Иди ко мне

В отчёте сказано, что мистер Джонс, в состоянии сильного алкогольного опьянения чуть не погиб в результате удушья. Реальность была чуть живописнее.

Эта пьяная, упрямая скотина, преисполнившись ненавистью ко всему, что исходило от Кэтрин, перевернул инвалидную коляску. Дополз до подъемника — непреклонно, на своих двоих, хоть и на руках, взгромоздил свою никчёмную тушу на платформу и нажал «вверх». А поскольку лежало это ужравшееся животное плашмя, подтянув руками не ходячие ноги, шарф — что ж такого могла вытворять с ним та крашеная сука, раз он прямо-таки прикипел к этой тряпке?! – угодил в механизм. Почти тут же сработали предохранители, но этого оказалось достаточным, чтобы заставить мистера Джонса корчиться, пытаясь освободиться, хрипеть, биться в конвульсиях и наконец, утихнуть в пустом доме.

Какими доводами руководствовалась Судьба, вложив в голову миссис Харрис вернуться домой именно сейчас, ночью, не известно. Она догадывалась о планах дочери и отлично понимала, что в случае удачи станет помехой, а в случае провала свидетельницей стыдной, горькой драмы. Но вернулась и не опоздала. Уже по оставленной открытой настежь двери и беспорядку в гостиной можно было судить об исходе разговора. А потом она увидела ноги Джерарда.

— Ты как умудрилась выпутать его из шарфа, мам? — спросила Кэтти. Она изредка вздрагивала, будто от холода.

— С помощью ножниц. Портняжные ножницы, большие такие, помнишь? — Элен замерла, стиснула её руку, насколько хватало сил. — Никогда так больше не делай. Никогда не отключай телефон, слышишь? Я вызвала скорую и не могла отойти от него и… я не знала, что с тобой. Где ты. Никогда больше так не пугай меня…

— Мисс Харрис? Вы ведь мисс Харрис, верно? — медсестра участливо погладила Кэтти по плечу. — Пройдите, пожалуйста, в палату, он пришёл в себя. Только по одному и не долго, хорошо? Пациент не может пока говорить, это пройдёт, это нормально.

Кэт поднялась и поплыла в указанном направлении. Не чувствуя ног, но точно зная, что сейчас сделает. Он взял с неё слово, что она не будет его жалеть. И она не будет.

На узкой больничной койке Джонс выглядел ещё длиннее, чем обычно. Он был мертвецки бледен, вокруг глаз залегли тени, нос заострился. На шее мягкая фиксирующая повязка. Он был похож на покойника едва ли ни больше, чем тогда, на своей кухне. Смерть обожгла ледяным дыханием и отпустила. Снова. Может быть, именно очередной и последний её приход он и прочёл в лице подходящей Харрис, но когда та ударила его, ладошкой по скуле, коротко, без замаха — не издал ни звука.

— А теперь послушай меня, счастливчик, – прошипела Харрис сквозь зубы, нависая над не защищающимся мужчиной гарпией, спятившей Норной, держащей в кулачке дрожащую нить его жизни. — Противно тебе принимать добро от манипуляторши? Проваливай. Или подохни в канаве, никто не заплачет. Но если я узнаю, что моя мать хотя бы ещё раз расстроилась из-за тебя, я тебя так покалечу, что тот водила позавидует. Она тебя, кабана, на своей спине с того света вытащила. У неё пальцы синие и ногти сорваны от того, что наша светлость решил усраться, но не сдаться. Она сидела рядом с тобой, мудила, боялась отойти и плакала, думая о том, что я повесилась в ванной. Я её дочь, но она не отошла от тебя. Ты не способен думать ни о ком, кроме себя. Сделай одолжение, в следующий раз, застрелись. Это надёжнее, чем машина, газ или удавка. Я прослежу за тем, чтобы она никогда не узнала, что ты сдох. Я не должна была привозить тебя в свой дом.

— КЭТРИН ДЖЕЙН ХАРРИС!

Элен стояла на пороге палаты, и прозрачные глаза её были круглыми, как плошки.

Девушка медленно разжала пальцы, сведённые судорогой на плечах инвалида в тонкой зелёной больничной пижаме, выпрямилась. Хотела что-то сказать, но мать налетела — хрупкая, бесстрашная птица — оттолкнула её в сторону. Джонс дёрнулся, пытаясь подняться к ней навстречу. Она обняла, прижала его голову к груди. Так, как Кэтти так и не посмела. Целовала никем не расчёсанные, свалявшиеся волосы и говорила, что он её мальчик. Что она очень любит его и никогда-никогда не оставит. И никуда не отпустит. Он прятался в ней от всего мира и беззвучно плакал.