Укротитель. Зверолов с Юга. Книга 2.

В кармане расщелины оказалось прохладнее и тише — каменные стены глушили ветер. Вой гончих доносился сюда размытым приглушённым эхом.

Я сел у входа, лицом к площадке, прислонившись плечом к шершавому камню. Отсюда просматривался весь край обрыва и кусок равнины внизу — серая каменистая плоскость, на которой кружили песочные силуэты у подножия стены.

Потянулся к системе. Контуры подсветились на пределе дальности — тридцать метров вниз.

Пульс вожака: 68. Рваный, раздраженный, но в пределах нормы — зверь перешел в режим осады и злости. Рядом с ним еще три контура с пульсом от 52 до 60.

А вот дальше картина менялась. Пятый контур лежал чуть в стороне, пульс: 140. Частота дыхания: 65. Болевой шок.

Шестой контур едва мерцал у самого основания скалы. Пульс: 18… 12… ноль. Контур погас.

Значит, мой алхимический коктейль сработал как надо. Одна тварь сдохла от химических ожогов дыхательных путей, вторая выведена из строя. Ценнейшие реагенты замешались при падении и обменялись на две боевые единицы противника. Паршивый курс конвертации, но это лучше, чем сдохнуть самому.

Оставшаяся четверка никуда не уходила. Хищники чуяли нас наверху и терпеливо ждали — знают, что добыча рано или поздно спустится.

В дальнем углу кармана с потолка капала вода. Мерный тихий стук — капля за каплей, по тёмному потёку на камне. Я достал из мешка пустую миску для еды и подставил. Через час наберётся глоток, через сутки — полфляги. Не роскошь, но лучше, чем ничего.

Кара сидела у дальней стены, привалившись затылком к камню, и всё сжимала и разжимала пальцы.

— Сколько они продержатся, Рик? — спросила она, не открывая глаз.

Я прикинул. Стайные хищники при осаде работали по одной и той же модели — как у волков, так и у гиеновых собак или львиных прайдов.

Первые сутки-двое стая держится сплочённо — общая цель и запах добычи, вожак всё контролирует. На третий день начинается расслоение — молодые теряют терпение, голод пересиливает дисциплину, и самые нетерпеливые уходят искать другую добычу. К четвёртому дню внутренние конфликты за остатки иерархии разъедают строй. На пятый — стая распадается или переключается на более доступную цель.

— Три дня минимум, — сказал я. — Потом уже что-то можно будет думать. Но пока что мы застряли, Кара.

— Три дня, — повторила сестра. Она открыла глаза и посмотрела в потолок расщелины, где по тёмному камню ползла влажная дорожка от капли. — Знаешь, сколько дней у меня осталось? К утру будет восемь. Минус три дня — это пять. Минус полтора дня или два — обратно к месту охоты, если гончая вообще вернётся. И хрен знает, два ли дня, мы столько бежали, что я не уверена. Может понадобится больше дней. А значит, при лучших раскладах на поимку у меня останется день или два, Рик.

Она загибала пальцы здоровой левой руки, и с каждым её голос становился ровнее и тише — она не хотела считать.

— Если всё пойдёт идеально, без единой задержки, без второй стаи, без дождя, да и… Как ловить без приманки? Два дня? Это утопия, братец.

Я молчал, потому что арифметика была правильной.

— А если стая простоит пять дней? — продолжила Кара тем же ровным голосом. — Или если я по каким-то причинам не смогу обуздать свою тварь?

Она замолчала и долго смотрела в угол кармана, где капала вода. Капля падала в миску с тихим звоном — словно, отсчитывала её время.

— Придётся переждать, сестрёнка, — сказал я. — Стая уйдёт через несколько дней. Понимаю, сидеть на месте сложно, но надо. Не истери.

Кара медленно повернула голову в мою сторону. Взгляд был такой, что под рёбрами похолодело. Выстраданная, окончательная решимость — словно она уже всё обдумала.

— Я не стану Пустой, Рик, — тихо сказала она. — Ты будешь пытаться меня держать, но мне плевать. И вот что я тебе скажу — если я останусь в этой расщелине все эти дни — то спрыгну вниз. Лучше так, чем подсобником с мёртвыми руками до конца жизни. А будешь держать… Ну ты понял.

Это были тяжёлые и неподвижные слова, без единой щели для возражения. Она говорила это тем же тоном, которым недавно сказала: «Лучше сдохнуть за стеной, чем быть Пустой» — и тогда я ей поверил.

Поэтому поверил и сегодня, в очередной раз восторгаясь самоотверженностью девчонки, которую знал всего лишь месяц.

Я думал. Впервые за долгое время у меня остались только варианты, каждый из которых был хуже предыдущего. Если ждать — Кара действительно спрыгнет. Спускаться — так стая нас разорвёт. Искать другой путь вниз? Его просто нет.

Снаружи, далеко внизу, протяжно и тоскливо завыла гончая.

***

С наступлением ночи темнота в кармане расщелины стала плотной, как ткань, и пахла собственным потом.

Я сидел у входа с кремниевым ножом на колене.

Серебристый лунный свет заливал половину площадки за моей спиной, и длинные тени от скальных зубцов лежали на камне, как чёрные пальцы. Вторая половина тонула в темноте, и где-то там, в глубине кармана, на щебёнке спала Кара — до меня доносилось её ровное тихое дыхание.

Внизу двигались шестилапые твари. До меня доносилось негромкое ворчание и шорох тела о тело — стая устраивалась на ночлег у подножия стены. Каждый звук поднимался по отвесу, будто кто-то прижал ухо к трубе.

Я потянулся к системе.

Вожак лежал в центре полукруга — пульс 42, глубокий покой. Три гончие рядом с ним, от 44 до 48, лишь у той, с болевым шоком, зашкаливал. Последняя — молодая сука, самая мелкая в стае — отделилась от полукруга и ушла на запад. Её контур медленно двигался от подножия, удаляясь.

Я зафиксировал направление и стал ждать.

Через сорок минут она вернулась. Пульс поднялся до 78 — похоже на охотничий разогрев, короткая погоня. В зубах она тащила что-то тёмное, размером с крупную кошку — грызун или мелкая ящерица, добытая на равнине. Стая зашевелилась. Вожак поднял голову, и молодая сука положила добычу перед ним.

Стая начала делить мясо. Вожак, не торопясь, начал рвать крупные куски. За ним — две самки, старшие по иерархии. Потом молодые, последними. Охотница, которая принесла добычу, ела в самом конце и получила меньше всех.

Раньше я видел такое только в записях с африканских заповедников — дикие гиеновые собаки, с их железной иерархией. Там тоже вожак ел первым, охотники последними, и стая держалась вместе годами, пока смерть или болезнь не разрушала структуру. Эти пять голов работали по той же схеме, и от этого понимания мне стало не по себе.

Потому что стая не голодает. А если не голодает, то на третий день не распадётся. Она может сидеть в осаде хоть две недели — пока вожак считает, что добыча наверху стоит ожидания. Мой расчёт про пять дней строился на допущении, что голод разъест дисциплину. Теперь это допущение рассыпалось — равнина кормила стаю, и уходить им было незачем.

Я откинул голову к стене и закрыл глаза. От каменной стены и через подошвы от щебёнки тянуло холодом, который забирался под кожу и оседал в костях. Костра в кармане развести было нельзя — в замкнутом пространстве дым не отведёшь, задохнёмся за десять минут, да и не из чего было.

Молодое тело выдерживало — кровь южанина с упрямством гоняла тепло по жилам.

Время тянулось густой вязкой лентой. Я сидел и слушал ночь, думая о чём-то, чего уже и не вспомнить.

Через час за моей спиной зашуршала щебёнка. Кара повернулась во сне, её рука потянулась вперёд — пальцы коснулись моего плеча. Это было лёгкое, сонное прикосновение, от которого по лопатке прошло тепло. Секунда — и рука убралась обратно.

Я не двинулся. Сделал вид, что не заметил, и продолжал смотреть в лунный свет на площадке.

Через десять минут Кара отвернулась к стене. Её дыхание снова выровнялось. Впервые за все эти месяцы она спала так, будто рядом было безопасно. Это странно, но хорошо.

Она заслужила этот сон. И я собирался дать ей выспаться, пока мог.

Снаружи протяжно завыла одна из гончих. Тоскливый звук. Стая ответила короткими голосами, один за другим: вожак, потом старшая самка, потом молодые.

Перекличка перед сном. Стая проверяла, что все на месте.

Я думал о том, что Кара хотела именно этого зверя. Быстрого и координированного — такого, который умел жить в группе и подчиняться иерархии, но при этом в одиночку выходил на охоту и приносил добычу. Она выбрала правильно. Этот зверь был похож на неё.

Вот только сейчас он сидел у подножия скалы и ждал, когда мы спустимся, чтобы нас сожрать.

Луна ползла по небу. Колокола города Семи Хвостов давно стихли, но в памяти продолжал звучать их тяжёлый бронзовый гул — напоминание о Приливе, о том, что сейчас где-то там идут тяжёлые бои за существование человеческого вида.

Для обычного человека этот каменный уступ был тюрьмой и камерой смертников. Для меня — изолированный карантинный блок. Идеальное место, где ничто не отвлекает от работы.

Завтра жалость Кары к себе закончится. Если мы застряли здесь на несколько дней, я выжму из этого времени всё. Я заставлю её работать и заниматься.

Если придет время спускаться…

Мы будем готовы.

Глава 3

Рассвет пришёл медленно — серый свет сочился через вход в расщелину и полз по щебёнке.

Я не спал. Дремал короткими отрезками, по десять-пятнадцать минут, как когда-то дежурил у вольера Султана в первый месяц после того, как взял над ним шефство. Сейчас просыпался от каждого скрежета когтей по камню внизу.

Тело ныло — спина задубела от каменной стены, шея не поворачивалась влево. Плечи горели тупой свинцовой болью, которая обещала стать хуже к вечеру.

Кара села и растёрла плечи ладонями. Я взглянул на её запястье — отёк за ночь спал, синева побледнела до жёлто-зелёного. Она аккуратно покрутила кистью, проверяя амплитуду. Поморщилась на крайней точке разгибания, но кулак сжала почти полностью.

— Как рука? — спросил я.

— Да, жить будет, — Кара разжала кулак и согнула пальцы по одному, будто пересчитывала их.

— Выспалась?

— Странно, но первый раз за то время, что мы в пустошах — поспала нормально. Раньше просыпалась каждые два часа от того, что метки чешутся. А тут вырубилась и не помню ничего до рассвета.

— Знаю, — я улыбнулся. — Слышал, как ты просыпалась в каморке. Каждую ночь. Даже до Зова.

Кара бросила на меня короткий взгляд с тем выражением, будто узнала, что я могу больше, чем она думала. Потом отвела глаза и потянулась к мешку.

Мы молча поделили последнее вяленое мясо — три жёстких и солёных ломтя. По одному с небольшим каждому. Кара жевала медленно, разглядывая стену кармана, на которой утренний свет высвечивал тонкие прожилки кварца.

Я ел быстро.

Последний ломоть закончился, и я убрал пустую тряпку обратно в мешок. Еда кончилась. Оставались две фляги воды — одна полная, вторая на треть.

Взглянул на миску под капелью в дальнем углу кармана. За ночь набралось на четверть. Направление опять сместилось — вода текла теперь чуть правее, и часть капель падала мимо миски на щебёнку. Я снова переставил миску, но понимал — при таком темпе за день наберётся маловато, и на двоих по жаре этого хватит часов на шесть.

— Рик, — позвала Кара. Она смотрела на миску с тем же выражением, что и я. — Думаешь, сегодня будет жарко?

— Камень нагреется к полудню. В кармане будет терпимо, но на площадке можно жариться, как на сковородке.

— Тогда воду пьём по два глотка в час. Строго по расписанию, и ни каплей больше.

— Угу.

Старшая сестра привыкла распределять ресурсы, когда им обоим нечего было жрать. Я не стал спорить, потому что она была права, и потому что это означало важную вещь — Кара включилась.

Сон на скале сделал для неё больше, чем все мои слова.

С площадки донёсся протяжный звук — длинный тягучий зевок, от которого у меня свело скулы. Зевок в присутствии стаи означал расслабление — сигнал остальным, что непосредственной угрозы нет и можно снизить бдительность на ступень.

Взглянул вниз.

Молодая сука-охотница сидела чуть в стороне от остальных и вылизывала переднюю лапу. Ни одна из тварей не проявляла признаков беспокойства, голода или намерения уйти.

К полудню камень на площадке раскалился так, что я обжёг ладонь, когда выглянул ещё раз проверить стаю.

В кармане расщелины ещё держалась прохлада — каменный навес экранировал солнце, воздух внутри оставался терпимым, хоть и сухим до хруста в горле. Но снаружи равнина плавилась в мареве — горячий ветер нёс запах раскалённого камня и серы.

В третий раз за час потянулся к системе и мазнул Анализом вниз.

Стая переместилась к восточной стороне скалы — в тень, которую отбрасывал скальный выступ. Четыре гончие лежали на камне с опущенными мордами и замедленными пульсами — 38, 40, 42, 44.

Получено опыта +5.

Обожжённая тварь отошла от болевого шока. Все четверо были разморены жарой, высунули языки наружу и часто дышали.

А вот вожак остался стоять и смотрел вверх — на нашу площадку. Дежурит, падла.

Я не забыл того, что у меня оставалось четыре очка улучшений. Настал ли тот момент? Что ж, если до конца дня ничего не изменится, придётся тратить. Тратить вслепую, и это глупо. Но может стать шансом.

А пока займусь сестрой.

Кара ходила по карману туда-сюда.

Четыре шага в одну сторону, разворот, четыре обратно. Она двигалась, как зверь в тесной клетке. Плечи напряжены, кулаки сжаты, челюсть стиснута. Татуировки на предплечьях горели всё ярче — она прятала руки в рукава робы, потому что смотреть на собственный обратный отсчёт было невыносимо.

Но это время, которое она тратила без моего участия — так что повременим. Пока держится — это только на руку.

На третьем часу хождения Кара резко свернула к выходу из расщелины и остановилась на краю площадки.

Я увидел, как она неотрывно посмотрела вниз.

— Их пять, — сказала девушка вслух, считая гончих. — Три отдыхают, две на ногах. Вожак — слева, второй от валуна. Если я спущусь и успею связать вожака — он прогонит остальных. У меня появится зверь и шанс закончить Зов.

— Что? — я поднялся с щебёнки.

— Я свяжу вожака, Рик! — она обернулась. В её глазах загорелось пламя азарта. — Это лучше, чем сидеть без дела и считать дни, пока метки гаснут. Вожак — он сильный, быстрый, координированный. Нужно стать альфой и задавить. Я сделаю это!

Медленно пошёл к ней, обозначая каждый шаг, как ко зверю, который стоит на краю и может прыгнуть.

— Не подходи, — Кара выставила здоровую руку. — Я всё решила.

Я остановился в шаге от неё. Ближе было нельзя — одно резкое движение, и она могла шагнуть вперёд из упрямства.

Вожак внизу поднял плоскую голову и смотрел на нас.

— Кара, — сказал я спокойно. — Это не твой зверь.

— Откуда ты знаешь?!

— Ты бы почувствовала своего. Так Танис говорил, и Шип говорил то же самое. Тебя тянет к этому вожаку? По-настоящему тянет — изнутри, так, что не можешь объяснить?

— Меня тянет, — быстро ответила она.

— Точно? Или ты придумала это, потому что он ближайший, а ждать невыносимо?

Кара открыла рот — и осеклась. Золотистый блеск в глазах дрогнул. Она стояла на краю площадки со сжатыми кулаками и молчала.

Полминуты тишины. Ветер гнал по камню мелкую пыль. Вожак отвернулся и лёг обратно в тень.

— Не знаю, — наконец сказала Кара, и голос у неё сел. — Куда-то тянет, но… Может, ты и прав. Это новое чувство, Рик. Я раньше такого не ощущала и не могу отличить Зов от собственного страха.

— Если ты хоть на секунду усомнилась — значит, внизу не твой зверь, — сказал я. — Танис потерял гончую и живёт с мёртвыми руками. Когда будет твой — ты не усомнишься. А пока есть сомнение — ждём. Хорошо?

Кара стояла на краю и всё ещё смотрела вниз. Ветер трепал её робу, и красные линии на предплечьях пульсировали всё сильнее, ускоряясь с каждым часом.

Потом она сделала шаг назад.

Развернулась и молча ушла обратно в карман расщелины. Села у дальней стены, обхватила колени руками и уткнулась в них лбом.

Плечи мелко подрагивали от злости, бессилия и Зова, который жёг её изнутри и толкал к любому безрассудному действию, лишь бы не гаснуть.

Сел на щебёнку в полутора метрах от сестры.

Не близко — чтобы не вторгаться в пространство, которое она выстроила вокруг себя, как стену. Но в такой зоне, где моё присутствие ощущалось телом.

Смотрел ей в линию между бровями, чуть выше глаз. Так смотрят на дрейка, когда нужно удержать контакт и не спровоцировать атаку: прямой взгляд в зрачки читается хищником как вызов, а взгляд мимо — как слабость. Точка между бровями — нейтральная зона.

Я начал медленно дышать. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Тем ритмом, который за двадцать лет стал автоматическим, как моргание. В вольере с Султаном, когда тигр вставал на дыбы и ревел так, что тряслись стёкла, я дышал именно так — и через три минуты тигр ложился, потому что его нервная система считывала мой пульс через запах выдоха и подстраивалась.

Дыхание Кары шло рваными короткими толчками.

Я молчал и дышал. Вдох — четыре. Выдох — шесть. Вдох — четыре. Выдох — шесть.

Через минуту её плечи чуть опустились. Движение было неосознанным — тело само ответило на ритм, который заполнял тесное пространство расщелины. Кара не заметила момент, когда чужое тело начинает отзеркаливать твоё. Напряжение по капле уходило из мышц.

Да, это было странно, но работало. Человек — тот же зверь. Кто-то скажет, что это не так…

Ха. Продолжайте так думать.

Главное правило дрессировщика: не торопи. Одно резкое движение, слово или даже изменение ритма дыхания — и зверь прочитает это как новую угрозу и сорвётся обратно. Дай лишнюю минуту.

Кара медленно подняла голову и посмотрела на меня — в подбородок, будто тоже знала это правило. Её дыхание постепенно подтягивалось к моему ритму — вдохи стали длиннее, выдохи тяжелее, паузы между ними растянулись до секунды.

Зверь успокаивается, когда понимает, что рядом есть кто-то спокойнее, чем он. Кто-то, кому можно временно отдать управление. Это передышка, которую зверь берёт, чтобы потом спокойно встать на собственные лапы.

Минуты текли. В дальнем углу всё капала вода. Снаружи доносилось сонное ворчание гончих, разморённых жарой.

Через десять минут Кара разжала руки на коленях и выпрямила спину. Дрожь в пальцах ушла, дыхание пошло ровно, в моём ритме.

— Рик, — тихо позвала она. — Ты что делаешь?

— Ничего.

— Пытаешься контролировать? Я тебе не зверь, — сестра фыркнула.

— Знаю, — ответил я. — Ты не при чём. Твой Зов сейчас рвётся к выходу, и он сильнее тебя. Успокоиться — отличный выход.

— Хорошо, — просто ответила Кара.

Я продолжал дышать. Четыре — шесть. Четыре — шесть. И Кара дышала рядом, в том же ритме, и свет на её предплечьях горел ровно, как маяк, который ждёт корабль.

А потом я заговорил. Спокойно и жестко, не меняя ритма дыхания.

— Знаешь, почему ты чуть не прыгнула вниз?

Кара молчала, глядя на свои почерневшие от пыли руки.

— Думаешь, это Зов? — я хмыкнул. — Это биология, сестренка. Стресс. Твоя магия зверолова работает как адреналин, она требует выхода, а мы заперты в каменном мешке. Не поверишь, но дикие кошки от такого же стресса начинают грызть собственные лапы. Твой мозг сейчас ищет любой повод для драки, даже самоубийственный, лишь бы сбросить напряжение.

Кара подняла на меня глаза. В них уже не было фанатичного блеска, только усталость.

— И что мне делать, Рик? Просто сидеть и ждать, пока я сгорю?

— Нет. Мы переключим твой рефлекс.

Поднялся с щебенки и кивнул ей.

— Хватит жалеть себя. Иди к краю. Только не высовывайся.

— Зачем?

— Будем работать. Пока они сидят внизу, мы изучим их так, как никто до этого не изучал.

Кара недоверчиво подошла к краю расщелины. Я встал рядом.

— Смотри на них, — скомандовал я. — Не как на свою смерть и не как на мистический Зов. Смотри как мясник на тушу. Ищи изъяны. Ты охотница, Кара. Расскажи мне про вожака.

Она нахмурилась, вглядываясь в серые силуэты внизу.

— Он крупнее. Левое ухо порвано.

— Это всё не то. Ты — будущий зверолов со зверем духа. И ты будешь лучше, чем каждый из местных. Смотри на поведение, на тело и привычки, — оборвал я. — Как он ставит лапы?

Кара прищурилась. Минуту мы стояли в тишине.

— Средняя правая лапа, — наконец медленно произнесла она. — Он переносит вес чуть быстрее, чем на левую. Припадает.

— Верно. Это старая травма сустава. Что еще?

— Когда вон та гончая подошла слишком близко к валуну, вожак зарычал, но голову не повернул. Это нормально?

— Хорошо приметила. У него слепое пятно слева, — кивнул я. — Из-за рваного уха. Там, скорее всего, шрам на роговице. Запоминай это, Кара. Если нам придется спускаться и драться, мы будем бить в слепую зону и валить его на больную лапу.

Я видел, как меняется её лицо. Лихорадочная дрожь ушла — на её место пришел холодный фокус. Магия Зова никуда не делась, татуировки всё так же горели, но теперь эта энергия питала не панику, а анализ.

Через час у нас был детальный разбор стаи. Мы знали, кто из гончих спит чутко, кто хромает, и как они распределяют сектора обзора.

Кара сидела у стены и крутила в руках свой короткий меч.

— Ты специально это сделал, — тихо сказала она, не поднимая глаз от клинка. — Разложил их на куски мяса и привычек. Чтобы я перестала их бояться. И не видела в них своего зверя.

— Я сделал это, потому что мы в тяжёлой ситуации, Кара, — привалился затылком к камню. — Ждать три дня мы не будем. Завтра, когда солнце снова раскалит камни и стая станет вялой, мы сбросимся им на головы как сюрприз. Тебе лучше?

— Лучше. Рик… — она на секунду замялась. — А если ты прав, и там нет моего зверя? Допустим, мы выживем и убьём их, а на четырнадцатый день я ничего не почувствую.

— Тогда и будем это решать, сестрёнка. Не нагнетай понапрасну.

Кара повернулась ко мне. В её глазах стояла серьёзность, от которой мне стало не по себе.

— Раз мы решили спуститься… — медленно заговорила она. — Что ты будешь делать? Как выживешь?!

Я молчал. Знал, к чему ведёт.

— Я наблюдала за тобой всю дорогу до Зубов. Ты бесстрашен, да. Но ты ни разу за двое суток не вытащил меч из ножен. Ни разу. А потом и вовсе отдал мне его, чтобы мешок тащить удобнее. Носишь клинок на поясе как украшение?

— Не как украшение, — сказал я.

— А как тогда?

— Как инструмент, который может не понадобиться.

— А если понадобится — ты им человека зарежешь?

Чёрт… Чётко бьёт, прицельно. Но врать не буду. У меня отсутствуют необходимые навыки.

— Нет, — сказал я.

— Я так и думала, — Кара кивнула без удивления.

Этот разговор я откладывал с первого дня. Сначала думал — утрясётся, в городе как-нибудь найду способ. Потом всё понеслось таким галопом, что стоит признать — не утрясётся. Любой клановый зверолов положит меня за секунды.

Потому что они учились всему с рождения, а я здесь лишь месяц, и за плечами лишь занятия кикбоксингом.

— Кара. Я умею драться кулаками. Вполне сносные навыки. Со зверями работать тоже могу, и ты видела, насколько хорошо. А вот мечом… нет.

В её взгляде смешались изумление и та особенная нежность, которая может быть только у старшей сестры. Но Кара никогда бы не призналась в ней.

— Рик. Ты столько сделал за последние недели в Яме. Совсем другим стал. И ты мне сейчас говоришь, что меч в руке не удержишь?

— Удержу. Но толку с этого будет как со скребка в руках Варга. Махну — и уроню себе на ногу.

— Ха-ха-ха-ха, — Кара открыто засмеялась. В голос и запрокинув голову, — смех эхом зазвенел в тесной расщелине. Впервые на моей памяти она смеялась так, будто вспомнила, что умеет.

— Господи, Рик. Кто тебя вообще пустил в «Яму».

— Никто. Я за тобой всегда шёл.

— Вот-вот. И кто за тобой приглядывал, пока ты не нашёл свои яйца? — она усмехнулась и поднялась с щебёнки. — Так, ладно. Вставай. К стене. Бери свой меч.

Я вытащил клинок из ножен. Короткий одноручный меч с зазубринами на кромке и тёмными пятнами ближе к гарде. Тяжелее, чем кремниевый нож, и в руке ощущался иначе — центр тяжести смещался к острию, клинок тянул кисть вперёд и вниз.

— Хват, — скомандовала Кара. — Покажи, как держишь.

Я обхватил рукоять всей ладонью, как черенок лопаты. Кара посмотрела, закатила глаза и подошла вплотную.

— Мать моя. Ты его держишь, как будто дрова рубишь, — она перехватила мою кисть. — Четыре пальца плотно обхватывают рукоять, мизинец и безымянный сжимают сильнее всего — они держат меч при ударе, чтобы не вылетел. Указательный и средний — свободнее, они управляют направлением. Большой палец ложится на плоскость рукояти сбоку, прижимается — через него ты чувствуешь, куда идёт клинок. Если сожмёшь все пять одинаково — кисть задубеет, и после третьего удара ты не сможешь пошевелить пальцами.

Она поменяла мне хват. Разница ощущалась сразу — клинок перестал тянуть кисть вниз и лёг в ладонь, как продолжение предплечья.