Танго "Дождь идет"

— Сказал – только спеть.

— Корнеев, вот… ты всегда в последний момент срываешь мне операции!

Корнеев, зная вспыльчивый, но отходчивый, темперамент своего начальника, скорее успокаивающе, прогудел.

— Ну, товарищ майор – я-то здесь причем?!

— Ладно, иди, — выдохнул Федин упавшим голосом, — Все… операция отменяется.

После напряженной, липкой паузы, Кряжев, невозмутимо открывает дверь, и выходит из машины.

— Я прогуляюсь.

Григорий Лукич, почти безнадежно.

— Далеко?

— Нет. Есть одна мысль. Я скоро.

Кряжев, дворами, из знакомого ему переулка, выходит на оживленную улицу— «Где-то здесь, недалеко, направо» — повернув за угол здания, он глянул наверх — «Да, тот же кованный, с узорами, балкончик на втором этаже».

Здесь, на втором этаже, два года назад, в предоставленной государством квартире, в рамках оборонного сотрудничества в танкостроительной области, две недели жил специалист из Германии. Неожиданно, стало известно, что он, нелегально, проявляет интерес к группе советских ученых, под руководством академика Иоффе, которые занимались теоретическими изысканиями мало правдоподобной чудо‑бомбы огромной разрушительной силы.

Тогда, Кряжеву, обряженному в бородатого дворника, в качестве «топтуна», неделю пришлось мести улицу под окнами иностранного инженера. Однако, сразу, после подписания Мирного договора между СССР и Германией о ненападении, во избежание, недоверия и провокационных действий, с нашей стороны, наблюдение, пришлось снять.

Напротив, через дорогу, вывеска: Городской театр «Новая Колхида».

Кряжев заходит в театр и в вестибюле предъявляет удостоверение сонному пожилому вахтеру.

— Где у вас кабинет директора?

Вахтер, как по старинке, встрепенувшись, и приподняв мятую форменную фуражечку, почтительно, указывает рукой.

— По лестнице вверх и там налево.

Кряжев поднимается по лестнице на второй этаж. Ступени отзываются глухим, одиноким звуком, будто в пустом здании кто-то отсчитывает шаги.

Он идёт к кабинету директора, неожиданно, до него доносится возмущённый женский голос, резкий, как удар хлыста. Затем настежь распахивается дверь с табличкой «Директор театра», и из кабинета, как фурия, появляется раскрасневшаяся молодая девушка, приятной наружности, двадцати пяти лет от роду, Алька — гибкая, хрупкая, изящная, эксцентричная, с правильными чертами лица, отчасти избалованная вниманием мужчин и потому знающая себе цену.

Через несколько шагов она резко останавливается, поправляет платье на груди, пунктирно проводит пальчиками по подобранным внутрь русым локонам до плеч, с рыжим отливом, поворачивая из стороны в сторону изящную высокую шейку на прямой, горделивой спинке, не жалея при этом эпитетов тому, кто остался в кабинете.

— Вот, мразь! Козёл облезлый, чуть платье не порвал!

Она встречается лицом к лицу с Кряжевым. Кряжев смотрит на неё спокойно, без любопытства, будто фиксирует деталь в протоколе.

— Вы актриса?

— Ещё вчера я мечтала быть актрисой, а сегодня — да пропади оно всё пропадом! — с вызовом бросает она. — А вы, наверное, главный режиссёр… этого дома терпимости?!

— Нет, я не из театра, но у меня к вам есть предложение, — он снова предъявляет удостоверение, и в тишине коридора этот жест звучит громче слов.

Из-за двери кабинета, придерживая рукой низ живота, с воплем «Вот, стерва!» появляется немолодой лысый, под шестьдесят, директор, но, увидев чекиста с «корочкой», меняется в лице, и в следующую секунду скрывается за дверью, тихо притворив её за собой.

Кряжев кивает на дверь директора.

— Может…?

— Да ладно — я ему хорошо врезала! — в голосе Альки ещё звенит ярость, но в глазах уже мелькает тень тревоги: она вдруг осознаёт, с кем только что заговорила.

Через двадцать минут, Кряжев, с Алькой под ручку, вразвалочку, шаркающей походкой, по мозаичному паркету, в вестибюле дорогого ресторана, подходит к дородному метрдотелю в черном костюме-тройке, и, смерив его взглядом, лениво ворочает языком.

— У нас бронь на девятый столик.

Метрдотель, глянув на обоих, через паузу, услужливо.

— Прошу за мной.

В зале свободно почти половина столиков; воздух был густой и тёплый, пропитанный пряным духом жареного мяса, сладковатым оттенком ванили и еле уловимым ароматом дорогого табака — казалось, сам воздух здесь стоил денег. Тяжёлые бархатные портьеры не просто отделяли зал от мира — они гасили любой уличный шум, и от этого разговоры за столиками звучали как заговорщицкие шёпоты.

Кряжев и Алька присели за столиком у стены, рядом со сценой. На белой скатерти, на видном месте, портсигар с вензелем. Через пару минут не молодая официантка, в белом переднике и чепце, с накрашенными бантиком губками, уже явно проинструктированная, без лишних слов, услужливо, расставила у них на столике: водку в графине, вино и закуски. Вечер только начинался. На сцене, в виде «ракушки», обрамленной горящими, не по всему периметру, лампочками, в ожидании заказов, как скучающие белые статуи, полукругом, сидели с инструментами в руках музыканты, изредка перекидываясь короткими фразами, в которых слышалась привычная усталость людей, знающих, что вечер будет долгим, и только баянист, заполняя паузу, качаясь в такт, выводил мехами, «Дунайские волны».

Официантка, та самая, с бантиком на губах, подошла бесшумно, словно её подошвы были обиты бархатом. Она не спрашивала, чего желают гости: видимо, инструкция была чёткой и не оставляла места для вопросов. Молча подлила вино в бокалы, поправила салфетку, и снова исчезла, растворившись в полумраке между столиками, как тень, которая знает своё место.

Алька, так и не смогла сама себе ответить — зачем она согласилась на этот поход в ресторан? Казалось бы, ее авантюрное участие, со встречей с неизвестным бандитом, должно было посеять в ней тревожные ощущения. Но нет, напротив, с каждой минутой ее все больше и больше охватывал водоворот какого-то неуловимого праздника, как когда-то в детстве, под Рождество. Тогда, в темной, закрытой комнате, поздно вечером, она со своими сверстниками, в маскарадных костюмах, при двух свечах, в полной тишине вызывала дух Пушкина, свечи тогда погасли три раза.

Она неплохо играла на фортепиано; перед родителями и гостями на праздниках пела тихим грудным голосом. Одно время училась рисовать и даже лепить, но по-настоящему ее ничего не увлекло. Возможно, поэтому она интуитивно испытывала уважение к тем, кто нашел себя в профессии, и сразу, к таким людям, проникалась симпатией. И то, что НКВДшник вел себя с ней официально, и в какой-то мере холодно, совершенно не говорило о том, что, она не интересна и непривлекательна. Она прекрасно понимала — он хотел хорошо сделать свою работу и довести ее до конца: как одержимый, геолог, по косвенным признакам, ищет свою руду или как скульптор не отвлекается от начатого, пока не отсечет все лишнее от камня. Видимо, есть какие-то незримые нити: жест, взгляд, интонация, что-то близкое, но в тоже время новое – и ты на одной волне, с едва знакомым тебе человеком. Ей было, легко и спокойно, с этим простым, на первый взгляд, и немногословный чекистом, неожиданно, для нее, так удачно вошедшим в роль уголовника.

Кряжев, вальяжно откинувшись на стуле, сидел сложив руки на груди, как положено авторитетному бандюгану, и слушал Альку в пол-уха.

— А где сейчас настоящий бандит Фрукт? — с бокалом в руке Алька негромко к Кряжеву, — вдруг, он сейчас заявится… — улыбнувшись одними глазами, — и нас тут застрелит?

— Не заявится, кутузке он. Его еще утром сняли с поезда в Одинцове.

— А тот бандит, что должен подойти, наверно, сейчас сидит в зале и наблюдает за нами?

— Возможно.

Алька, наклонившись к Кряжеву, в полголоса, отчасти, с вызовом.

— И не думайте, что я всегда вот – так, запросто, соглашаюсь на всякие там… авантюры! Просто, настроилась на просмотр в театре… готовилась, а там… но, на ближних столах этого бандита – точно нет. Вот эти, — кивает на «кругленького», крупного полного мужчину, с коротким ежиком волос и солидным «загривком» на толстой шее, и, на важного военного в звании майора, – точно не похожи на бандитов. Этот военный, с красавицей блондинкой, и тот «боров» с молоденькой, наверное, заведующий какой-нибудь… базой, такие… самодовольные. А рядом с ними сидят куклы, с потухшими глазами. В стране нет частной собственности, а за столами сидят собственники, для них женщины – это вещи, которыми они владеют. Их спутницы… мечтали о любви, а стали вещью. Вот так! И я должна играть… вашу вещь.

Кряжев наклоняется к Альке, вполголоса.

— Вы обещали спеть.

Алька, несколько манерно.

— Но только учтите – эту песню я спою не для вас, а для мужчины моей мечты, возможно, что он так и останется… мечтой.

— Для кого угодно, только спойте.

Алька умолкает, бросает на Кряжева недовольный взгляд, грациозно встает и поднимается к музыкантам на сцену, что-то им говорит, и затем исполняет популярное в СССР танго 30-40х годов «Дождь идет»: не громко, грудным голосом, почти речитативом.

Аккордеон и оркестр п/у Анри де Принса, Франция, солист – Ролан; 1936 г.

Музыка Г. Химмеля,

слова Б. Дубровина

«Дождь идет»

Дождь стучит по крыше,

Я его не слышу,

Я его не вижу, я все жду тебя.

Снова днем и ночью

Дождь стучит все громче,

Но ты придешь в этот дождь,

Скажешь мне любя:

Припев:

Мне так легко с тобой,

И сердце так бьется,

И снова в нем солнце, как весной!

Пусть была разлука -

Мы нашли друг друга,

Мы оба верим в любовь,

Счастье будет вновь!…

После исполнения песни в зале ей аплодируют. Алька возвращается к столику.

Кряжев, разводя руками.

— Вы прямо как…

— Певица Вера Красовицкая?

Кряжев, не уверенно.

— Да, наверное…

После исполнения песни, Алька, с чуть порозовевшими щечками, вся так и светилась, от нахлынувшего на нее, неизвестно откуда, взявшегося желания, обнять весь мир — словно, только, что на сцене, она призналась в чем-то очень личном.

— Вы должны поцеловать мне руку.

— Простите, виноват… я… — не ловко, целует ей руку.

Кряжев встает и пододвигает ей стул, на который Алька, садится, с грацией придворной дамы.

— Нет – это я дома… все ее пластики выучила. А так – у моего папы был когда-то один знакомый… концертмейстер, и я брала у него уроки. Алька, осторожно, покрутив по сторонам головой, и почувствовав себя увереннее, чем прежде, прервала появившуюся, вдруг, паузу, — Хочу… задать вопрос, — подняв свой бокал и, прищурив один глаз, глядя на НКВДшника сквозь рубиновое вино, как в прицел револьвера, со строго-очаровательным видом, — А был случай, на вашей опасной службе, — неожиданно, стушевавшись, и выйдя на секунду, из роли, она, вновь, взяла себя в руки, — когда, попав в безвыходную ситуацию, вдруг, каким-то чудом, Вы, смогли из нее выбраться?

Этот вопрос, едва не застал Кряжева, врасплох, но под прицелом обворожительных глаз, он, каким-то чудом, сумел справится, почти, не подав вида.

— Нет, про себя не скажу, да во общем… и рассказывать-то нечего. – Алька, нахмурив брови, с трудом сдерживая улыбку не отводила взгляд от, все же, попавшего под ее чары НКВДшника, — Кряжев, поведя плечами, окинул взглядом зал, вновь, откинувшись на стуле, с каменным выражением на лице, сложив руки на груди, и еле шевеля губами, продолжил, — Брали банду на явочной квартире. Ихнего главаря взяли сразу, без шума, а вот вся его банда, как испарилась — решили обследовать близлежащий частные дома. Один наш сотрудник, одетый по гражданке, решил заглянуть в баньку рядом с соседним домом, а там, в тесной парилке, вся банда на полках лежит, в чем мать родила. За ним сразу дверь прикрыли и к нему – «Ты кто такой?», а он не растерялся и отвечает – «Пахан сказал: „Плеснуть воды на камни!“», тут же, подходит к чану с водой – и не ковш выливает, как обычно, а перевернул на камни целый чан. Ну… все, конечно, выскочили во двор, как угорелые – их тут же и повязали.

— Получается, – Алька, то глядя на свой бокал в руке, то на НКВДшника, растягивая слова, с долей сомнения, но все же выдает свое резюме, — что… он, неожиданно… их ошеломил и поставил в тупик…

— Получается так.

— И… в баню зашли… конечно, не Вы?

— Я же говорю – наш сотрудник решил…

Кряжев, еще издалека, заметил подозрительного мужчину, с колючим взглядом, сверкнувшего, у выхода, золотыми фиксами, в светлых широких брюках и темном пиджаке, чуть сдвинутым за плечи. Он шел в их сторону.

Андрей сразу подал Альке условный знак – взял, на пару секунд, со столика винную бутылку, бросил взгляд на ее этикетку и тут же поставил на место.

Проходя мимо, гражданин с золотыми зубами, неожиданно, остановился и оперся ладонью на их столик. На тыльной стороне ладони у него была набита наколка в виде паука.

— Гражданин закурить не найдется?

По едва скрываемому, сдавленному рычанию в голосе, было понятно, что эта фраза не частая гостья в его лексиконе.

Кряжев, в той же манере, развязно.

— Я не курю, но хорошего человека могу угостить, — подает Пауку из портсигара папиросу.

Паук, смерив тяжелым взглядом Кряжева и Альку.

— Благодарю.

Сминает папиросу в «козью ножку». Затем, неторопливо, идет к своему столику, недалеко от выхода, расплачивается и выходит из ресторана.

Тихий вечер накрыл, уставший от летней жары, город. Глубокие сумерки затушевали клубами черной, непроглядной краски: и зеленые бульвары, с изогнутыми волнами скамеек, на притихших дорожках, и стрелки храмовых колоколен, между угловатыми плечами уснувших зданий-великанов, и целые кварталы, как уходящие ввысь, очертания мистических скал, с прилепленными на них, как гнездами, гигантских ласточек, причудливыми балконами, и, окутанные многовековыми тайнами, тесные московские дворики, со старинными палатами.

Но, самая тягучая темень стеклась в небольшие переулки, туда, где между высокими фасадами домов, еще не было видно звезд. Вот, по такому переулку шли Кряжев и Алька, под ручку, молча, не торопливо, даже нарочито медленно, так, будто ни он, ни она не хотели дойти до той, конечной точки, где необходимо будет подобрать дежурные слова прощания и разойтись, возможно, навсегда.

В какое-то мгновение, прямо над ними, неожиданно, вспыхнула яркая звездочка, они одновременно посмотрели друг на друга, как бы спрашивая:

— «Ты видел?»

— «А ты видела?»

И тут же, где-то с верхних этажей, как по волшебству, из патефона, прямо к небу, со звездочкой, едва прикрытому, полупрозрачным облаком, как подвенечной фатой, поплыл нежный голос Веры Красовицкой.

Все стало вокруг голубым и зеленым,

В ручьях забурлила, запела вода.

Вся жизнь потекла по весенним законам

Теперь от любви не уйти никуда…

Как школьники, смущенно наклонив головы, они также продолжали идти, но только уже не двусмысленно прижавшись плечами друг к другу.

На улице почти некого. Тишину нарушил только один заблудившийся автобус, вынырнув откуда-то из подворотни, кряхтя, прокатил мимо, но тут же, где-то впереди и затих. Казалось бы, весь квартал, ради них обоих, укрывшись сумерками, как одеялом, неожиданно, провалился в глубокий сон. В густой темени переулка ничего не видно, и только между чернильными пятнами фасадов высоких домов, в свисающих снежных гроздьях еще не облетевшего пуха, проявлялись очертания застывших, как в зимней сказке, тополей. Андрей и Алька шли почти наощупь, но, когда в шаге от них на тротуаре забелела скрученная газета, ни слова не говоря, едва глянув друг на друга, схватившись за руки, они оба, со смехом, перепрыгнули через нее. Они так и продолжали идти, держась за руки, чуть покачивая ими, в такт затихающей песне из патефона.

Кряжеву, неожиданно, пришло осознание того, что он никогда еще себя так не чувствовал – «Какая-то странная, ни на что непохожая… необычная легкость» – ничего подобного с ним еще не случалось «Наверно, похожие ощущения испытывают птицы, что парят высоко в небе – такие… красивые сравнения мне еще в голову не приходили…».

Все последние годы он будто один, на плоту, дрейфовал в штурмующем море и вот… наконец, сошел на берег: на пустынный, с пальмами, диковинными фруктами и райскими птицами, желтый, песчаный остров…

Кряжев кинул взгляд на изящный и пленительный предмет своей резкой перемены, с легкой и упругой походкой – «Нет, на островитянку она точно не похожа».

Вот они проходят мимо обогнавшего их автобуса. Неожиданно из темноты — от борта машины слева и от глухой стены справа — выныривают две чёрные тени. Двое мужчин. Один бесшумно прижимает пистолет к боку Кряжева, другой подносит лезвие к боку Альки.

Седой, невысокий главарь лет пятидесяти, в сером костюме‑тройке и кепке, надвинутой на самые глаза, вдавливает дуло нагана в бок Кряжева и шепчет зло, обжигая ухо гнилым дыханием:

— Живо в автобус!

Кряжев мельком ловит холодный отблеск лезвия у бока Альки — и, не делая резких движений, подчиняется.

Автобус катился по вечерней Москве, покачиваясь на ухабах. В тусклом свете плафона лица бандитов казались высеченными из тёмного камня — безжизненные и застывшие как маски.

Кряжев сидел рядом с главарем в центре салона, Алька — на задних сиденьях, вплотную к Пауку. За рулём, перекатывая в зубах папиросу, ухмылялся рыхлый водитель; из‑под-пиджака выбился воротник рубашки — эта небрежность выглядела нарочитой, почти вызывающей.

Кряжев старался дышать ровно, хотя сердце колотилось, где‑то у самого горла. Он скосил глаза на боковое стекло и в его отражении на миг увидел Альку. Она сидела прямая, будто натянутая струна; лишь побелевшие пальцы, намертво вцепившиеся в край лавки, выдавали страх. Паук не убирал нож — он лениво покачивал лезвием, словно это была не угроза, а игрушка, которую он крутит в пальцах от скуки.

За окном мелькали редкие фонари. Их свет на секунду выхватывал из темноты фасады домов, а потом снова бросал всё в густую тень. Автобус подбросило на выбоине, и Кряжев краем глаза снова заметил в отражении Альку — она заметно вздрогнула, но тут же выпрямилась, будто стыдясь выдать страх.

«Так вляпаться… Простейшая ситуация — впереди остановился автобус… Как я мог не прочувствовать и подставить её… Такую необычную… И такую неземную?! Со мной сегодня что-то не так… А что не так? Я влюблён?» — Кряжев в ситуации, грозящей гибелью, невольно улыбнулся одними глазами. «Вот, как, оказывается, это ощущается. Потому и контроль потерял, не заметил, расслабился. Ясно. Со мной‑то понятно — это мой выбор. Её‑то за что?! Но, с другой стороны, ведь почему‑то мы ещё живы. Не допрос на ходу, не показательная расправа… Тогда что? Думай, думай… Они хотят что‑то узнать. Что? Да, вероятно, ищут того, кто их „сливает“. Стукача. Им нужно имя. Флюс. Они хотят знать про Флюса… А это уже проблема».

Кряжев чуть качнул головой, выстраивая в уме «легенду» — короткую, правдоподобную, с зазорами, которые можно будет тянуть, растягивать, выгадывая секунды. «Нужно растянуть „удовольствие“. Может, появится шанс. Я — ладно. А её при любом раскладе нужно спасти».

Он чувствовал, что они движутся куда‑то на окраину, в сторону Марьино, в глухой район, где крики не услышат, а следы заметёт первым же снегом.

Через полчаса автобус свернул в арку и замер у двери безлюдного двора. Водитель выскочил, отпер её ключом — и тут же метнулся куда‑то в сторону, будто его подстегнули.

Первыми вошли Кряжев с главарем, следом — Алька с Пауком. Все четверо спустились, по примыкавшим к стене ступеням, в просторное полуподвальное помещение с небольшими длинными окошками на уровне тротуара.

Вдоль стен виднелись очертания поломанной мебели, какие‑то металлические конструкции и бумажные рулоны. В плохо проветренном помещении Кряжев сразу почувствовал еле уловимый знакомый запах специфической краски. Такой запах, когда‑то исходил от фальшивомонетчика Винчи, которого он однажды доставлял в следственный изолятор: МУРовцы взяли его «тёпленьким», прямо за работой.

В помещении висела одна, тусклая, низко подвешенная лампочка, освещавшая свободное пространство по большей части в его центре. Все четверо подошли к свету.

Главарь направил наган на Кряжева и медленно, с ехидной улыбкой, взвёл курок.

— Ну что, легавые, споёте нам дуэтом?

Андрей смотрел в чёрное дуло нагана, будто в бездну. Но что‑то подсказывало: «Сейчас не выстрелит — давно бы уже это сделал. Держаться легенды: я гражданский, с улицы, похожий на Фрукта, просто заставили. Странно всё это… Они чего‑то ждут».

В этот момент Алька неожиданно разразилась истеричным визгом и рванулась к Кряжеву. Голос её звучал плоско, не по‑своему, пропитанный ненавистью:

— Это всё он — падла легавая! Фрукту все зубы выбил и меня чуть не задушил! Вот! — она свободной рукой отодвинула край платья над ключицей, где виднелись две царапины, оставленные директором театра. Прекрасная в своём гневе, сверкающая глазами, как загнанная пантера, Алька пыталась дотянуться до лица Кряжева ногтями.

В тот же миг на верхних ступенях лестницы снова мелькнул водитель. Он выглядел довольным, почти ликующим — будто не в подвал к бандитам спускался, а на праздник спешил.

— Это Флюс! Прокололся, «стукачок»! — выкрикнул он главарю и весело проскакал по ступеням, будто отбивал чечётку: каблуки звонко щёлкали по бетону, ритм получался рваный, нервный. На последнем такте он спрыгнул вниз, приземлившись рядом с паханом, и слегка покачнулся от собственной прыти, но тут же выпрямился, расплывшись в широкой улыбке.

Алька, тяжело дыша, на секунду умолкла. Не сводя глаз с Кряжева, она едва заметно повела плечом — будто нелепый танец водителя на секунду сбил её с накатанной роли.

И вдруг она выхватила свободной рукой наган из‑за пояса Паука и с яростью наставила его на Кряжева:

— Я тебя сейчас… сама замочу!

«План меняется… Нужен новый…» — в этой резко изменившейся ситуации Андрею ничего не пришло в голову, кроме как медленно поднять руки вверх.

Паук с ножом в руке ошеломлённо смотрел на главаря.

Довольный известием, главарь хитро ухмыльнулся. После короткого раздумья он великодушно кивнул, разрешая Альке действовать.

Бандиты, не опуская оружия, отошли, взяв Кряжева и Альку на мушку.

Алька сделала пару шагов в сторону, по‑прежнему держа Кряжева под прицелом.

Теперь под лампочкой выстроился зловещий треугольник: в центре — Кряжев, сбоку — Алька с пистолетом, напротив — бандиты, спиной к окнам.

Андрей без труда прочёл примитивную логику главаря: «Стукача нашли. Пусть теперь новая „краля“ Фрукта оторвётся на легавом. А нужные детали она и так всё равно „споёт“ им после „базара“ с пристрастием».

Кряжев тут же включился в эту смертельную импровизацию. Притворяясь испуганным, он попятился к единственной лампочке, будто искал в её свете хоть какую‑то опору.

И в этот миг Алька открыла огонь по бандитам.

Она успевает сделать, пару выстрелов, но промахивается.

С первым выстрелом, Кряжев, рукавом пиджака, разбивает лампочку, и, в прыжке валит Альку на пол. Падая, Алька видит, как над ней из-за спины пролетает чья-то рука с ножом. Это в полутьме, на стуле сидел еще один толстый бандит, его Алька не заметила, но его еще со ступенек «срисовал» Кряжев.

Упав с Алькой на пол, Кряжев, перехватывает ее кисть с наганом своею рукой, и, не снимая своего пальца, с пальца Альки на курке, тут же стреляет прямо в лоб толстому бандиту с ножом в руке. Главарь и водитель автобуса открывают по ним огонь.

Кряжев, оказавшись в лучшей позиции, прикрывшись навалившимся на него и Альку, убитым бандитом, хладнокровно, стреляет, как по крупным мишеням, в прекрасно различимые силуэты бандитов, на фоне подвальных окон.