Укротитель. Зверолов с Юга. Книга 2.

— Рик, — выдавила она сквозь зубы. — Я воняю как мёртвая собака.

— В этом и смысл, — ответил, забирая тряпку и натирая собственное тело.

Через секунд тридцать от меня пахло так, будто я провалялся неделю в звериной норе. Желудок подкатил к горлу, но я проглотил кислый комок и продолжил мазать — за ушами и на запястьях. Каждый открытый участок кожи!

Затем выжал из тряпки остатки жидкости из раздавленных желёз и размазал по стене у входа — последний слой поверх всего остального.

Быстро развернул шкуру. Это был кошмар кожевника. Кара вырвала неровный, изорванный по краям лоскут, едва дотягивающий до метра в длину. На полу расстилать было нечего — материала хватало только на «занавеску», и то впритык. Посередине зияла дыра от сорвавшегося ножа.

— Прости, — хрипло выдохнула Кара. — Я… я не смогла аккуратнее.

— Ты справилась получше мужика. Не нужно себя винить, — ответил я. — Работаем с тем, что есть.

Мы повесили шкуру на вход. Из-за рваных краев она не закрывала проем полностью — в правом нижнем углу осталась дыра размером с голову, а прореху посередине мне пришлось затыкать собственной скомканной робой, густо вымазанной в крови.

Для любого хищника, который сунет нос к расщелине, здесь пахло мёртвой гончей, а не людьми.

Оставалось последнее.

Мы забрались внутрь. Я поправил кривые края шкуры и проверил, плотно ли сидит моя окровавленная роба в центральной прорехе. Из-за нехватки материала занавеска висела внатяг, но свою функцию выполняла. Изнутри расщелина превратилась в тёмную нору, пропахшую кровью и звериным страхом.

Кара села на пол, прижала перевязанное запястье к животу и привалилась к стене. Я устроился у входа, прижав глаз к щели между шкурой и камнем.

Гул земли уже шёл через всё тело — вибрация превратилась в ощутимую тряску.

Прилив подходил к Зубам.

Глава 5

Первых дрейков я увидел через щель, когда последний свет заката ещё тлел на горизонте.

Они бежали поодиночке — тяжёлые приземистые туши с задранными гребнями и бурыми потёками крови на ногах. Твари не оглядывались — бежали, как от пожара, слепо и прямо, и каждый был сам по себе. Я потянулся к системе, когда ближайший промелькнул в полосе обзора.

Дрейк.

Эволюционный индекс: G.

Пульс: 160.

Частота дыхания: 48.

Дрейки — падальщики, мелкие хищники нижнего яруса пищевой цепи. Прилив гнал их первыми, потому что они бежали от всего, что бежало за ними.

— Дрейки, — тихо сказал я сестре. — У них кровь на лапах — видимо, давили друг друга.

Кара лежала в темноте с закрытыми глазами. Она ничего не видела — только слышала мой голос и гул земли.

За дрейками бежала какая-то мелочь. Десятки низких и быстрых теней, которые мелькали в полосе обзора слишком быстро для Анализа.

Я успевал ухватить контур, но система не реагировала за те доли секунды, которые тень оставалась в поле зрения. Мелкие хитиновые звери Раскола, шестиногие и восьминогие, с плоскими панцирями и длинными сегментированными хвостами — кракелюры, или что-то похожее на кракелюров, только крупнее и быстрее. Они катились по равнине сплошным живым ковром, перехлёстывая друг друга. Хитин щёлкал о хитин, создавая сухой трескучий шум, похожий на звук горящего хвороста.

Потом появился промежуток. Пустая полоса равнины шириной в сотню метров, на которой ничего не двигалось. Тишина длилась секунд двадцать.

— Мантикоры, — выдохнул я, когда следующая волна появилась в полосе обзора.

Эти массивные твари шли по одной. Каждая мантикора занимала пространство, в которое влезли бы три дрейка, и двигалась размеренным тяжёлым шагом, не применяя крылья — словно копили силы перед атакой на город. Хвосты с ядовитыми шипами покачивались в такт шагам.

Анализ: ???

Недостаточный уровень Зверолова.

Зараза.

Между мантикорами выдерживалась дистанция в двадцать-тридцать метров, и ни одна не приближалась к другой. Одиночные хищники, которые шли в одном направлении.

— Их штук десять, — сказал я Каре.

— Нас не чуют? — спросила она из темноты.

— Вроде нет.

И снова промежуток. На этот раз длиннее — метров двести пустой равнины.

Потом из сумерек выкатилось то, чего я не видел ни в «Яме», ни в библиотеке.

Длинные извивающиеся тела, похожие на огромных многоножек — метра по четыре в длину, с десятками коротких суставчатых лап и панцирем из блестящих чёрных пластин, которые ходили ходуном при каждом движении. Головы плоские, безглазые, с широкими ротовыми щелями, из которых выплёскивались раздвоенные языки.

Они ползли по камню, как живые бронированные шланги.

Панцирный полоз.

Эволюционный индекс: G.

Панцирный полоз.

Эволюционный индекс: F.

Панцирный полоз.

Анализ: ???

Недостаточный уровень Зверолова.

Их изучение позволило мне понять кое-что о системе. Судя по всему, я видел лишь информацию о самых слабых рангах тварей — G и F. А вот все остальные были мне недоступны.

— Черви, — тихо сказал я. — Десятка полтора. Не шевелись.

— Не шевелюсь, — донеслось из темноты, и голос у Кары был таким тихим, что я едва расслышал.

Полозы волной протащились мимо Зубов — куча тел, которые двигались параллельно друг другу. Их безглазые головы поворачивались из стороны в сторону, считывая вибрацию земли.

В этот момент мой внутренний калькулятор невольно сошел с ума. Я смотрел на этот живой бронированный поток и видел не смертельную угрозу, а упущенную прибыль колоссальных масштабов.

Если железа скорпикора стоит два золотых, то сколько стоят эти глянцевые панцирные плиты? А яд мантикор, мирно шагающих чуть впереди? Мимо моей скалы прямо сейчас маршировали десятки тысяч золотых монет, целая экономика Южных Островов, перебирающая сотнями лап. И я ничего не мог с этим сделать, кроме как сидеть в вонючей норе и надеяться не сдохнуть.

Они прошли. За ними был ещё один промежуток, а потом появились василиски.

Я узнал их по силуэту — в библиотеке были именно такие рисунки. Тело твари походило на классического ползучего василиска. Вот только шея была длинная и змеиная, увенчанная головой с костяным гребнем.

Они бежали стаями по трое. Движения были рваными и дёрганными — резкие рывки, остановки, вращение головы и снова рывок. Нервные, опасные твари, которые атаковали всё, что двигалось.

Анализ даже смысла использовать нет — силёнок не хватит, но я и без него видел, что у них стрессовый разогрев.

Одна тройка василисков пробежала прямо под Зубами. По длинным шеям прокатывались волны мускульных сокращений, от которых чешуя вставала дыбом. Они пронеслись мимо за четыре секунды и исчезли на востоке.

Я следил и комментировал, Кара слушала — мы превратились в наблюдательный пост.

Потом в полосе обзора появилась тень.

Что-то очень большое остановилось у подножия Зубов, прямо под нашей площадкой. Было видно лишь часть — длинная шея, уходящая вверх и исчезающая за краем обзора. Тёмная шкура была покрыта чем-то блестящим — чешуёй или пластинами, которые отливали в лунном свете маслянистым глянцем.

Тень принюхивалась.

Потом шея поднялась. Голова повернулась и посмотрела вверх — на нашу стену, точно на карман расщелины.

Я перестал дышать и вжался лбом в холодный камень.

За моей спиной, в темноте, Кара тоже замерла. Она почувствовала моё напряжение через тишину, которая стала абсолютной.

Прошло десять секунд. Тело молодого мальчишки рефлекторно хотело затрястись, а сердце — сорваться в галоп, выдавая нас с головой.

Но тут я понял, что совершенно не чувствую страха. Скорее азарт охотника, который сейчас проверял — правильно ли он всё рассчитал.

Мозг хладнокровно отрезал панику. Пульс оставался ровным, как у спящего. Я просто перестал дышать.

Двадцать секунд. Тень внизу не двигалась и считывала. Разбирала запахи на слои: камень, пыль, кровь, едкая желчь, желудочный сок, секрет паники и шкура гончей.

Искала то, что не принадлежало зверю.

Мои глаза слезились от напряжения — я боялся моргнуть.

Наконец, тень опустила голову. Медленно, тяжело, как корабль, который разворачивается в порту. Ноздри закрылись. Лапы переступили по камню, и тёмная туша двинулась дальше — на восток, к городу, вслед за остальными.

Я выдохнул, контролируя каждый миллилитр воздуха.

— Сработало, — прошептала Кара.

— Да.

Мы замолчали. Прилив продолжал идти мимо Зубов — новые волны теней, новые силуэты, новые голоса в общем рёве, который заполнял равнину от горизонта до горизонта. Но ни одна тварь больше не останавливалась у нашего подножия.

Гул земли нарастал и стихал волнами, как прибой.

К полуночи основной фронт прошёл, и за ним потянулся хвост.

Отставшие и медлительные.

Раненый дрейк с рваной раной на боку, который ковылял, припадая на переднюю лапу. Скорпикор без правого жвала — обрубок торчал бурым обломком, и из него сочилась мутная гемолимфа. Гончая с перебитой задней лапой, которая тащилась на пяти оставшихся, и сломанная конечность волочилась за ней по камню, оставляя тёмный след.

Последствия давки — твари, которые столкнулись, подавили и порвали друг друга в тесноте стада, несущегося к стенам.

Кара подползла и легла рядом, прижавшись ко мне плечом — тоже хотела видеть.

Именно в этот момент появился тот самый дрейк.

Он шёл медленнее остальных — заметно медленнее, и не потому, что хромал или тащил раненую конечность. Все четыре лапы работали, но выглядело это так, будто зверь продирался через воду.

На левом боку чернели пятна — размером с ладонь каждое — почти чёрные, с чёткими белыми краями, которые выделялись на коже. Эта кожа вокруг пятен потеряла цвет — стала серой и сухой, будто из неё высосали влагу. Из правой задней лапы медленно сочилась тёмная жидкость — гуще крови, тягучая, похожая на дёготь, которая тянулась за зверем по камню вязкой ниткой.

Я потянулся к системе. На этот раз меня интересовал определённый параметр.

Дрейк.

Эволюционный индекс — G.

Температура тела: 39.2.

Выше нормы. Но и пульс для идущего зверя занижен. Этот замедленный ритм не означал спокойствие. Скорее, что сердце работало с перебоями.

Дрейк прошёл мимо Зубов в десяти метрах от подножия.

— Что с ним? — прошептала Кара.

— Болен, — ответил я так же тихо. — Но не от ран. Раненый зверь хромает, скулит, прижимает повреждённую конечность. Этот, видишь, как ровно идёт? Как будто тело отказывает изнутри. Болеет.

— Он заразный? — с надеждой спросила сестра. — Может заразить атакующих наш город?

— Не знаю.

— Рик… Такой атаки на Семь Хвостов никогда не было, — с придыханием сказала Кара.

— Может тогда хорошо, что твой Зов пробудился именно в тот момент, — шёпотом ответил я.

Дрейк свернул на восток. Он двигался без цели, шёл совсем не за фронтом. Просто шёл. Потому что тело ещё несло, и останавливаться оно разучилось. На камнях за ним оставались капли блестящей жидкости.

Через десять минут его силуэт растворился за восточным отрогом скалы.

Чёрные пятна с белыми краями — это изъязвления, которые разъедали кожу изнутри наружу.

Белые края означали активный процесс — живая ткань отмирала по кромке, когда центр уже умер.

Обесцвеченная кожа могла указывать на нарушение кровоснабжения, сосуды повреждены или забиты. Тёмная жидкость гуще крови — лимфа, смешанная с продуктами распада тканей, или что-то, чему я не знал названия.

Расширенные зрачки я заметил ещё на первых секундах, когда дрейк повернул голову в нашу сторону, но не сразу посчитал это важным. Но, суммируя всё увиденное, можно было подумать о поражении нервной системы или интоксикации.

Что-то в этом наборе симптомов казалось смутно знакомым. Паттерн, который я встречал в другой жизни, в каком-то учебнике или в протоколе вскрытия. Что-то щёлкало на краю сознания и не дотягивалось до ответа.

Я запомнил всё — просто впечатал в память, как фотографию.

Хвост Прилива тянулся ещё полчаса — редкие одиночные силуэты. Потом и они закончились, и равнина опустела.

Кара рядом со мной закрыла глаза и тяжело выдохнула.

— Всё? — спросила она.

— Да. Наконец-то.

На горизонте что-то горело. Багровый отблеск растекался по нижнему краю неба.

Город Семи Хвостов пылал — зарево окрашивало облака над ним в цвет густой крови.

— Кара, — позвал я тихо. — Ты видишь?

Колокола снова ожили. Они долбили ещё сильнее, чем раньше — сплошной перезвон без пауз. А ещё, чуть глубже и тише, слышался другой звук — общий гул тысяч голосов, звериных и человеческих, слившихся в одно целое.

— Они сражаются, — сказала Кара.

— Стены держат. Город стоит уже сотни лет, стены рассчитаны на Прилив. Но ты права, что-то внутри пылает.

— Такого никогда не было, — тихо сказала Кара. — Никогда.

Мы замолчали и слушали далёкий набат, пока колокола не превратились в простой фон, к которому привыкаешь.

— Завтра спускаемся, — сказал я. — равнина пустая. Гончая, которую мы искали, убежала от стаи и Прилива. Может вернуться на территорию, когда всё утихнет. Стайные звери после потрясения возвращаются к знакомым местам — это базовый инстинкт.

— А если не вернётся?

— Поищем следы.

— Ты видел, сколько тут следов? — с сомнением протянула сестра.

— Ну мы же не сдадимся, так? Тропа в город закрыта. А если он падёт… Что ж, значит мы найдём способ убраться с острова.

— Не впервой, — с грустью сказала Кара, кивнула и взглянула на свои руки.

— Так, — я перехватил сестру за плечо. Потянулся к её мешку и достал один из трёх стеклянных флаконов, купленных у Варга. — Пей.

Кара посмотрела на густую красноватую жидкость так, будто я предлагал ей яд.

— Ты сдурел? — прошипела она. — Это лечебное зелье. Одно стоит как половина нашей жизни! Рик, мы в пустошах. Оно для серьёзных ран. У меня просто связки потянуты и ногти сорваны. Само заживет.

— Не настолько оно и дорогое. Пол жизни — это если по два медяка зарабатывать. Так что давай-ка… Если завтра мы встретим отставшую от стаи тварь, ты не сможешь нормально держать меч, — жестко отрезал я, не убирая флакон. — Оставишь это на меня? Твои руки сейчас — наш единственный боевой ресурс. Пей.

Она упрямо сжала губы, глядя на бутылёк с жадностью нищего, которого заставляют выбросить золото.

— Кара. Это не трата. Это инвестиция в то, чтобы мы вернулись в город. У тебя охота впереди! Открывай рот, я сказал!

Она выдохнула через нос, размотала бинт, выхватила флакон левой рукой, зубами вырвала пробку и залпом влила в себя содержимое. Скривилась — зелье пахло так себе.

Я не сводил с её рук глаз, внимательно наблюдая, как работает местная магия на живой ткани.

Эффект пошёл через десять секунд. Никакого чуда из сказок, яркого света и феи-крёстной, мать их… Это была агрессивная, форсированная биология.

Метаболизм Кары скакнул вверх — кожа на лбу мгновенно покрылась испариной, грудная клетка тяжело заходила от участившегося дыхания. Зелье работало как мощнейший катализатор клеточного деления.

Опухоль на правом запястье начала спадать прямо на глазах — порванные микроволокна связок стягивались, синяк желтел и рассасывался, унося свернувшуюся кровь обратно в лимфоток. На левой руке, где были сорваны ногти, кровь закипела и мгновенно запеклась.

Саднящее мясо ногтевого ложа покрылось плотной полупрозрачной пленкой. Полноценные ногти не отросли, но открытая рана закрылась надежной мозолистой тканью. Больше не воспалится и не будет кровить при хвате.

Я кивнул своим мыслям. Значит, зелье базового уровня не творит чудеса из ниоткуда. Оно просто ускоряет естественную регенерацию в сотни раз, сжигая внутренние резервы организма на построение новых клеток.

Кара покачнулась. Её глаза остекленели. Ускоренный метаболизм сожрал последние крохи энергии.

— Меня… сейчас вырубит, — заплетающимся языком пробормотала она.

Сестра на четвереньках отползла вглубь кармана и рухнула на щебенку. Тело включило аварийный режим, намертво отключая сознание для завершения восстановительных процессов.

Я закрыл глаза и мысленно вернулся к больному дрейку.

Система выдала цифры, но диагноз всегда ставит врач. Начал крутить симптомы, соединяя их в физиологическую цепь — это не давало мне покоя.

Итак, некроз, ткань стремительно отмирает. Но почему пульс пятьдесят два при температуре под сорок? Это клинический нонсенс. Жар обязан разгонять сердце, заставляя его качать кровь быстрее для охлаждения. А тут мотор глох.

Потеря ориентации в пространстве… Токсин? Паразит?

Что-то давило на нервную систему зверя, блокируя проводимость импульсов к сердцу, и одновременно сжирало его заживо снаружи. Это походило на раздел из учебника по паразитологии, который я зубрил на третьем курсе. Страница с фотографией овцы, или козы, или… нет, не вспоминалось. Местная, магическая природа Раскола исказила симптомы до неузнаваемости. Образ мелькал и ускользал.

Когда-нибудь я вспомню, что это было. Или найду ответ в библиотеке, если библиотека выстоит после этой ночи.

Внимание! Проведён первичный анализ патогенеза.

Получено опыта: + 150.

Получен уровень: 8.

Навык «Ветеринар Юга» заблокирован. Требуется анализ.

Сон как рукой сняло. Я уставился на сообщения. Значит, Система поощряет не только дрессуру. Она в принципе платит за любое понимание мира, связанное с местной фауной.

Навык «Ветеринар Юга» вроде как требовал улучшенный анализ, хорошо, это понятно. Как понятно и то, что сейчас я свободные очки вбрасывать не буду. Вдруг эти же очки потребуются мне на навык «Ветеринара»?

Стоп. А что, если мне нужно что-то проанализировать, и навык откроется лишь в этом случае?

Анализ (G)(Очков вложено — 1). Прогрессия: 285/400.

Система не давала мне правильный ответ…

Я закрыл глаза и попытался уснуть.

Глава 6

Утро встретило нас ветром, который пах серой и падалью.

Спуск занял куда меньше времени, чем подъем, но вымотал остатки сил. Мы закрепили за скальный зубец спасенную Карой веревку и спускались перехватами, упираясь ногами в камень. Ладони горели, стертые о жёсткое плетение, а икры дрожали от перенапряжения.

Последние три метра я просто съехал на одних руках и тяжело спрыгнул на камни подножия.

Кара приземлилась рядом, глухо выдохнув.

Равнина выглядела так, будто по ней прошла война.

Туши тварей лежали группами и поодиночке — тёмные бугры на сером камне, застывшие в позах, в которых их настигла смерть. Два дрейка в десяти метрах от стены — один на боку, с задранной головой и раскрытой пастью, второй ничком, с подвёрнутыми лапами. Дальше — мелкие хитиновые твари, раздавленные в давке фронта, расплющенные в серо-бурые лепёшки, от которых торчали обломки панцирей и суставчатые лапы. Гончая с переломанным хребтом — та самая, с перебитой задней лапой, которую я видел в хвосте Прилива. Не дошла.

По тушам уже работали падальщики.

Мелкие хитиновые жуки облепили мёртвых зверей копошащимися бурыми коврами. От каждой туши доносился сухой непрерывный треск — сотни надкрыльев щёлкали, создавая звук, похожий на шипение жира на раскалённой сковороде.

В воздухе висел запах разложения.

Я подошёл к ближайшей туше дрейка — мысль сработала на автомате, раньше, чем додумал. Привычка из Ямы. Любая мёртвая тварь — это ресурсы.

Нагнулся и осмотрел. Брюшина вскрыта — кто-то уже выгрыз внутренности, и из рваной дыры в боку торчали обрывки кишечника, облепленные жуками. Железы вырезаны или сожраны. Когти на месте, но потрескались — падальщики добрались до суставов и подгрызли сухожилия.

Шкура изодрана в трёх местах, непригодна.

Перешёл ко второй туше. То же самое. К третьей…

— Мрази… — процедил я сквозь зубы и пнул труп.

Падальщики Прилива работали быстро и жадно, и ничего не оставили.

Я присел на корточки и раздавил одного жука рукоятью меча. Жёлтая гемолимфа брызнула на камень, издав резкий запах аммиака. Твари способны переваривать магические железы и хитин высших монстров.

Значит, их собственная кислота или панцири для алхимиков могут стоить не меньше, чем-то, что они сожрали. Я сделал в уме зарубку: если выживем и вернемся в город, нужно узнать цены на падальщиков. В Яме мусора нет, есть только неумение его продать.

— Пусто? — спросила Кара.

— Кое-что есть, но у нас дела поважнее. Через день-два от туш останутся только кости.

Мы прошли к тому месту, где лежала наша гончая — та, которую Кара разделывала перед подъёмом. Туша тоже была ободрана. От гончей осталось серое обглоданное тело, похожее на выброшенный мешок.

У нас совсем не было еды — лишь немного воды, которую удалось сэкономить.

Я закинул мешок на плечо и повернулся к западу, откуда пришёл Прилив.

— Идём, — сказал я.

Кара поправила меч на спине, подтянула лямку своего мешка и зашагала рядом.

На второй час пути я заметил, что сестра слабеет, что было неудивительно. Столько времени без еды, зелье, несколько спусков и подъёмов…

Кара никогда не жаловалась, это было вбито в неё глубже, чем умение держать меч. Но тело говорило за неё. Шаги стали короче. Дыхание участилось. Левая рука всё чаще касалась живота — бессознательно давила пустоту в желудке ладонью, как будто это поможет.

Оно и понятно — моих сил тоже не хватало.

— Сядь, — сказал я.

— Я в порядке.

— Кара, пожалуйста. Сядь.

Она зло посмотрела на меня и молча уселась на плоский камень у тропы.

В зарослях сухого колючего кустарника что-то шуршало и пищало. Я прислушался — мелкая возня, быстрый топоток лапок по камню, тихий писк. Грызуны или ящерицы, мелкая живность, которая пряталась от Прилива в норах и теперь выползала обратно. Что-то такое и поймала та молодая сука-гончая.

— В кустах мелкая дичь, — сказал я. — Сиди тут. Поймаю.

Кара открыла рот, но я уже забрал сеть из мешка и пошёл к кустам.

Идти нужно тихо. Ступня ставится на внешний край, потом перекатывается внутрь, и вес переносится плавно, без удара пяткой. Колени чуть согнуты, центр тяжести низко, дыхание через нос.

Новое тело охотно слушалось этого ритма.

Первый грызун выскочил из куста через пять минут — серое плотное тельце размером с крупную крысу. Местная разновидность, которую я не встречал — плевать, потому что важен только белок.

Я замер. Грызун принюхался к камню, на котором лежал край сети — его нос дёрнулся, усики затряслись. Два шага к сети, ещё один.

Рванул свой край — сеть захлопнулась, и грызун забился в складках, пища и царапая хитин когтями.

Быстро свернул шею — чисто, без мучения.

За следующие тридцать минут поймал ещё четырёх. Никакой магии, только чистая биология и знание. Мелкие грызуны инстинктивно избегают открытых пространств — они всегда бегут вдоль стен или камней, прижимаясь к ним усами, чтобы чувствовать габариты укрытия. Я просто находил естественные сужения между валунами на их тропах и клал сеть туда. Они сами влетали в ловушку, слепо доверяя своим инстинктам.

Через сорок минут на расстеленной тряпке у ног Кары лежали пять плотных, жирных тушек.

— Нужен костёр, — попросил я. — сложи сухие ветки из кустарника.

Кара собрала охапку, а я высек огонь кремнём из мешка о хитиновую пластину. Искра появилась с третьего удара, пошла тонкая струйка дыма и, наконец, — маленькое жадное пламя, которое вцепилось в сухое дерево и затрещало.

Насадил тушки на заточенные хитиновые обрезки и выставил над огнём. Запах горящей плоти ударил в нос. Желудок одновременно скрутило от тошноты и от голода. Что тут скажешь, голод победил с разгромным счётом.

Мы делили каждую тушку.

Кара ела первую так, как привыкла — будто боялась, что её отнимут. Она рвала зубами горячее мясо с костей, почти не жевала и глотала кусками, обжигая горло. Жир тёк по подбородку, и она вытирала его тыльной стороной ладони, не прерываясь.

Меня она не слушала.

Я ел медленнее — нужно давать желудку время на переваривание после голодовки. Маленькие куски, долгое пережёвывание, глоток воды между каждым третьим куском.

После второй тушки Кара замедлилась, а после третьей — выдохнула, откинулась спиной к камню и закрыла глаза. Руки перестали дрожать.

— Это можно есть вечно, Рик. Спасибо.

— Получше изысканного мяса Варга, а? — я подмигнул.

— Оставим две?

— Да, на вечер.

Я завернул две оставшиеся сырые тушки в кусок ткани и убрал в мешок.

— Идём?

Мы забросили мешки на плечи и двинулись дальше на восток, к территории, где до Прилива бродила молодая гончая-одиночка.