Зверь на краю

Кто уходил вперёд, за дожди, в сушь и жар, тот сгорал в считаные дни. Кто отставал, тот навсегда пропадал в ночи. Перекат видел однажды, как один из старых дошёл с ними до переправы, а на другом берегу стал отставать: сперва на полшага, потом на шаг. Вскоре он был далеко позади, в тех рядах, которых из середины потока почти не разглядеть. Никто на него не оглянулся. А если бы кто и обернулся, увидел бы только, как в темноте за спиной шевельнулось что-то, чего мгновение назад там не было. Это были ночные тени. Свет ослеплял их, и из темноты они не выходили, а свою добычу брали там же, во мраке, и до идущих не доносилось ни звука. Если поток был жизнью полосы, то они были жизнью ночи, и всё, что уходило назад, доставалось им. Всё, что было ещё тёплым.

* * *

Над краем земли, там, где в дымке висело солнце, пролегла тонкая тёмная черта. Первыми её увидели те, кто шёл впереди, а через день различали уже все. На тучу она не походила — тучи плывут, а эта держалась на месте. День за днём она поднималась выше и раздавалась вширь, пока не растянулась поперёк всего неба, от края до края; концы её терялись за горизонтом с обеих сторон, и издали она была похожа на холмы, повисшие над миром. Назовём её Небесной Грядой, или короче — Грядой.

С её появлением начиналось время еды. Так было каждый круг: едва над краем земли вставала чёрная черта, все принимались есть вдвое больше обычного. Ползуны выгрызали поросль под корень, идущие обирали всё, что оставалось выше, и не переставали жевать ни на шаг: под Грядой не будет ни поросли, ни воды, и прожить там можно только на том, что накоплено в теле. Щитки на спинах приподнимались один за другим — под ними откладывался запас; шаг становился короче и тяжелее; гул над потоком делался ниже и гуще. Долго Гряда росла впереди, и всё это время наедались впрок.

Наконец её верхний край дошёл до красного диска и закрыл его, и на землю легла тень — широкая, на много дней пути. Поток вошёл в эту тень и двинулся дальше.

Теперь они шли в сумерках. Без солнца земля быстро остыла и затвердела, поросль и вода встречались всё реже. Последнюю воду пили из ямы, по краям которой уже стоял тонкий лёд. В тени было холодно. Стужа шла отовсюду разом, и та сторона тела, что всегда была обращена к солнцу, замёрзла первой. Потом Гряда заслонила собой всё небо и пошёл снег. Он сыпался прямо на идущих — редкий, сухой, беззвучный, — оседал на щитках и щупах, на широких спинах ползунов, и его стряхивали на ходу. Здесь он не таял: солнце сюда не попадало, и холод стоял всегда. Так слой за слоем снег слёживался, превращаясь в лёд.

Вниз тут не смотрели: под ногами было то, чего лучше не видеть. Иней держался рядом с Перекатом, и стоило голове молодого начать клониться к земле, как щуп старого мягко поднимал её.

Но однажды Перекат всё же посмотрел.

Лёд в том месте оказался не мутным, а прозрачным, и под ним, под самой дорогой, были идущие. Такие же, как они: щитки на спине, щупы, опущенные вдоль тела. Все они стояли прямо, и головы у них были подняты вверх. Он видел их глаза. Единственный глаз каждого был открыт и смотрел сквозь лёд — на Гряду и на тех, кто шёл по льду над ними. Под первым слоем был второй, глубже — третий, и дальше, в глубину, их было не счесть. Поток шёл под их недремлющим взором. А по обе стороны от дороги, чуть поодаль, из-под снега поднимались застывшие фигуры тех, кто остановился здесь в прошлый круг и ещё не полностью ушёл под лёд.

Это было единственное место в том мире, где хоть что-то сохранялось. Всё прочее день выжигал, ветер перекраивал, а ночь обгладывала; здесь же лёд держал всё как есть — круг за кругом, слой за слоем. И ночным теням, когда они добирались сюда следом, взять было уже нечего: замёрзшее им не нужно.

Перекат больше не глядел ни под ноги, ни наверх, ни по бокам. Так они и шли дальше в темноте, по чужим следам.

* * *

Под Грядой обычно останавливались самые старые: те, кто прошёл свой круг почти целиком, оставались именно здесь.

И вот однажды Иней остановился. Перекат заметил это не сразу. Он шёл, как шёл, и вдруг у бока стало пусто. Когда он обернулся, Иней стоял в нескольких десятках шагов позади, подняв голову к Гряде, и на глазу у него лежал снег.