Танго "Дождь идет"

Первым же выстрелом Кряжев уложил, стоящего в центре бандитской троицы, с ножом в руке, пригнувшегося и растерянного Паука, который, через пару шагов влево, выронил нож, со стоном завалился сторону главаря и затих. Водитель, стреляя на вытянутой руке, в сторону Кряжева, так же решил двинуться к главарю, но в последний момент передумал — и метнулся в правый от себя, темный угол, но ему не хватило доли секунды – пуля Кряжева попала ему в висок.

Главарь, видя, как один за другим, сраженные НКВДшником, падают его подельники, понимая свою уязвимость и безвыходность ситуации, бросается к лестнице, по которой они спускались, стреляя без остановки в сторону Кряжева. Но, едва, он, поднявшись по ступеням, открыл дверь, обозначив себя в проеме, Андрей всадил в него две пули. Пару секунд матерый бандит еще держался за ручку двери, но потом присел, завалился назад, и, замертво скатился вниз.

В наступившей тишине Кряжев осторожно стащил с себя мёртвого бандита, секунд десять прислушивался, а затем негромко спросил у Альки:

— Вы живы?

Через пару минут Кряжев и Алька сидели на полу полуподвала, спиной друг к другу. Над ними, вдоль узких окошек плохо проветриваемого помещения, ещё стелились полосы сизого порохового дыма.

Алька, переводя дыхание и поправляя платье, негромко обратилась к Кряжеву.

— И часто вы… в таких ситуациях?

Кряжев так же вполголоса.

— По-разному… бывает. А вы смелая… и хорошая артистка.

Невероятное спасение отозвалось в Альке неожиданным образом: в её глазах вспыхнули весёлые «чёртики» — смесь азарта и ликования; и чтобы не выдать нахлынувшие чувства, она опустила ресницы и медленно повернулась к своему спасителю НКВДшнику, который, пару минут назад, не дал смерти задуть ее свечу. В груди у нее все пело — и не столько от того, что осталась жить, а что рядом человек, который ее заслонил собой, и, как озарение — с этим человеком ей совсем не хотелось расставаться.

— А вы очень метко стреляете! — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Кряжев, неловко отводя взгляд в сторону, повернулся к Альке:

— Нас… учили.

Столько лет Алька не знала, куда деть всю свою нерастраченную энергию, и теперь, когда она увидела того, кто наполнял её существование смыслом, внутри всё перевернулось. «Нет, — твёрдо подумала она, — теперь я так просто не встану в этом пусть и грязном подвале. Не отступлюсь. Буду бороться — здесь и сейчас!».

— Наверно, вы были отличником? — улыбнулась она.

— Где-то был значок… — покачал головой Кряжев. — С такими актёрскими данными, наверное, все орлы… или там, как мотыльки… на вас…

— Да… — задумчиво протянула Алька. Еще с первого взгляда, в театре, она поняла, что им обоим, уже не разойтись, как двум, идущим, на всех парах, навстречу друг к другу, в пьянящем тумане, пароходам. Она выпрямилась на коленях, и глядя, с улыбкой, Кряжеву прямо в глаза, продолжила — но, где-то на подлете… они… все сгорают, одна труха и остается… — Оставаясь на коленях, она наклоняется к Кряжеву, и кладет руки ему на плечи, — Знаешь кто ты? — ее голос её дрогнул от внезапной откровенности.

Кряжев непонимающе пожал плечами.

— Ты — мужчина моей мечты.

Андрей взял её руки в свои и неловко попытался остановить, будто сам не зная, что делать с этой внезапной правдой. Но Алька, проникновенно глядя на него и улыбаясь, поочерёдно сняла обе его руки вниз. Потом обхватила ладонями его лицо и неожиданно прижалась долгим поцелуем к его губам — не из кокетства, а из отчаянной потребности почувствовать тепло близкого человека.

Кряжев не сразу, но прижал её к себе. Потом, не сговариваясь, они положили головы друг другу на плечо.

Проходит минута, две… Никто из обоих не хочет отрываться первым. Как будто, если они отпустят руки и разомкнут объятия — вмиг разрушится — То, что они оба всю жизнь искали, но не признавались сами себе, наконец нашли, и могут в сию минуту – Это, потерять.

Алька прошептала, словно они были знакомы уже тысячу лет:

— Я тебя напугала?

Кряжев тихо ответил:

— Нет. Но, наверно… это и называется любовью.

Алька счастливо улыбнулась и вновь крепко прижалась к Кряжеву.

Наконец они вышли на вымершую улицу — без единого фонаря, безлюдную. Вдалеке, у перекрёстка, луна, выглянувшая из облака, пролила тусклый свет на приоткрытую дверь телефонной будки с разбитыми стёклами.

Кряжев снял трубку автомата.

— Григорий Лукич? Нет… мы в порядке. Похоже на подпольную типографию… в смежном помещении, подвал, Марьинская, семь. Всё нормально. Три трупа, тот, что с «пауком» на руке, ещё живой. Жду.

Он с облегчением повесил трубку.

— Григорий Лукич? Нет… мы в порядке. Похоже на подпольную типографию… в смежном помещении, подвал, Марьинская, семь. Всё нормально. Три трупа, тот, что с «пауком» на руке, ещё живой. Жду.

Он с облегчением повесил трубку.

Глава третья. Любовь

— А ты говоришь не танцевали, вон как умаялись! — глядя на снимающего трупы бандитов в подвале, с фотовспышкой, штатного фотографа, довольный Григорий Лукич, смачно хлопнув по плечу, поддел своего здоровенного оперативника.

— Да ничего я не говорил, товарищ майор, — снова протянул Корнеев своим тягучим голосом, но теперь уже с улыбкой.

Федин долго жал руку Андрею. Хотел, конечно, приобнять, да так и не решился.

— Спасибо тебе и Пашке, — смутившись, — комиссару Государственной Безопасности третьего ранга! – Федин, по искрящимся от счастья, у Альки и Кряжева, глазам, сразу все понял, и опять, в некотором замешательстве, — даже и подумать не мог, что такая «петрушка» случится — просто камень с души. — И, по-отечески глянув на Андрея и Альку, добавил: — Такая пара — на загляденье! Никогда бы себе не простил!

А затем, воодушевлённо, будто на митинге, но при этом искренне и по-дружески, произнёс:

— Всегда рад помочь — всем, чем смогу. В любое время и по любому вопросу!

Было ясно, что эти слова обращены не только к Крапивину, но в большей степени, к самому Кряжеву.

Тут же, по-суворовски резко, раздался оклик:

— Егорыч!

Появился водитель Григория Лукича — чем-то похожий на своего начальника: тех же лет, с такими же усами, но, в отличие от него, немногословный. С небольшой одышкой, с промасленной тряпкой в руках; однако, обратился бойко, как положено, хотя, несколько озадаченно:

— Я здесь, Григорий Лукич!

Федин, не отрывая взгляда от Альки и Андрея, торжественно и широко улыбаясь.

— Доставь эту молодую пару домой — в лучшем виде!

Наконец, поняв настрой своего начальника, его водитель, в том же духе, не опуская планку, чётко ответил:

— Будет сделано, товарищ майор!

Егорыч знал своё дело. Он аккуратно, словно вёз что-то очень ценное, коротким путём доставил Кряжева и Альку к «бульварному». Но, остановившись у Скатертного переулка, чуть ли не взмолился:

— Простите, товарищ капитан, но боюсь, на обратную дорогу горючки не хватит.

— Спасибо, здесь уже недалеко, — звонко успокоила его Алька с заднего сиденья.

Кряжеву показалось, что она уже задремала у него на плече, но ему было приятно слышать её чистый голос. Он напомнил ему грудной голос матери, когда она в детстве укладывала его спать на тёплой русской печи.

Укрыв лоскутным одеялом и прижав к себе на толстой медвежьей шкуре, мама рассказывала одну и ту же сказку про Котика‑братика, Петушка и Лису: «Несёт меня лиса в тёмные леса, за крутые горы!»

Слушая её певучий голос, он надеялся, что в конце Котик‑братик всё-таки догонит Лису и спасёт Петушка. Но конец сказки всегда был печальным.

Всякий раз, проваливаясь в сон, он представлял себя вместо Котика‑братика — того, кто изо всех сил пытается догнать хитрую Лису, эту самую смерть‑косу, и отнять у неё не Петушка‑гребешка, а свою младшую сестрёнку, которая звала его «Лейка», не умея ещё выговорить «Андрейка». Она умерла от тифа в четыре года.

Сейчас, слушая голос Альки, Кряжев вдруг почувствовал, как внутри что-то сжалось — будто тот самый детский страх, давно упрятанный в дальний угол, снова подступил к горлу. Ему стало страшно не за себя, а за неё — за эту звонкость, за лёгкость, за то, как она ничего не боится, потому что ещё не знает, как быстро всё может оборваться.

В памяти всплыло не столько лицо сестры, сколько её смех — короткий, как вспышка, и тут же погасший. И запах больницы, который тогда он не понимал, а теперь узнавал мгновенно: запах беды, запах необратимости.

«Только бы ей не пришлось так же», — подумал он и крепче прижал Альку к себе, будто этим простым движением можно было удержать время.

Водитель, уже повеселев, добавил:

— Там я бандитский бензин солью из автобуса — у них бак почти под завязку.

Погружённые каждый в свои мысли, но счастливые, Кряжев и Алька шли по ещё оживлённым московским улицам, держась за руки и не говоря ни слова. К редким прохожим неожиданно добавился бурный поток зрителей, вывалившихся из дверей кинотеатра «Художественный» после последнего сеанса.

Над входом горела афиша — яркая, почти вызывающая на фоне сгустившейся темноты. На ней Александр Невский вздымал коня на дыбы, и его меч, словно вспышка, отсекал рог на ведёрном шлеме крестоносца. В этом резком свете последние зрители казались кнехтами, в панике разбегающимися во все стороны после проигранной битвы.

Через несколько минут Алька и Андрей свернули на тихую улочку и подошли к подъезду. Тот будто врос в землю от многолетних наслоений грунта и асфальта. Его аккуратно обнесли полукольцом невысокой «плотины» из того же асфальта — чтобы в подъезд не затекала дождевая вода.

Кряжев неожиданно понял, что они уже пришли.

— Вы сказали, что совсем недалеко, — попытался он произнести фразу нейтрально, но вышло не очень убедительно.

Алька, всё понимая, улыбнулась и сделала полукруг вокруг себя:

— Когда я волнуюсь, могу немного и приврать. Вот мой подъезд.

Здесь Алька слегка лукавила: волнение, конечно, было, но совсем другое — то, о котором она давно грезила в своих снах, а проснувшись, хотела плакать, как маленькая девочка. Близких подруг у неё не было. Не было и мамы, с которой можно было бы по вечерам помечтать и посекретничать. А с ним ей было ясно и легко. С ним она впервые интуитивно почувствовала свою женскую природу, её предназначение — тот самый таинственный, манящий и притягательный смысл.

Кряжев протянул Альке руку и с трудом выдавил:

— До свидания.

— Нет‑нет, я тебя никуда не пущу! — Алька, улыбаясь, шагнула навстречу и вдруг решительно схватила его за обе руки. — Нет!

Кряжев тоже попытался улыбнуться:

— Со мной ничего не случится.

— Всё, на сегодня достаточно приключений! Зайдём, выпьем чаю. Я познакомлю тебя с папой. Поспишь у нас в гостиной, а утром я тебя отпущу.

Алька и Кряжев вошли в подъезд, с узорным полом, мраморными, в паутинках трещинок, ступенями, и поднялись на второй этаж.

Алька позвонила в высокую двустворчатую дверь с латунной табличкой: «Профессор Горский Д.С.»

Дверь открыл сам Горский, отец Альки, — невысокий мужчина шестидесяти четырёх лет, с небольшими усами и «чеховской бородкой». В нём чувствовались и суховатость, и тонкое чувство юмора. Поверх светлой рубашки в полоску и брюк на нём был кухонный фартук.

Увидев в проёме Альку, Горский с лёгкой иронией бросил:

— Наверное, целый спектакль отыграла! У меня там подгорит! — и скорым шагом ушёл на кухню. Оттуда донёсся его голос: — Это, наверно, была любовная драма!

Алька, скидывая туфли в прихожей, горько усмехнулась:

— Папа, это был вестерн! — но Горский её уже не слышал.

Кряжев вдруг с пронзительной ясностью, до звона в ушах, понял, что попал в совершенно иной мир. На стенах квартиры теснились книги, дипломы, фотографии Горского с коллегами‑учёными — на конференциях, в лабораториях. Он удивлённо глянул на Альку:

— Ваш отец — учёный?

— Да, — громко ответила она, — мой папа всё пытается расщепить какие‑то молекулы!

Тут из кухни появился Горский с полотенцем в руках и с наигранной строгостью поправил:

— Не молекулы, а атомы! Сколько раз тебе говорить!

Он перевёл удивлённый взгляд с дочери на Кряжева:

— И потом… в Москве, наверно, снег пошёл?

Алька, вешая на плечики пиджак Кряжева, недоумённо пожала плечами:

— С чего бы это?

— Чтобы ты, в кои‑то веки, появилась в доме с молодым человеком! Да ещё в таком настроении!

— Папа! — с нарочитой строгостью оборвала его Алька.

Горский, вытирая руки полотенцем, лукаво прищурился:

— У тебя всё написано на лице.

— А у тебя всё написано в расчётах, а эти молекулы почему‑то не расщепляются!

— А‑то‑мы! — махнул он рукой. — Всё бесполезно! — и отложил полотенце.

Алька вдруг, как в детстве, бросилась к отцу и крепко прижалась к нему.

— Просто… одному человеку нужно переночевать до утра, — она поцеловала отца в щёку. — Папочка, он спас меня… от уличных хулиганов.

Кряжев неловко переминался с ноги на ногу:

— Это ещё вопрос, кто кого спас.

Горский крепко обнял дочь:

— Моя Алька себя в обиду никому не даст — это я знаю точно!

Никогда прежде Кряжев практически не терял самоконтроля, но сейчас он, словно во сне или на сеансе увлекательного кино, даже не заметил, как оказался за одним столом с Алькой и Горским в гостиной. Перед ним уже стоял разрезанный пирог, чай в стаканах с подстаканниками.

Голос Альки вернул его к реальности:

— Готовить — это любимое увлечение моего папы, — она нарезала кусок пирога и подала Кряжеву. — Ну, когда он не на работе в своём институте.

Горский протянул Андрею чашку:

— Я по большей части теоретик… в области изучения ядра. В последнее время в нашем физическом институте по ряду причин почти прекращены практические работы по ядерной физике. Но на своей кухне я — как Курчатов в своей лаборатории в Ленинграде! Бывает, что и на кухне происходят не менее интересные процессы!

Алька сморщила носик:

— И раз в три дня там, — она кивнула в сторону кухни, — что‑нибудь сгорает!

— В науке неудачный опыт — это как вдох или выдох, — Горский потряс пальцем. — Нельзя ведь только вдыхать или выдыхать! Даже у самых великих людей обязательно было своё хобби. Кстати, Леонардо да Винчи был превосходным кулинаром. Вот!

Алька иронично хмыкнула:

— Папа — кулинар… Да, папа вообще готов не выходить из своего института. Просто дома без своей работы он как рыба на берегу — вот и нашёл себе занятие.

— Как сказал Гёте, — Горский произнёс по‑немецки: «Geben Sie dem Menschen das Ziel, für das man zu leben braucht…» («Дайте человеку цель, ради которой стоит жить…»).

Но не успел он закончить цитату, как Кряжев неожиданно, продолжил ее на немецком:

— «…und er kann in einer beliebigen Situation überleben». (»…и он сможет выжить в любой ситуации!»)

Горский удивлённо приподнял брови:

— Вы владеете немецким?

— Не совсем. Просто немецкий язык — моя специализация.

Внезапно Горский резко сменил тему, переводя взгляд с Кряжева на Альку и обратно:

— Вот так оказия… Алька, ты ведь нас так и не познакомила.

Вопрос застал Альку врасплох.

— А… мы…

Повисла неловкая пауза. Неожиданно Кряжев встал и протянул руку Горскому:

— Андрей.

Горский тоже поднялся, неловко протянул руку:

— Горский… Дмитрий Сергеевич. — Он глянул на Альку и растерянно развёл руками. — Моя дочь, Алька…

Алька встала, едва сдерживая улыбку, и через стол протянула руку Кряжеву:

— Алька.

Кряжев ответил на рукопожатие. Они замерли чуть дольше, чем требовалось, глядя друг на друга так, будто заново узнавали один другого, почти не скрывая восторга и удивления от происходящего.

Горский, наблюдая за ними, медленно опустился на свой стул.

Через полчаса Кряжев лежал на диване в тёмной гостиной Горских — в рубашке и брюках, заложив одну руку под голову, с открытыми глазами. Он с трудом «переваривал» события прошедшего дня, а особенно — этого вечера, который ещё не закончился.

В комнате мелькнула неяркая полоска света, затем послышались лёгкие шаги. Это была Алька в сорочке. Она бесшумно, словно кошка, присела на диван рядом с Кряжевым и, склонив голову, посмотрела ему в глаза. Потом обеими руками взяла его ладонь, прижала к своему лицу, закрыла глаза и, улыбаясь, несколько раз поцеловала её. Затем встала, мягко потянула его за руку и, не переставая улыбаться, повела за собой в свою спальню.

В спальне было темнее, чем в гостиной, но не совсем черно. Лунный свет ложился на подоконник, выхватывал край кровати, фарфоровую балерину на тумбочке — Алька так и не сняла её, и теперь фигурка казалась маленьким молчаливым свидетелем.

Алька остановилась у кровати, повернулась к Андрею и поцеловала его — долго, без спешки, будто этим поцелуем хотела сказать всё, чего не успела произнести за всё время, пока они были рядом.

— Я так долго тебя ждала… А знаешь, почему я согласилась пойти в ресторан?

— Не знаю.

Алька отстранилась, заглянула ему в лицо, потом снова прижалась к его груди.

— Просто захотелось быть рядом с тобой. И пела я… для тебя.

Она медленно опустила лямки сорочки, и ткань, мягко струясь, скользнула вниз, обнажая плечи. Взяв Кряжева за руки, Алька села на кровать и потянула его к себе.

Глава четвертая. Суровая необходимость

Утром Кряжев закрутил кран с водой в санузле Горских, вытер полотенцем лицо и руки, вышел из ванной и осторожно направился к прихожей. Но из приоткрытой двери кухни его негромко окликнул профессор Горский:

— Уже спешите на работу?

Кряжев так же тихо ответил:

— В общем-то… у меня сегодня отгул.

— Тогда вас ждёт не только волшебная овсянка, но и красавица глазунья со шкварками! — обезоруживающе улыбнулся Горский. — Прошу!

В этих стенах всё было для Кряжева так ново и так поразительно интересно, что он и подумать не мог, чтобы отказать этому необычному человеку, чьё радушие словно обволакивало.

Кряжев прошёл в просторную кухню, залитую чистым, бодрым утренним светом из высокого окна. Ему показалось, будто он попал не на кухню, а в особую лабораторию: вместо колб — сковородки, вместо реактивов — специи и масла, расставленные по полкам с педантичной точностью. На стене висели схемы, исчерченные стрелками. На столешнице стояли аналитические весы с делениями до сотых долей грамма, а рядом — стеклянные банки с этикетками: на них аккуратным почерком были выведены не названия круп, а формулы и пропорции.