетание «Moscow never sleeps».
– И что же, прости великодушно, мы там забыли? – в свою очередь поинтересовался купец.
– Так вы же сами говорили! – припомнил Юра. – В девятьсот двенадцатом году в Москве, в Историческом музее, почти в каждом зале демонстрировались… то бишь, демонстрируются сейчас… главные экспонаты из вашей коллекции. Как я могу такое пропустить до отъезда?
– Верно сказал. Только, видишь ли, у меня дела… Не смогу отлучиться надолго!
– А и не надо, – с трудом скрыл радость Бурлак. – Я все понимаю, потому и хочу съездить один. Одна нога там, другая здесь. Одним днем.
– Одним днем? Это как же такое возможно? – изумился делец.
А студент понял, что сказанул лишнего, не учел, так сказать, современных реалий – высокоскоростных «Ласточек» пока еще не изобрели.
– Эка погорячился я с одним днем, – поправился он. – Два, а то и три надо бы заложить. Но ворочусь при первой же возможности!
– Не приедешь, три шкуры сдеру! – пообещал почетный гражданин Иваново-Вознесенска.
Компаньоны должны были уже расстаться. Однако шуточную угрозу Дмитрия Геннадьевича неожиданно вознамерился претворить в жизнь… хмурый работяга, не спускавший глаз с попаданца все это время. Он подошел совсем близко, расстегнул мешковатую жилетку и вытащил из-за пазухи приличных размеров копытный нож[17]. Бурылин попятился назад и едва не упал. Но капитан московской полиции Юрий Бурлак, даже находясь в теле хилого студента, не прошедшего военную кафедру, прежних навыков все равно не растерял. Мгновенно приняв правильную стойку и правильное решение, он заломал нападавшему руку. Тот замычал, как корова. А выпавший нож еще некоторое время катался по полу, привлекая к себе всеобщее внимание.
– Ах ты ж! – неизвестный полез на попаданца другой рукой.
И, действительно, мощным мозолистым кулаком он вполне мог отправить Левина даже и к праотцам. Но не Юру Бурлака, в чьем бы теле тот ни находился. Сумма расчетливых движений отличника боевой и политической подготовки. А как итог – хруст второй руки и лежащий на полу смутьян, который к тому же поранился собственным ножом, корчился теперь в судорогах и даже успел обмочиться…
Поняв, что продолжения не будет, раненого обступили многочисленные пассажиры, крючники и извозчики. А из недр переполненного вокзала наконец донесся свисток жандарма. Интересно, сам заметил или воспользовался сарафанным радио? В то время как Бурылин все еще стоял и пучил глаза, не веря в происходящее. Спустя мгновение стало понятно, отчего. Вовсе не от того, о чем можно было подумать.
– Семен, это же ты, Семен! – неожиданно обратился он к «пострадавшему».
– Ну я, – пробурчал тот.
– Как же так, Семен… Я ж тебя с вот таких знаю… – Дмитрий Геннадьевич опустил ладонь куда-то на уровень колена.
– И что с того? – «пострадавший» с трудом сел, обнимая правой рукой сломанную левую.
– Что на тебя нашло? – непонимающе вопрошал фабрикант. – Ты ж мухи не обидел никогда!
– А то, дядь Мить! – успел ответить Семен перед тем, как жандарм взял его под белы рученьки. – Неча было на мою супружницу заглядываться да ситцы ее нахваливать! Явился из своей Московии… Кто с мечом к нам придет, тот от меча и… – смутьяна окончательно увели.
А Юра нашел взглядом тесак, который все еще валялся в сгустке крови нападавшего. Правда, некоторые прохожие уже успели размазать красное пятно по красивой плитке, напоминавшей тканый узор. И тут Бурлака осенило: на него набросился муж работницы одной из бурылинских фабрик, той самой, что приняла его за важного гостя и оказывала подобающие тому знаки внимания!
– Ты прости его, енто, не со зла он… – начал было оправдывать земляка Бурылин.
Ну да, конечно! Это просто Вселенная сопротивлялась вмешательству Юры в прошлое прекрасного текстильного края. В конце концов, одним студентом меньше, одним больше – никто и не заметит! Это вам не охотник Экельс из рассказа Брэдбери «И грянул гром». Тот случайно раздавил в прошлом бабочку[18], и из-за этого, казалось бы, незначительного «проступка» мир будущего совершенно изменился: в Америке выбрали не того президента, поменялся язык и даже химический состав атмосферы!
В суматохе по красивой дореволюционной плитке прошмыгнула мышь, обычная иваново-вознесенская мышь. А Бурлак снова припомнил, как там было у Брэдбери: «Раздавите ногой мышь – это будет равносильно землетрясению, которое исказит облик всей земли и в корне изменит наши судьбы. Наступите на мышь – и вы сокрушите пирамиды. Наступите на мышь – и вы оставите на Вечности вмятину величиной с Великий каньон. Не будет королевы Елизаветы, Вашингтон не перейдет Делавэр, Соединенные Штаты вообще не появятся…»
Впрочем, Юра Бурлак уже достаточно наследил в прошлом – и нормально! В будущем попаданца ждал все тот же Геращенков, они говорили на одном и том же языке, а по окончании нынешней миссии генерал наверняка будет травить одни и те же бородатые анекдоты про «Титаник» и египетских мумий. Агент СЭПвВ ускорил шаг в направлении билетной кассы.
Глава 4. Троянский конь
1
Ночной поезд из города на Уводи доставил Бурлака в Первопрестольную, как и положено, за одну ночь. В этом смысле мало что поменялось за сто лет. Но в дороге путешественник во времени не спал и многое передумал. Начать с пресловутого эффекта бабочки. Да, нарочно насекомых он не давил, однако после первой же миссии в дореволюционную Москву будущее немного изменилось. Как бы это ни отрицали в СЭПвВ. Попаданец припомнил разговор с Геращенковым на эту тему, тогда еще подполковником:
– Вас здесь все устраивает? – спросил босс, имея в виду пребывание в 2023 году.
– Некоторые вещи как будто поменялись, – признался Юра.
– Возможно.
– Возможно, своими действиями в прошлом я поменял будущее?
– Я этого не говорил, – старший офицер дал тогда обратную. – Я сказал, что, возможно, какие-то вещи, уточню также, что довольно незначительные, которые не носят характера жизни или смерти, могли поменяться. Но я не говорил, что из-за ваших действий там.
То есть здесь…
– Поспешу вас успокоить, – добавил также Геращенков, – что мы со своей стороны сделали все, чтобы ваша жизнь или жизнь ваших близких не претерпели сколько-нибудь заметных изменений.
Однако сделать все и предотвратить – не одно и то же. По факту, когда пропавший во времени вернулся в свой двадцать первый век, опостылевшая жена Оксана вдруг заново воспылала к нему чувствами, предавший его сослуживец Петя как будто никого уже и не предавал, а эксцентричный начальник полицейского главка Кукуян уже не матерился, во всяком случае, так, как раньше. Тоже своего рода эффект бабочки, пусть и без фатальных последствий для страны или мира. А попаданец перестал видеть четкую грань между прежней реальностью, которая когда-то казалась одной-единственной в своем роде и новой, что поначалу представлялась этаким кошмарным сном. Перевертыши с женой и другом заставили по-иному посмотреть и на прошлое. Отношения с Ритой Коржавиной с преступной Хитровки представлялись теперь чем-то даже более настоящим, чем официальный штамп в паспорте по состоянию на 2023-й…
А узнай он детали операции СЭПвВ «Край биографии»[19], даже у видавшего виды оперативника зашевелились бы волосы на голове. Ведь получалось, что во всех последующих телах пребывал даже не Юра Бурлак, каким он себя помнил, а дореволюционный налетчик Жорка Ратманов, сознание которого гениальному Корнилову-Двуреченскому неким почти непостижимым образом удалось поместить сначала в Бурлака, а уже потом и во все последующие телесные оболочки. Чудеса, да и только!
Пассажира разбудила упавшая на плечо увесистая пятерня бородатого извозчика:
– С пробуждением, ваш благородие! – приветствовал наглец. – Вижу, не отсюда вы! Чаю, хотите прокатиться по Москве, а я уж здесь как здесь!
Юра Бурлак – именно им попаданец ощущал себя в глубине души – недовольно поморщился и первым делом убрал с плеча чужую руку.
– Барин не в настроении, – заключил бородатый.
– Барин не просил его будить и катать по Москве, – огрызнулся студент.
– Так куды ехать-то? – собеседник будто его и не слышал.
– На Кудыкину гору, – передразнил Бурлак-Левин и посмотрел на незнакомца так, что тот поспешил ретироваться.
Во всяком случае, стало ясно, что попаданец проснулся во времена бар и благородий. Хоть какая-то стабильность, которую все так ищут. Но, учитывая бессонную ночь в поезде и последствия недавней египетской лихорадки, студент все же решил прикорнуть еще. Не тут-то было! Издалека к нему не шел, а бежал другой незваный гость – на этот раз молодой человек без бороды, но в круглых очках по моде Серебряного века. Уже издали тот начал разводить в стороны руки, а по приближении прокричал:
– Сашка! Сколько лет, сколько зим?!
Этого еще не хватало… О прошлом студента Александра Левина Юре было известно меньше всего! Потому он снова прибег к уже хорошо зарекомендовавшему себя «я не я и лошадь не моя».
– Уважаемый, – проговорил Бурлак-Левин, стараясь как можно быстрее завершить этот диалог, – вы, верно, обознались. Никакой я вам не Сашка.
– Как не Сашка?! – собеседник разочарованно сложил руки обратно. – Сашка Левин – не вы?
– Не я, – покачал головой Юра и даже почти не соврал.
– Как же это странно…
– Очень! – подтвердил попаданец.
– Ну я пойду тогда… – и очкарик виновато засеменил к выходу с вокзала.
А спустя еще несколько мгновений, только с удивленно поднятой головой, то же самое проделал и сонный пассажир из Иваново-Вознесенска. Решив поменьше разговаривать с неизвестными, даже если они тебя хорошо знали. А до Хитровки добираться даже без извозчика, на своих двоих. Подсчитал, что пешочком такая прогулка займет не больше часа, с учетом разглядывания интересных мест по дороге – не больше двух.
2
Выйдя с Ярославского вокзала, первым делом разглядел вокзал напротив – Рязанский, тогда он еще не назывался Казанским и выглядел совсем иначе. Миновал стаю галдящих извозчиков, которые в отличие от наглого бородача приставали по большей части к богатым пассажирам. Скользя и спотыкаясь вдоль еще обледенелой Москвы, побрел по знакомому маршруту.

