ХОЗЯЙКА ЧЕРНОГО БОРА

Боль в руке стала невыносимой, но в этот миг внутри Дары что-то оборвалось.

Страх отступил. На его место хлынула ледяная, древняя, неодолимая ярость, дремавшая в ее жилах семнадцать лет.

Метка над левой ключицей под холстом рубахи вспыхнула адским, обжигающим огнем. Дара почувствовала, как по ее венам вместо человеческой крови побежал густой, морозный сок дикого бора. Воздух в горнице в одну секунду стал колючим и ледяным, зазвенели промерзшие стекла в рамах.

Дара подняла на Клима глаза — и слова застряли у парня в глотке.

Ее зрачки вытянулись в узкие хищные щели. Янтарный огонь вокруг них полыхнул с такой слепящей, потусторонней силой, что в темной избе на мгновение стало светло.

На столе сама собой с глухим треском раскололась пополам деревянная солонка, а пламя лучины вытянулось вверх тонким, ядовито-зеленым языком, зашипев, словно потревоженная гадюка.

— Не трогай меня, Клим, — прошелестел голос Дары. Это был не голос запуганной сироты — в нем звучал протяжный стон вековых сосен и глухой, беспощадный рокот замерзающей тайги. — Пожалеешь. До самой могилы жалеть будешь.

Клим застыл. Холодная струя пота мгновенно стекла по его позвоночнику. Пальцы парня разжались сами собой, выпустив ее руку, на которой уже вспухли багровые полосы от его ногтей. Первобытный, суеверный ужас сковал его сильное тело: он словно снова оказался на краю бездны у Сухой гати, где невидимая сила ломала столетние кедры.

Он попятился назад, отирая рукавом взмокший лоб, тяжело дыша и спотыкаясь о лавку: — Ты… ты бесовка… — прохрипел он, пытаясь вернуть привычную наглость, но голос его предательски сорвался на визг. — Ничего! В церкви поп святой водой с тебя эту дурь смоет! На Николу венчаться будем… никуда ты не денешься!

Клим рванул на себя дверь и выскочил в сени, громко захлопнув створку.

Дара осталась одна. Она медленно опустилась на ледяной пол, прижавшись спиной к печи, и здоровой рукой обхватила изувеченное запястье. Ее била крупная, непрекращающаяся дрожь.

А под тканью рубахи, над ключицей, родимое пятно переплетенных корней медленно наливалось алым, торжествующим светом. Бор услышал зов своей дочери — и плата за ее свободу обещала быть страшной.