Венера-2

— Смотри, — сказал Бочкарёв, ткнув пальцем в экран. — Они шли вот здесь. Между двумя вихревыми зонами. Если снесёт на север — попадём в сдвиг ветра, а там турбулентность такая, что нас разложит на составляющие.

— А если на юг? — спросил Ремезов, не отрываясь от лобового экрана.

— Если на юг — попадём в зону, где у них дважды падала телеметрия. Оба раза — на подлёте к разлому. Там что-то с магнитометром. Или с чем-то ещё.

— С чем-то ещё, — повторил Ремезов. — Отличная формулировка. Люблю точность.

— «Сокол» оставил данные по коридору. Видишь? Они пробили маршрут вот через эту седловину. Ветер там слабее, давление стабильнее. Но коридор узкий. Отклонение больше двухсот метров — и мы в облаке с кислотной взвесью.

— Двести метров — это не так мало.

— Для «Сокола» — не мало. Для «Клинка» — почти ничего. Если запоздаем с коррекцией, нас вынесет.

Ремезов медленно кивнул. На лбу у него блестели капли пота, но руки оставались твёрдыми.

— Значит, не запоздаем, — сказал он. — Пошли по их коридору. Только держи скорость ниже. Мне не нужны рекорды. Мне нужно посадить эту тушу так, чтобы она не развалилась.

— Скорость ниже — нас сильнее болтает.

— Зато у нас будет время понять, что мы ещё живы.

Бочкарёв усмехнулся, но пальцы уже бегали по клавишам, вводя корректировки. На экране вспыхнула схема коридора: тонкая зелёная линия между двумя багровыми пятнами турбулентности. «Сокол» прошёл здесь. «Сокол» вернулся. Но «Сокол» был меньше, легче, и на нём не было двадцати четырёх солдат, восьми техников и гражданского специалиста с чемоданом датчиков.

— «Клинок» — ноль-один, — сказал Ремезов в переговорное устройство. — Входим в коридор. Всем занять места. Повторяю: всем занять места.

В десантном отсеке голос пилота прозвучал глухо, как из-под воды. Вернер поднял голову, посмотрел на солдат и снова опустил глаза к планшету. Он отметил время. Потом добавил в блокноте одну фразу: «Экипаж напряжён, но управляем. Проверить реакцию на первом контакте».

Шаттл тряхнуло так, что Ковалёв стукнулся зубами о собственный воротник. Шульц выругался вполголоса. Гринько даже не изменился в лице.

— Держимся, — сказал он. — Это ещё не посадка.

— А что будет посадкой? — спросил Ковалёв.

— Посадка будет хуже.

Он оказался прав.

«Клинок» пробил нижний слой облаков, и на экранах впервые проступила поверхность — не жёлто-оранжевая, как с орбиты, а бурая, изрытая, с длинными трещинами и пятнами соляных плит, похожих на заплаты. Ветер гнал по ней пыль, и она стлалась низко, как дым. В расчётной точке, в двухстах метрах от подвижного модуля «Сокол», пилоты увидели ровную площадку — вернее, то, что казалось ровным на карте. Соляная плита была покрыта сетью мелких трещин, но держала.

Ремезов сбросил тягу. «Клинок» пошёл вниз медленно, тяжело, как грузовой лифт, у которого отказали тормоза. В последние секунды шаттл качнуло влево. Пилоты выровняли его, но одна из опорных стоек ударила в край плиты, пробила оболочку и ушла в грунт по самое сочленение. Корпус дёрнулся, накренился, и в десантном отсеке что-то сорвалось с крепления и с грохотом покатилось по полу.

— Твою мать! — рявкнул Ремезов, вцепившись в управление. — Твою мать, твою мать, твою мать!

— Левая опора! — крикнул Бочкарёв. — Левая опора пробила плиту! У нас крен три градуса!

— Вижу крен! Держи правую! Держи правую, я сказал!

— Держу! Но у нас стойка в грунте, как гвоздь в доске!

— Вытащи её! Или мы тут навсегда, как памятник!

— Чем вытащить? У нас нет крана! У нас есть шаттл, который весит как чугунный мост!

Ремезов выругался ещё раз, длинно и зло, но без паники. Паника в его голосе означала бы, что всё действительно плохо. Сейчас голос был злой, значит, ситуация оставалась в пределах ремонтопригодности.

— Отключай левую гидравлику! — приказал он. — Переводим вес на правую и кормовую. Пусть стоит криво, лишь бы стояла.

— А если плита дальше пойдёт?

— Тогда мы будем стоять криво и в яме. Но стоять.

Через минуту шаттл замер. Крен остался, но корпус больше не дёргался. В кабине повисло тяжёлое дыхание.

— Ну вот, — сказал Бочкарёв, вытирая лоб. — Сели.

— Это не посадка, — ответил Ремезов. — Это падение с удачным исходом. Запиши в журнал: «посадка произведена с отклонением от расчётной схемы». И добавь: «опорная стойка повреждена». И ещё добавь: «пилоты выражают крайнюю степень неудовлетворения».

— Какую степень?

— Крайнюю. И матерную.

В десантном отсеке уже отстёгивались ремни. Майор Лукин, командир отряда, поднялся первым. У него было тяжёлое лицо, спокойные глаза и манера говорить так, будто каждое слово уже согласовано с приказом.

— Всем тихо, — сказал он. — Внешняя атмосфера — ад. Проверить скафандры. Первая группа — периметр. Вторая — шлюзы модуля. Третья — со мной. Работаем быстро, но без глупостей. Если что-то покажется странным — докладывать сразу. Не геройствовать.

Солдаты вышли через кормовой люк. Ветер ударил в скафандры, и пыль заскребла по броне, как мелкий песок по стеклу. Видимость была метров тридцать, не больше. «Сокол» проступал сквозь жёлтую мглу тёмным силуэтом — подвижный модуль, когда-то казавшийся надёжным домом, а теперь похожий на брошенный вагонетку в аду. Его обшивка была покрыта пятнами эрозии, вмятинами от мелких ударов, а в одном месте — длинной царапиной, будто кто-то провёл по металлу гигантским ногтем.

Солдаты немедленно выстроили периметр охраны. Гринько распределил бойцов по секторам, двое заняли позицию у кормового люка, ещё двое — у носовой части шаттла. Остальные приступили к проверке шлюзов и систем модуля «Сокол». Техники тащили за ними кабели, портативные сканеры и герметичные контейнеры для образцов. Ветер бил в спины, и каждый шаг оставлял в соляной пыли след, который тут же затягивало.

— Шлюз цел, — доложил техник по внутренней связи. — Внешний контур герметичен. Давление в тамбуре — ноль. Модуль не разгерметизирован, но и не живёт. Похоже, системы в спящем режиме.

— Открывай, — приказал Лукин.

Шлюз открылся с тяжёлым металлическим вздохом. Внутри было темно. Аварийные лампы не горели. Техники запустили переносной генератор, и под потолком тамбура вспыхнул холодный белый свет. Он выхватил из темноты стены с потёками конденсата, пол с решётчатым покрытием и ряд крючков для скафандров, на которых не осталось ничего, кроме пыли.

Солдаты проникли в модуль первыми. Они двигались медленно, короткими перебежками, проверяя каждый угол. Оружие было поднято, но стволы смотрели в пол. Внутри «Сокола» стояла тишина. Не просто отсутствие звука — а густая, неестественная тишина, будто модуль не пустовал, а затаился. Шаги солдат глохли в ней, как в вате. Даже дыхание в шлемах казалось слишком громким.

Вернер вошёл в шлюзовую камеру последним из основной группы. Он не стал осматриваться. Первое, что он сделал, — поднял руку и сказал:

— Никто ничего не трогает. Ни один ящик, ни один шкаф, ни один кабель. Первым делом — Виктор Карпов. Я хочу видеть его до того, как кто-либо начнёт осматривать модуль. Это ясно?

Лукин посмотрел на него, но спорить не стал. Полномочия Вернера были прописаны в приказе, и майор умел читать приказы.

— Ясно, доктор. Гринько, веди группу к техническому отсеку. Остальные — по местам. Без моего сигнала ничего не открывать.

Основная группа вошла в «Сокол» и сразу ощутила внутри неестественную, гробовую тишину. Она давила на уши сильнее, чем венерианское давление снаружи. В коридоре пахло остывшим металлом, старой резиной и чем-то кислым, будто воздух долго не меняли. Аварийные лампы, которые техники успели подключить, горели через одну, и коридор казался длиннее, чем был на самом деле.

Модуль оказался серьёзно повреждён внешними ударами и эрозией. На обшивке изнутри были видны тёмные полосы — следы микрометеоритов и кислотной коррозии. В одном месте панель обшивки была вдавлена так, что крепления лопнули и торчали наружу, как рёбра. Но основные отсеки сохранили герметичность и работу систем жизнеобеспечения. На пульте жизнеобеспечения мигали зелёные индикаторы — слабые, но живые. Воздух был пригоден для дыхания, хотя и с привкусом.

Военные обнаружили следы поспешной эвакуации. В жилом отсеке были раскрыты шкафы, и из них вывалилась одежда. На полу валялись разорванные упаковки рационов, пустые тюбики, смятые салфетки. Через порог был переброшен чей-то рюкзак, будто человек бежал и не стал его поднимать. На столе лежал планшет с треснувшим экраном, рядом — остывшая кружка с тёмным налётом на дне. Всё это выглядело так, будто люди уходили в спешке, но не от паники, а от приказа, который нельзя было обсуждать.

— Как будто они уходили на минуту, — тихо сказал Ковалёв, глядя на разбросанные вещи. — И не вернулись.

— Молчи, — сказал Гринько. — Смотри под ноги.

Виктора Карпова обнаружили в дальнем техническом отсеке. Дверь была приоткрыта. За ней стоял полумрак, в котором угадывались силуэты труб, ящиков и стоек с инструментами. Виктор сидел на ящике с инструментами, положив руки на колени, и спокойно ожидал гостей. Он не вскочил, не потянулся за чем-то, не закричал. Он просто поднял голову, будто услышал шаги и решил, что пора посмотреть, кто пришёл.

Он выглядел неожиданно ухоженным и спокойным для человека, прожившего десять лет в полном одиночестве на мёртвой планете. Волосы у него были коротко подстрижены, борода аккуратно подравнена, комбинезон — чистый, хотя и заношенный. На лице не было ни отчаяния, ни безумия, ни той пустоты, которую Вернер ожидал увидеть. Он выглядел как человек, который долго ждал и наконец дождался.

Солдаты на рефлексе наводили на него оружие. Стволы смотрели ему в грудь, в голову, в живот. Виктор не шевельнулся. Он только чуть склонил голову набок, как птица, и посмотрел на Вернера.

— Опустить, — сказал Вернер. Голос его прозвучал ровно, но с такой силой, что солдаты подчинились раньше, чем осознали. — Это не враг. Это свидетель. Ясно? Оружие вниз, но не убирать. Мы не знаем, что здесь происходит.

Виктор медленно улыбнулся. Улыбка была усталой, но не злой.

— Спасибо, — сказал он. — Я уже начал забывать, как звучит вежливость.

— Вы Виктор Карпов? — спросил Вернер.

— Да, — ответил он.

Виктор говорил связно, вежливо и даже сам предложил свою помощь в осмотре пещеры. Он рассказал, что помнит расположение коридоров, что знает, где просела порода, где может быть опасно, а где можно пройти. Он говорил спокойно, без пафоса, как человек, который просто предлагает услугу.

— Я могу провести вас к разлому, — сказал он. — Только нужно быть осторожными. Там есть участки, где порода держится на честном слове. И ещё — не светите в темноте без нужды. Оно не любит резкого света.

— Оно? — переспросил Вернер.

— Корабль, — сказал Виктор. — Или то, что внутри. Я не знаю, как его называть. Алексей называл его «существом». Я называл его «оно». Так проще.

Вернер достал портативный датчик и принялся за измерения. Пульс у Виктора был ровным — семьдесят два удара в минуту. Давление — нормальное. Кожа не бледная, зрачки реагируют на свет. Никаких признаков психоза, никаких следов длительного стресса, которые должны были бы быть у человека, прожившего десять лет в одиночестве в аду. Датчик фиксировал спокойствие. Слишком спокойствие.

— Вы утверждаете, что после электромагнитного импульса ваша связь с объектом ослабла? — спросил Вернер.

— Да, — сказал Виктор. — Я слышу только эхо. На грани восприятия. Как будто кто-то говорит в соседней комнате, а дверь закрыта. Слов не разобрать, но ритм остаётся. Иногда он совпадает с моим пульсом. Иногда — нет. Это неприятно, но терпимо.

— Вы контролируете себя?

— Полностью. Я помню всё, что произошло. И годы одиночества, и то, как оно говорило со мной, и как я слушал. И как пришёл экипаж «Сокола». Я помню даже, что Алексей сначала принял меня за сумасшедшего. Он был недалёк от истины, но не в том смысле, в каком думал.

— В каком смысле?

— В том, что я действительно слышал голос. Но это не было безумием. Это было присутствием.

Вернер сделал пометку. Потом спросил:

— Вы хотите есть? Пить?

— Да, — сказал Виктор просто. — Воды и чего-нибудь, кроме консервов. Если у вас есть.

Ему дали флягу с водой и питательный батончик. Он пил медленно, маленькими глотками, будто растягивал удовольствие. Потом аккуратно свернул обёртку и положил её в карман.

— Спасибо, — сказал он. Потом помолчал и спросил: — А что с «Голиафом»? И с его экипажем?

Вернер посмотрел на Лукина. Майор едва заметно кивнул.

— «Голиаф» уничтожен, — сказал Вернер. — Ядерным зарядом. В ходе инцидента. Экипаж погиб.

Он сказал это кратко, без деталей. Виктор лишь кивнул без малейшего удивления, будто всю жизнь ждал именно этого исхода.

— Я так и думал, — сказал он. — Алексей не стал бы врать. Он слишком прямой для этого. Жаль их. Они были хорошими людьми. Просто оказались не в том месте.

— Вы знали их?

— Я видел их. Один раз. Они приходили к разлому. Потом они ушли, и я понял, что они уже не они. А когда пришёл Алексей, я уже знал, что нужно делать. Поэтому и остался.

Вернер закрыл блокнот. Решение созрело быстро, почти мгновенно. Он повернулся к Лукину.

— Майор, я проведу первую беседу с ним немедленно. В отдельной каюте. Не здесь, не в коридоре. Нужно место, где можно сесть и поговорить без помех.

Лукин нахмурился.

— Доктор, мы ещё не проверили модуль. Он может быть нестабилен.

— Он стабилен, — сказал Вернер. — По крайней мере, внешне. И я не хочу, чтобы он сидел в техническом отсеке, где каждая труба может что-то значить. Мне нужна чистая комната. И желательно — без оружия у него перед лицом.

— Оружие останется у входа.

— Согласен. Но не в комнате.

Солдаты заняли позиции у входа в отсек. Техники начали восстанавливать внутреннюю сеть связи модуля — тянули кабели, проверяли разъёмы, включали резервные терминалы. В коридоре снова появился свет, и от этого «Сокол» стал выглядеть ещё более чужим: слишком тихий, слишком аккуратный, слишком мёртвый.

Виктор шёл в каюту для беседы с мягкой, почти покорной походкой. Он не смотрел на солдат. Он смотрел на стены. Его взгляд скользил по панелям, по стыкам, по потолочным лампам, и в этом взгляде было что-то от хозяина, который вернулся в дом после долгого отсутствия и проверяет, всё ли на месте. Он не касался стен, но Вернер заметил, что пальцы его правой руки едва заметно шевелятся, будто он мысленно проводит по обшивке.

Вернер заметил эту привычку, но пока предпочёл не комментировать, делая пометки в блокноте. Он записал: «Тактильный контакт отсутствует, но взгляд сканирующий. Привычка к ориентации в пространстве. Возможно, следствие длительной изоляции. Возможно, что-то ещё».

Техники, которые были среди солдат, доложили, что жизнеобеспечение модуля можно полностью восстановить за несколько часов. Кислородный контур держал, фильтры требовали замены, но резервные были в комплекте. Вода в системе регенерации оставалась пригодной. Свет можно было включить во всех отсеках, кроме кормового, где был повреждён кабель.

— Разрешите начать полную зачистку и дезинфекцию? — спросил майор Лукин. — Как только восстановим свет. Всё-таки модуль долго стоял. Мало ли что.

— Нет, — сказал Вернер. — Никакой зачистки. Никакой дезинфекции. Всё остаётся в исходном состоянии. Каждая вещь, каждый след, каждая пылинка. Это вещдоки.

— Доктор, здесь могут быть биологические следы. Мы не знаем, что здесь могло завестись.

— Тогда возьмите пробы. Аккуратно. Но ничего не уничтожайте. Я не хочу, чтобы мы сами стёрли то, что пытаемся понять.

Лукин поджал губы, но приказ выполнил. Солдаты получили указание не трогать ничего без разрешения. Техники работали только с кабелями и терминалами.

Виктор во время разговора спросил, много ли людей прилетело за ним. Голос его при этом звучал почти безмятежно, как будто он интересовался погодой.

— Достаточно, — сказал Вернер уклончиво. — Чтобы обеспечить безопасность.

— Это не ответ, — заметил Виктор.

— Это тот ответ, который я могу дать.

— Понимаю. Вы не хотите, чтобы я знал. Это разумно. Но я всё равно узнаю. Здесь всё слышно. Даже когда молчат.

Вернер изучал его реакцию на каждое слово. Он не увидел ни раздражения, ни обиды. Только спокойное любопытство, будто Виктор проверял, насколько Вернер готов играть в открытую.

За иллюминаторами модуля ревел вечный венерианский ветер, приносящий с собой мелкую, разъедающую пыль. Она стучала по обшивке, и звук был похож на тихий дождь. В коридоре пахло кислотой и металлом.

Группа не знала, что каждая минута их присутствия на Венере фиксировалась и анализировалась тем, что спало под пещерой. Тем, что управляло Виктором. Оно не спешило. Оно слушало. Оно считало шаги, вдохи, удары сердец. Оно запоминало.

Виктор, садясь в каюте на предложенный стул, сложил руки на коленях, как пациент в кабинете психоаналитика. Каюта была маленькой, чистой, с двумя стульями и столом, привинченным к полу. На столе стояла лампа, которую техники подключили к переносному аккумулятору. Свет был мягкий, почти домашний.

Вернер сел напротив. Лукин остался у двери, но внутрь не вошёл. Солдаты стояли в коридоре. В каюте было тихо.

— Итак, Виктор, — сказал Вернер, открывая блокнот. — Расскажите мне, что вы слышите сейчас.

Виктор посмотрел на него. Улыбнулся — чуть заметно, одними глазами.

— Сейчас? — переспросил он. — Сейчас я слышу, как вы дышите. Как скрипит стул под вами. Как ветер трётся о стекло. И ещё — как оно слушает.

— Оно?

— Да. Оно всегда слушает. Особенно когда приходят новые люди.

Вернер сделал первую запись. Первая беседа началась.

Глава 6

Каюта, которую выбрали для беседы, была маленькой, но чистой. Техники успели подключить к переносному аккумулятору лампу, и её мягкий свет ложился на стол, на два стула, привинченных к полу, на серые панели стен. С первого взгляда здесь не было ничего особенного — обычный служебный отсек подвижного модуля, каких на «Соколе» было несколько. Но Вернер знал: за панелями, в углах, под потолком и в основании лампы уже работают скрытые камеры и датчики микродвижений лица. Они фиксировали не только слова, но и то, что человек говорит помимо слов: дрожание века, натяжение кожи у рта, едва заметный сбой дыхания. Всё это шло на его коммуникатор и на командный терминал группы.

Вернер сел напротив Виктора. Открыл блокнот, положил рядом универсальный коммуникатор — тяжёлую, чуть шершавую коробочку из магниевого сплава, с толстым корпусом, защищённым от пыли и влаги, с маленьким экраном, утопленными кнопками и откидной антенной защищённой связи. Коммуникатор был старым, надёжным, без лишних функций: он умел писать, записывать голос, шифровать канал и не умирать от одной пылинки в разъёме. Вернер ценил такие вещи. Они не старались казаться умнее человека.

— Итак, Виктор, — сказал он. — Расскажите мне о своей жизни здесь. Не о корабле. Не о голосе. О жизни. Как вы выживали?

Виктор чуть склонил голову набок. Улыбнулся — не широко, одними губами.

— Вы хотите начать с консервов? — спросил он.

— Хочу начать с того, что вы считаете важным.

— Тогда с консервов, — сказал Виктор. — Потому что всё остальное началось именно с них.

Он рассказывал неторопливо, подробно, с той странной обстоятельностью, которая появляется у людей, долго живших без слушателей. О консервах с истёкшим сроком, которые он сначала сортировал по датам, а потом перестал — потому что даты потеряли смысл. О регенерации воды, которая работала с перебоями, и он научился собирать конденсат с внутренних панелей модуля по утрам, когда перепад температур был наибольшим. О постоянном, ни на секунду не умолкающем шуме ветра, который сначала сводил с ума, а потом стал чем-то вроде фона. Он говорил, что ветер на Венере не воет, как земной. Он скребёт. Трётся о корпус. Иногда кажется, что кто-то снаружи проводит по металлу ладонью.

— Я учился разговаривать вслух, — сказал Виктор. — Сначала просто чтобы слышать человеческий голос. Потом — чтобы не потерять речь. Я говорил с собой, с инструментами, с стенами. Вёл дневники. Адресовал их товарищам. Тем, кто погиб. Я знал, что они не ответят. Но писать им было легче, чем писать никому.

— О чём вы писали?

— О погоде. О том, что нашёл в шкафах. О том, что вспомнил из детства. О том, как однажды видел в иллюминаторе странный отблеск. Обычные вещи. Но когда пишешь их каждый день, они перестают быть обычными.

Вернер слушал и наблюдал. Он методично проверял реакцию Виктора на ключевые слова. Когда он произносил «корабль», пульс Виктора оставался ровным. Зрачки не расширялись. Мимические мышцы не давали микросудорог. Когда он говорил «голос», реакция была такой же — спокойной, почти скучной. Это было странно. Слишком странно. Человек, десять лет проживший рядом с тем, что говорило у него в голове, должен был хотя бы вздрогнуть. Виктор не вздрагивал. Он смотрел на Вернера так, будто давно предвидел каждый вопрос и заранее решил, что отвечать на них будет вежливо, но без надрыва.

— Вы были одержимы? — спросил Вернер прямо.

Виктор помолчал. Потом кивнул.

— Да, можно сказать и так. Я был одержим. Я выполнял его волю. Я думал, что это моя воля, но это была его. Он не приказывал. Он просто объяснял, как всё устроено. И чем больше я слушал, тем меньше оставалось от меня. А потом пришёл Алексей со своим ЭМИ. И я почувствовал облегчение. Почти физическое. Как будто из головы вынули чужую руку.

— Вы можете описать это ощущение точнее?

— Нет. Это как пытаться описать, что чувствуешь, когда перестаёт болеть зуб. Ты знаешь, что было больно. Ты знаешь, что больше не больно. Но самой боли вспомнить не можешь.

Вернер записал: «Признаёт одержимость в прошлом. Настоящее — описывает как облегчение. Реакции на ключевые слова отсутствуют. Либо контроль полный, либо травма глубже, чем кажется. Внешний контроль инопланетным существом не подтверждаю. Опасность при контакте, преувеличена.»

— Вы согласны показать нам пещеру? — спросил Вернер.

— Да, — сказал Виктор без паузы. — Я сам это предложу, если вы не против. Военные должны увидеть всё своими глазами. А не по чужим записям. Записи — это слова. А там не слова.

— Вы показывали это место кому-нибудь раньше?

— Показывал. Алексею и его экипажу, когда они прилетели за мной. Они не пошли сразу. Сначала не поверили. Потом поверили. Потом ушли. И правильно сделали.

— Почему правильно?

— Потому что нечего там делать. Но вы всё равно пойдёте. И я не вижу смысла скрывать то, что всё равно ждёт любого, кто ступит на эту планету.

Вернер записывал всю беседу на коммуникатор, с которым никогда не расставался. Он отмечал не только слова, но и паузы, и то, как Виктор держит руки, и то, как он смотрит. Агрессии не было. Оборонительной реакции — тоже. Виктор не оправдывался, не нападал, не пытался понравиться. Он отвечал так, как отвечает человек, которому уже нечего терять, но и нечего доказывать.

И всё же Вернер заметил одну странность. Время от времени Виктор бросал взгляд на пустую стену каюты — не на дверь, не на лампу, а именно на стену, где не было ничего, кроме серой панели. Он смотрел коротко, полсекунды, но смотрел так, будто прислушивался. Потом возвращал взгляд к Вернеру.

— Что там? — спросил Вернер, когда это случилось в третий раз.

Виктор посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Где?

— На стене. Вы смотрите на неё так, будто ждёте ответа.

— А, — Виктор усмехнулся. — Старая привычка. Я слушаю шумы корпуса. По ним можно определить погоду снаружи. Если ветер меняет тон — значит, поднимается пыль. Если стена начинает щёлкать — значит, перепад давления. Я десять лет так жил. Иногда забываю, что теперь можно просто спросить.

Вернер кивнул. Объяснение было логичным. Слишком логичным. Он записал: «Привычка слушать корпус. Объяснение правдоподобно. Проверить при следующем контакте».

Беседа длилась больше часа. Когда она закончилась, Вернер сделал заключительную запись: перед ним адекватный, но глубоко травмированный человек с признаками длительной сенсорной депривации. Не психотик. Не одержимый. Не враг. Свидетель, который слишком долго жил в тишине и научился слышать то, чего другие не слышат.

Он вышел в коридор и связался со станцией по защищённому каналу. Орлов ответил почти сразу.

— Доктор. Докладывайте.

— Карпов адекватен. Говорит связно. Признаёт факт одержимости в прошлом, но утверждает, что после ЭМИ связь ослабла. Реакции на ключевые слова чистые. Я не вижу признаков лжи. Он может быть полезен как проводник и источник информации.

— Вы ему доверяете?

— Я доверяю данным. Данные говорят, что он стабилен.

— Данные можно подделать, — сказал Орлов. — Даже если он сам не знает, что подделывает. Не рискуйте всем отрядом. Ограничьте группу похода к пещере минимальным составом.