Вечный транзит. Избранное

Характерно, что Тихонов до Великой Отечественной войны никогда не приезжал в Крым, возможно, опасаясь, что из-за приметной внешности его могут опознать как бывшего врангелевского офицера. И в повести «От моря до моря» Крым выпадает, поскольку действие после весны 1920 года переносится в конец 1920 года, уже после эвакуации Крыма. И нет там также боев под Петроградом, т. е. тех боев, в которых Тихонов точно участвовал. При этом в повести говорится, что герои вступают в «великую гражданскую войну», из чего можно заключить, что Тихонов на самом деле высоко оценивал свою миссию в этой войне.

Когда и при каких обстоятельствах Тихонов попал от белых красным, мы уже вряд ли когда-нибудь установим. Но во всяком случае в конце 1920 года он уже был в Петрограде. Возможно, он не смог эвакуироваться с Русской армией из-за того, что заболел тифом или какой-то другой тяжелой инфекцией. Можно предположить, что в дальнейшем Тихонову удалось выдать себя за захваченного врангелевцами в плен красноармейца и скрыть свое белогвардейское прошлое, которое ему потом пришлось скрывать всю оставшуюся жизнь, вплоть до смерти, последовавшей в Москве 8 февраля 1979 года.

В «Автобиографии» Тихонов писал: «Меня демобилизовали весной 1918 года. Осенью этого же года я вступил добровольцем в Красную Армию, принимал участие в разгроме Юденича под Петроградом». Насчет участия в разгроме Юденича – здесь святая истинная правда, только Николай Семенович находился не в рядах Красной Армии, а в рядах Северо-Западной армии Юденича. Об участии в разгроме Юденича под Петроградом можно было писать, не опасаясь разоблачения. Во время второго похода Юденича на Петроград в октябре – ноябре 1919 года для его отражения было сформировано множество импровизированных отрядов из тыловых учреждений, расформированных после того, как опасность миновала. Тихонов всегда мог сказать, что был в одном из таких отрядов, и проверить его утверждение было практически невозможно. А вот также поучаствовать в «разгроме Врангеля» он не мог. Там импровизированных отрядов не было. Все полки и дивизии Красной Армии, воевавшие в Крыму, были известны, и были живы их ветераны, которые могли уличить Тихонова во лжи.

В 1921 году Тихонов присоединился к возглавляемому Николаем Гумилевым Петроградскому отделению Всероссийского союза поэтов. Гумилев оставил о стихах Тихонова, которые он знал еще по «Ниве», доброжелательный отзыв: «По-моему, Тихонов готовый поэт с острым видением и глубоким дыханием. Некоторая растянутость его стихов и нечистые рифмы меня не пугают».

В начале 1921 года Тихонов несколько месяцев служил в учебно-опытном минном дивизионе, пока по ходатайству Н.С. Гумилева не был демобилизован для занятия поэзией. В Красной Армии Тихонов служил дважды, но ни разу не воевал. И вплоть до 1949 года, когда он стал председателем Советского комитета защиты мира, Тихонов больше не служил ни в одном советском учреждении, что избавляло от необходимости заполнять анкеты и писать подробные автобиографии. Поэтому и в партию он не стал вступать, потому что тогда пришлось бы подробно рассказывать о своем участии в Гражданской войне.

Весной 1921 года вместе с петроградскими поэтами Константином Вагиновым, Петром Волковым и Сергеем Колбасьевым Тихонов образовал литературную группу «Островитяне». По словам Тихонова, для «островитян» были характерны «ясность, точность, веселый поединок творчества, боксирующего со вчерашним днем – наше сегодня».

В ноябре 1921 года Тихонов стал членом объединения «Серапионовы братья», и «Островитяне» прекратили свое существование. Его привлекала декларируемая аполитичность «Серапионов», заявленная их главным идеологом Львом Натановичем Лунцем (1901–1924), ставшим близким другом Тихонова: «С кем же вы, Серапионовы Братья? С коммунистами или против коммунистов? За революцию или против революции?» – «С кем же мы, Серапионовы Братья? Мы с пустынником Серапионом <…> Мы пишем не для пропаганды. Искусство реально, как сама жизнь. И как сама жизнь, оно без цели и без смысла: существует, потому что не может не существовать». «Серапионы» пользовались покровительством Горького, который высоко ценил стихи Тихонова. Это помогло поэту в дальнейшем достичь руководящих постов в советских литературных организациях.

В автобиографии 1922 года Тихонов писал: «Сидел в Чека и с комиссарами разными ругался и буду ругаться, но знаю одно: та Россия, единственная, которая есть – она здесь. Закваска у меня – анархистская, и за нее меня когда-нибудь повесят». Маршем 5-й пехотной Ливенской дивизии был «Марш ливенцев», написанный прапорщиком Александром Александровичем Севериным (ум. 1971) на мотив «Марша александрийских гусар». Там были такие строки:

Лишь двинутся наши отряды,Коммуна от страха бежит,И нет ей, проклятой, пощады,Попался – так значит висит.

Ругаться с комиссарами Тихонов мог примерно так: «Попался, сволочь краснопузая! А ну, ребята, тащи его вон на тот сук!» «Марш ливенцев», возможно, отразился в тихоновском стихотворении «Длинный путь»:

Длинный путь. Он много крови выпил.О, как мы любили горячо —В виселиц качающихся скрипеИ у стен с отбитым кирпичом,

(т. е. у расстрельных стен. – Б. С.).

Николай Корнеевич Чуковский свидетельствует: «На нашем горизонте Тихонов появился впервые, по-видимому, в самом конце двадцатого года. “Открыл” его Всеволод Рождественский и, «открыв», стал водить в Дом искусств».

Тихонов. 1921. Фото М.С. Наппельбаума

Хорошо известна фотография Тихонова, сделанная М.С. Наппельбаумом в 1921 году, сразу после Гражданской войны. Взгляд у Тихонова на этой фотографии очень недобрый. Но что интересно, данная фотография, по всей вероятности, послужила образцом для одной любопытной иллюстрации. В № 1 журнала «Юность» за 1964 года началась публикации повести Екатерины Иосифовны Сувориной «Ксана Муратова – фронтовая артистка», посвященной Гражданской войне. И на иллюстрации к первой главе «Публичная казнь» была изображена казнь коммуниста деникинцами в Курске. Коммунист стоит спиной к нам со связанными руками перед виселицей, а на него смотрит группа офицеров. И одно из этих лиц, с особой ненавистью во взгляде, вероятно, взято с наппельбаумского портрета Тихонова. Художник Игорь Ильич Блиох (1934–2016) вряд ли знал подлинную биографию Тихонова. Но портретное сходство с его фотографией придал на картинке именно белому офицеру.

В 20-е и 30-е годы XX века Тихонов считался одним из лучших советских поэтов. Но его также можно считать наиболее выдающимся из белогвардейских поэтов, поскольку стихи его лучших сборников «Орда» и «Брага», вышедшие в 1922 году, были написаны либо во время его службы в белых армиях либо по впечатлениям от этой службы. Если процитировать тихоновскую повесть «Анофелес», можно сказать, что «тени гражданской войны, громыхая костями», падают на эти сборники, которые, без сомнения, являются лучшими произведениями белогвардейской поэзии.

Так, самое известное тихоновское стихотворение «Баллада о гвоздях», как доказал Н.В. Кофырин, посвящено союзникам Юденича – британским морякам, совершившим рейд на торпедных катерах на Кронштадт в ночь с 17 на 18 августа 1919 года. Почти все участники атаки погибли или попали в плен, но им удалось потопить базу подводных лодок «Память Азова» и тяжело повредить линкор «Андрей Первозванный», который так и не был восстановлен. Торпедные катера при атаке на Кронштадт шли на восток, почему у Тихонова капитан командует: «С якоря в восемь. Курс – ост». А в стихотворении «Перекоп» присутствует белый взгляд на штурм Перекопа красными. И чтобы такие стихи могли быть опубликованы даже в 20-е годы, приходилось придумывать себе красноармейскую биографию. Если бы белое прошлое поэта было бы разоблачено в 20–30-е годы, Тихонов вряд ли бы достиг тех номенклатурных высот, на которые вознесся. И, разумеется, сама публикация «Орды» и «Браги» в Советской России была возможна только под легендой, что это стихи бывшего красноармейца, а отнюдь не ветерана белых армий.

Другое известное стихотворение «Браги», «Песня об отпускном солдате», относится совсем не к Красной Армии, как принято было считать, а к последнему наступлению русской армии в Первой мировой войне, и написано оно было не в 1922 году, а, скорее всего, в 1917 году, вскоре после провала наступления. Дело в том, что главный герой стихотворения – солдат-егерь. В Красной Армии егерей не было. В белых армиях на юге формировались полки, называвшиеся егерскими, но активного участия в боях они не принимали. А вот в русской армии Первой мировой войны был один полк егерей, называвшийся Лейб-гвардии егерский. И он отличился в боях 6/19 июля в последний день русского наступления – первый день австро-германского контрнаступления. В автобиографических заметках Тихонов отмечал, что летом 1917 года, среди прочих, в редакцию журнала «Красное знамя» было сдано стихотворение «Осужденный на жизнь». Судя по всему, это – первоначальная редакция «Песни об отпускном солдате», где убитый солдат в финале воскресает, чтобы идти домой. В «Красном знамени» стихи Тихонова так и не появились, но Амфитеатров, по всей вероятности, порекомендовал начинающего автора в «Ниву», где в 1918 году появились первые публикации.

Еще одно известное тихоновское стихотворение, «Перекресток утопий», датировано автором 20 ноября 1918 года. Но, зная реальные обстоятельства биографии поэта, вряд ли можно согласиться с его же утверждением 1967 года о том, что это стихотворение отражает веру в то, что «победа будет за силами, которые должны разрушить старый мир». Если верна авторская датировка, то в этот день Тихонов вместе с частями белогвардейского Северного корпуса сражался против Красной Армии, которая заняла город 25 ноября. В этом контексте совсем иначе, например, читаются такие строки:

Забыть нельзя – враги стеною сжали,Ты, пахарь, встань с оружием к полям,Рабочий, встань сильнее всякой стали,Все, кто за нас, – к зовущим знаменам.

Здесь пахаря и рабочего призывают встать на сторону белых. Точно так же и в следующих строках можно увидеть укор Европе за неготовность противостоять большевикам и взгляд на бойцов Северного корпуса как на создателей антикоммунистической утопии:

И впереди мы видим град утопий,Позор и смерть мы видим позади,В изверившейся, немощной ЕвропеМы – первые строители-вожди.

И когда речь заходит о рабстве и свободе, первое связывается с большевиками, а вторая – с их противниками:

Здесь перекресток – веруйте, поймите,Решенье нам одним принадлежит,И гений бурь начертит на граните —Свобода или рабство победит.

Тут сказалась общая амбивалентность русской поэзии периода Гражданской войны, из-за чего, если не знаешь, кто автор, порой трудно определить, из-за определения одинаковых эпитетов-клише, написано ли данное стихотворение красным или белым поэтом.

Следует подчеркнуть, что, принимая во внимание его комитетское прошлое, Тихонов относился к той части белых, которая называла себя «февралистами». Эти люди хотели после победы над большевиками сохранить часть завоеваний Февральской революции, включая демократические права и свободы. «Февралистами» были, в частности, создатели Добровольческой армии генералы Л.Г. Корнилов и М.В. Алексеев и инициаторы создания ударных частей генерал-майор Николай Всеволодович Шинкаренко (1889–1968), в эмиграции ставший известным писателем Николаем Белогорским, и полковник Виктор Константинович Манакин (1887–1964), ставший одним из прототипов Вадима Рощина в трилогии Алексея Толстого «Хождение по мукам».

Белогвардейские стихи стали вершиной поэтического творчества Тихонова. Его стихотворения в дальнейшем в лучшем случае были на уровне «Орды» и «Браги», но не превосходили его. Именно тогда, в годы Гражданской войны, поэт был самим собой и ему не нужно было притворяться. Стихи этих сборников, как и другие ранние стихи Тихонова, амбивалентны, они могут быть в равной мере отнесены к различным противоборствующим сторонам Гражданской войны, хотя, возможно, в первоначальных редакциях белогвардейские симпатии автора были обозначены более четко. Как отмечал друг Тихонова Вениамин Каверин, «аполитичность видна… и в ранних стихах Тихонова, скажем, в его балладах, содержание которых можно с равным успехом отнести и к белым, и к красным».

В дальнейшем Тихонов гениально приспособился к советской власти, но так и не полюбил ее. И это сказалось на его поэтическом творчестве, ведь в поэзии искренность – одно из главных условий успеха. Тихонов жил с придуманной ранней биографией. Не зная об этом, Каверин, тем не менее, отмечал, что «с самого начала в нем (Тихонове. – Б. С.) была видна осторожность. Не помню, чтобы он принимал участие в спорах, по меньшей мере, в политических спорах». Да и социалистическое строительство, как представляется, Николая Семеновича не вдохновляло. По свидетельству близкого к Тихонову литератора Иннокентия Мемноновича Басалаева (1898–1964), он иронически отзывался о литературе на эту тему, написанную по одной схеме: «завод, сомневающийся инженер и лодыри. И вдруг эти прогульщики под влиянием зажигательных речей героя-массовика начинают давать высокие темпы, большую производительность труда. А почему это произошло – автору неизвестно». Эта схема пародируется в рассказе «День отдыха».

Анархистом Тихонов никогда не был. Но маска анархиста могла пригодиться. Слова про ругань с комиссарами и про анархизм понадобились Тихонову для маскировки – чтобы в застолье с теми же «серапионами» можно было бы объяснить оговорку типа: «Тут я комиссара, т. е. офицера зарубил». Дескать, так не любил комиссаров, что оговорился.

Вениамин Каверин, друживший с Тихоновым, вспоминал, комментируя слова тихоновской автобиографии: «Не думаю, что он когда-нибудь ругался с комиссарами, а уж о том, осуществил ли он свое намерение, нечего и говорить. У него (как и у меня) не было определенных политических убеждений. Смелая фраза была, по-видимому, продиктована стремлением отгородиться от комиссаров в литературе, защитить от них поэзию, утвердить свое право на свободу в искусстве».

Разумеется, Тихонов не мог объяснить «другу Вене», что политические убеждения у него были, и что они – антикоммунистические. И что с комиссарами он не ругался, а стрелял их, рубил, возможно, иногда даже вешал (хотя про «попался – так значит висит» – это, скорее, поэтическое преувеличение). Но теперь, когда комиссаров нельзя ни стрелять, ни рубить, ни тем более вешать, к ним необходимо приспосабливаться. Что сам Тихонов весьма успешно (с точки зрения номенклатурного благополучия, но не творчества) делал, существуя с выдуманной биографией и с выдуманными убеждениями, позиционируя себе в качестве «беспартийного большевика». Неслучайно одно из его первых значительных прозаических произведений, повесть «Вамбери», была посвящена венгерскому востоковеду и путешественнику Арминию Вамбери (1832–1913), который, будучи венгерским евреем, ученым и атеистом, во время путешествий в Иране и Средней Азии успешно выдавал себя за суфийского дервиша. Наверное, в этом сюжете Тихонов почувствовал параллели с собственной судьбой. Его ранняя биография полна приключений и резких поворотов судьбы, добровольный переход от красных к белым и вынужденный – от белых к красным, путешествия между разными фронтами Гражданской войны, но все это приходилось скрывать даже от близких друзей. И друг Тихонова поэт Павел Григорьевич Антокольский (1896–1978) простодушно писал, что в биографии Тихонова «нет ничего экстраординарного: ни приключений, ни резких поворотов».

Сидел в Чека Тихонов, скорее всего, в связи с «Заговором Таганцева», за участие в котором в августе 1921 года был расстрелян поэт Николай Гумилев, который в апреле 1921 года принял Тихонова во Всероссийский союз поэтов.

Он мог быть освобожден потому, что против него не было дано показаний. И заявлять об этом в тот момент было безопасно. Петроградские чекисты наверняка сразу же проверили утверждение и установили: да, все верно, сидел в ЧК, у нас, и отпущен за неимением улик.

Военный опыт Тихонова, вероятно, неожиданным образом отразился в произведениях Аркадия Гайдара. По свидетельству Елизаветы Григорьевны Полонской (1890–1969), на собраниях «серапионов» в первой половине 20-х годов «бывал несколько раз Гайдар», который тогда еще носил фамилию А.П. Голиков и был молодым командиром Красной Армии. И свою первую повесть «В дни поражений и побед» Аркадий Петрович опубликовал еще под своей настоящей фамилией в 1-м и 2-м выпусках составленного «Серапионовыми братьями» альманаха «Ковш»[6] (Тихонов в 1-м выпуске опубликовал поэму «Красные на Араксе», а во 2-м выпуске – поэму «Дорога»). В повести Гайдара «Судьба барабанщика» (1938) главный отрицательный персонаж – «дядя», который оказывается западным шпионом и бывшим белогвардейцем (или «зеленым») и ни в каком родстве с матерью Сережи на самом деле не состоит. Он рассказывает главному герою, 14-летнему пионеру Сереже Щербачеву, как в Гражданскую войну он спас владелицу усадьбы, старуху-помещицу, от неких солдат, причем их принадлежность «дядя» упорно не называет:

«– Дядя, – спросил я, – отчего эта старуха называла вас днем и добрым и благородным? Это она тоже с дури? Или что-нибудь тут на самом деле?

– Когда-то, в восемнадцатом, буйные солдаты хотели спустить ее вниз головой с моста, – ответил дядя. – А я был молод, великодушен и вступился.

– Да, дядя. Но если она была кроткая или, как вы говорите, цветок бездумный, то за что же?

– Там, на войне, не разбирают. Кроме того, она тогда была не кроткая и не бездумная. Спи, друг мой.

– Дядя, – задумчиво спросил я, – а отчего же, когда вы вступились, то солдаты послушались, а не спустили и вас вниз головой с моста?

– Я бы им, подлецам, спустил! За мной было шесть всадников, да в руках у меня граната! Лежи спокойно, ты мне уже надоел.

– Дядя, – помолчав немного, не вытерпел я, – а какие это были солдаты? Белые?

– Лежи, болтун! – оборвал меня дядя. – Военные были солдаты: две руки, две ноги, одна голова и винтовка-трехлинейка с пятью патронами. А если ты еще будешь ко мне приставать, то я тебя выставлю в соседнюю комнату».

Бросается в глаза амбивалентность рассказа «дяди», который упорно не желает относить действующих лиц своего рассказа к какой-то конкретной стороне Гражданской войны. Из текста также понятно, что «дядя» командует небольшим кавалерийским отрядом (разъездом) в шесть человек. А поскольку он отказывается назвать солдат, пытавшихся расправиться со старухой белыми или, например, «зелеными» (теми же махновцами), нетрудно догадаться, что они в действительности были красными.

Вполне вероятно, что в рассказе «дяди» о спасении старухи Гайдар воспроизвел устный рассказ Тихонова. После своих собраний, во время дружеских застолий «серапионы» рассказывали друг другу истории из жизни, а Тихонов был признанный рассказчик и, скорее всего, рассказывал истории из Первой мировой и Гражданской войны. Но поскольку во время Гражданской войны воевал он только в составе белых армий, а выдавать себя ему приходилось за красноармейца, то в рассказах о боях Гражданской войны Тихонову приходилось опускать, чтобы не запутаться, те подробности, которые были характерны только для белых или только для красных. Гайдар, скорее всего, заметил эту амбивалентность историй Тихонова и воспроизвел ее в рассказе «дяди», где тот был командиром конной разведки. Но в другом месте повести «дядя» выступает уже в роли пехотинца: «– Старый стрелок-пехотинец, – скромно ответил дядя. – Стрелял в германскую, стрелял и в гражданскую». Здесь может быть отсылка к тихоновским «Шутникам», где утверждается: «– Винтовка кавалерийского образца со штыком <…> – вот высота среднего героя нашего времени». Тихонов имел в виду, что в Первую мировую войну кавалерия действовала преимущественно в пешем строю, поэтому ее вооружили штыками. Дядя, как и Тихонов, в «германскую войну» действовал преимущественно как пехотинец, а в гражданскую – как кавалерист.

Е.Г. Полонская вспоминала, что в те годы люди при знакомстве в первую очередь «выясняли кто их собеседник – “белый или красный”, – “белые” были для нас бесспорными врагами. Слонимский был красный, Федин был красный, Зощенко был красный, так же как и молодой Каверин, и Николай Никитин, и Илья Груздев, и сибирский партизан Всеволод Иванов, и красноармеец Николай Тихонов». «Красной», безусловно была и сама Полонская, еще до революции вступившая в партию большевиков, хотя и вышедшая из нее потом. И, по ее словам, все «серапионы» были атеистами. В отношении Тихонова оба определения, данные ему Полонской, были ошибочны. Он не был ни красным, ни атеистом. Николай Сергеевич два года сражался против красных в рядах армий Юденича и Врангеля. А его стихи и проза, публикованные в 1918 году в журнале «Нива», в том числе на христианскую тематику, доказывают, что Тихонов был верующим, а не атеистом.

В повести Гайдара «Школа» (при первой публикации – «Обыкновенная биография») (1929) одно из действующих лиц – Федя Сырцов, командир конной разведки красноармейского отряда, в котором служит автобиографический герой Борис Гориков, причем одно время – именно в разведке у Сырцова, с которым сдружился. Федя рассказывает случай, как он еще до революции, будучи пастухом, спас графиню и ее гувернантку от разъяренного быка. Возможно, это – вариация рассказа о спасении старухи-помещицы в «Судьбе барабанщика». Сырцову присущи анархистские настроения, он часто ругается с командиром отряда коммунистом Шебаловым. Его разведчики порой грабят крестьян, и Шебалов жалуется Горикову, что «никакой в нем дисциплины». В конце повести за невыполнение приказа, что привело к гибели людей, Сырцова арестовывают и собираются расстрелять, но ночью «выбравшись через окно из хаты, в которой он сидел, захватив коня и четырех закадычных товарищей, ускакал Федя по первому пушистому снегу куда-то через фронт на юг. Говорили, что к батьке Махно».

Тихонов тоже был командиром конной разведки полка, только у белых. В автобиографии 1922 года, которую наверняка читал Гайдар, Николай Семенович числил себя анархистом. Вероятно, оттолкнувшись от рассказов и автобиографии Тихонова, Гайдар и создал образ Феди Сырцова. Кстати сказать, у Тихонова было стихотворение «Махно» (1921), посвященное И.А. Груздеву.

Оно наверняка было известно Гайдару и могло подсказать ему в конце концов отправить Сырцова к Махно.

Тихонов всегда интересовался Востоком. Он много ездил на Кавказ и в Среднюю Азию, а после Второй мировой войны часто бывал в странах Азии и Африки, освободившихся от колониальной зависимости. «Восточная тема» сохранялась в поэзии и прозе Тихонова до конца жизни. Уже в 1920-е годы здесь родились такие шедевры, как рассказы (или повести) «Вамбери», «Халиф» и поэтический цикл «Юрга». Восток был для Тихонова отдушиной и позволял по возможности, до поры до времени, избегать многих требований официальной идеологии социалистического реализма. Но его самыми значительными прозаическими произведениями стали вещи, созданные в конце 1920-х – начале 1930-х годов преимущественно на российском материале.

Из всех прозаических произведений Тихонова вершинным, как по своим художественным достоинствам, так и по уровню политической сатиры, бесспорно, является повесть «Анофелес», написанная в 1929 году. Ее можно рассматривать как своеобразный аналог романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», тем более что между романом и повестью существует несомненная связь.

Критик Н. Матвеев в «Новом мире» в 1931 году, через год после выхода повести, оценил «Анофилеса» чрезвычайно высоко: «Необычная, волнующая, большой художественной ценности повесть, богатая внутренней связью частей. В ней нет незначащих мест. Фантасмагорические явления, пластически развернутые и искусно перемешанные в ней с бытовыми сценами, ничуть не заглушают большого общественного смысла “Анофелеса”. Счастливое и редкое сочетание гофманства как художественного приема с реальнейшей советской тематикой». С этим определением вполне можно согласиться, как и с утверждением критика, что «Н. Тихонов мог бы досказать за Кучина, что строящийся в повести холодильник есть не что иное, как символ замораживания культуры».

Критик также утверждал, что «Анофелес» «дает резкий и прямой ответ об объективной бессмыслице и вредности существования интеллигента–“непротивленца” в нашу эпоху социалистической стройки». Несомненно, этот мотив был главным оправданием перед партийными инстанциями для публикации повести. Но имело ли смысл в качестве мишени для сатиры избирать стариков-интеллигентов, пусть и не принимающих строительство социализма и новый мир в целом, но никак этому строительству не противодействующих и безвредных, как самцы-анофелесы? Нет, истинный замысел Тихонова был иным.

Тихонов сформулировал основной принцип чтения своей повести «Анофелес» словами инженера Поршнева: «Сейчас надо жить, многое понимая и даже больше, догадываться надо, перерождаться надо, а вы так непонятливы». Повесть была для понимающих читателей. 10 июля 1931 года, выступая в прениях по докладу писателя Зелика Яковлевича Штейнмана (1907–1967) в Ленинграде, Тихонов заявил: «Для меня ясно, что я не могу теперь написать ни одного произведения без политики. Без политики произведения не может быть». И «Анофелес», как и другие повести и рассказы сборника «Вечный транзит», при ближайшем рассмотрении оказывается как раз таким «политическим произведением».