Танго "Дождь идет"

Николай Бульботка

Танго "Дождь идет"

Посвящается моей матери Нине Николаевне Воробьевой

Данное произведение — литературный вариант авторского киносценария 2017 года. Все персонажи, их высказывания и события вымышлены; любые совпадения с реальными людьми случайны.

Предисловие

Начало XX века стало временем невиданного технического рывка. Наука и промышленность менялись стремительно, будто мир вдруг сорвался с места и помчался вперёд.

Германия не успела к дележу колоний, как это сделали, в свое время Англия и Франция, и она решила наверстать этот промах недалеко от своих границ. К июню 1940го года почти вся Европа была уже под сапогом Гитлера. И теперь, в руках Германии, вместе с ее сателлитами, сосредоточилась вся экономика Западной Европы с природными, людскими и промышленными ресурсами.

Но захватить новые земли — мало. Их нужно было удержать. А для этого требовались новые виды оружия, способные опередить время и всех соперников. У нацистской Германии для этого были и научный потенциал, и деньги, и технологии. Страна стояла на острие прогресса — и собиралась использовать его для реализации своих агрессивных имперских планов. планов.

Ещё до начала Великой Отечественной войны немецкие учёные добились серьёзных успехов. Вильгельм Рентген получил Нобелевскую премию в 1901 году за открытие рентгеновских лучей. В 1938 году Отто Ган и Фриц Штрассман открыли деление ядер урана под действием нейтронов — выделявшаяся энергия сразу привлекла внимание военных. Вернер Гейзенберг, тоже нобелевский лауреат, искал надёжный замедлитель ядерной реакции.

Наука стала фронтом. Открытие 1938 года сулило невиданную силу, и Гейзенберг пытался найти способ её обуздать. По коридорам секретных институтов уже скользили тени: для этих людей наука была не поводом для восхищения, а картой, которую нужно прочесть раньше врага.

Самой перспективной целью для немецких учёных-ядерщиков и части руководства вермахта стал «Урановый проект» — он оставлял далеко позади все прочие идеи вооружения. В 1930‑х в международных журналах свободно публиковали результаты исследований по ядерной физике. Но уже в начале 1941 года такие публикации, дискуссии и конференции, особенно в Германии, внезапно прекратились. Об этом советские учёные-ядерщики немедленно сообщили в секретариат товарища Сталина.

Глава 1 Сом.

ПОДМОСКОВЬЕ.

09 ИЮНЯ 1941 ГОДА 09 ЧАСОВ 25 МИН

Лес дышал тишиной. Пение птиц, жужжание шмеля, стрекот сверчков сливались в ровный, убаюкивающий гул. Где-то высоко шелестела листва, а сквозь этот шёпот время от времени прорывался гулкий перестук дятла. Казалось, весь мир замер.

Но нет. Над невысоким кустарником мелькнула синяя фуражка с лиловым околышем. На земле, преклонив колено, сидел капитан НКВД Андрей Кряжев. Тридцать пять лет, коренастый, крепко сбитый. Чёрные брови вразлёт, жёсткие волосы, стриженные под полубокс. В чертах лица угадывались материнские корни — она была на четверть тунгуской: широкие скулы, прямой, будто выточенный нос, чуть обветренная кожа землистого оттенка. След частых командировок, а не штабной жизни.

Родился он в Сибири, в семье охотника, детство, проведенное в тайге, наедине с природой наложило отпечаток не многословия и скупых проявлений эмоций; опытный и инициативный оперативник, однако, в отношениях с женским полом чувствует себя не в своей тарелке, и потому старается держаться от них подальше.

Кряжев сидел, не поднимая головы, и сам себе казался частью этого леса — неподвижной, терпеливой, почти безмолвной.

В памяти всплывали уроки отца: в тайге учат слышать тишину, различать шаги по хрусту веток, чувствовать запахи дождя, дыма и пороха за пять вёрст. «Тишина — это тоже голос», — повторял отец. Сейчас эти слова звенели в голове, перекрывая даже далёкий стук дятла, который снова раздался где-то в глубине леса, словно подтверждая, что мир всё ещё жив.

Андрей коснулся пальцами земли — она была холодной и влажной. На мгновение ему показалось, что он снова тот мальчишка, что прячется за стволом лиственницы и ждёт, когда мимо пройдёт олень. Но осторожный хруст ветки вернул его в реальность. Оленей здесь не было. А вот след — был. Свежий, но нечёткий, больше похожий на отпечаток резинового сапога. Возможно, рыбака. Только утром этого следа здесь не было.

Кряжев осторожно поднялся и вышел на тропинку. Отсюда открывался вид на лесное озеро — оно изгибалось, словно широкий бумеранг, и тянулось почти на два километра. Андрей двинулся дальше, вглядываясь в местность. Услышав приглушённый плеск, он замер, затем свернул с тропинки и, ступая с пятки на носок, бесшумно пошёл к воде.

Солнце уже прогрело воздух. Остатки тумана не висели тяжёлыми клочьями, а тянулись над водой тонкими нитями, будто неохотно расставались с ночной прохладой. Водная гладь была чистой и прозрачной. У берега неподвижно стояли камыши с сухими верхушками. В отмелях мелькали тени рыб, а у кромки темнели камни, обросшие скользким мхом.

Кряжев сделал пару шагов вправо, резко развернулся и пошёл налево. Через десяток метров он припал к сырой земле и тронул надломанные травинки — они пахли лесом и горьковатой свежестью, на них ещё блестели капли росы, похожие на крошечные осколки стекла. Ещё через несколько метров в траве он заметил небольшую тёмную деталь размером с полмизинца. Осмотрев её, спрятал в карман.

Внезапно Кряжев присел, торопливо снял фуражку, ремень, китель и сапоги. Оставшись в галифе и майке, он резко встал и с разбега нырнул в воду «ласточкой».

Через десять секунд над поверхностью показалась его голова. Он сделал глубокий вдох и снова ушёл под воду. На этот раз его не было секунд тридцать. На поверхности лопались пузыри.

Ещё немного — и из воды показалась рука, а следом и голова Кряжева. Он с усилием тянул что-то из глубины; было видно, что ему приходится бороться.

Андрей Кряжев, сын таежного охотника-красноармейца, получившего от командования именной американский винчестер за уничтожение, двух пушечных расчетов белых, в гражданскую, под Волочаевкой, едва не «скосивших» шрапнелью, в разгаре атаки, всю его роту.

Он помнил, как в семь лет на большом таёжном озере его схватил за ногу огромный сом и потянул под корягу. Тогда он не растерялся: держась за свисающие с обрыва корни, несколько раз ударил монстра пяткой по глазам и выплыл. Сейчас ему снова приходилось бороться — но уже не с рыбой.

Через пару минут мокрый Кряжев волоком вытащил на берег неизвестного мужчину лет сорока. На том был толстый шерстяной свитер, английский бинокль на ремешке и высокие резиновые рыбацкие сапоги, из которых сочилась вода.

После короткой схватки, в которой оба не произнесли ни слова, Кряжев рывком поднял задержанного на ноги и защёлкнул наручники у него за спиной. Тот не дёргался, не пытался вырваться — он замер, будто воспринимал это неудобство как досадную формальность.

У «водяного» были длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями, но кожа на костяшках — грубая, будто он не только перебирал бумаги. Он чуть морщился — не от боли, а от неудобства: ему было непривычно не контролировать ситуацию. Но осанка оставалась ровной. Даже мокрый, с прилипшими к лицу прядями волос, он держался так, будто стоял не на илистом берегу, а в приёмной своего английского клуба. В лице читалась жёсткость человека, привыкшего отдавать приказы и отвечать за чужие жизни. Узкие, ухоженные усики выглядели не как каприз моды, а как часть строгого порядка, который он соблюдал даже в мелочах.

На запястье у него были часы на кожаном ремешке. Циферблат запотевший, стрелки будто замерли в момент падения в воду. В этом виделся почти символический смысл: время для него «остановилось» в момент провала.

ЛУБЯНКА.

09 ИЮНЯ 1941 ГОДА 12 ЧАСОВ 11 МИН

Высокий потолок с вычурной лепниной. Плотные шторы. Приглушённый свет настольной лампы. На столе — папки, блокноты, карандаши, разложенные с пугающей точностью: будто предметы боятся шелохнуться. Даже воздух здесь казался «утрамбованным» дисциплиной — ни сквозняка, ни случайного шороха.

В кабинете Берии — двое. Сам нарком в чёрном костюме и белой рубашке с галстуком сидел за широким столом, почти неподвижно, как изваяние. В пенсне с золотой оправой он склонился над блокнотом и что-то помечал. Напротив, вытянувшись по стойке «смирно», стоял комиссар госбезопасности третьего ранга Павел Крапивин: высокий, статный, сдержанный.

Берия сидел не поднимал головы. Он усвоил ещё с первых дней рядом со Сталиным: дисциплина начинается с порядка на столе. Владение информацией было его сферой ответственности — и не только о Союзе, но и о противниках, нейтральных странах, их настроениях, операциях и замыслах. И тут была брешь, о которой он не докладывал Кобе: в вермахте советские агенты не занимали значимых должностей, а вот англичане подобрались к германскому генералитету куда ближе.

Теперь появился шанс подобраться едва ли не к самой верхушке британской разведки. Волны сообщений о нападении Германии на «союз» нарастали с каждым днем. Сталин всецело доверял подписанному пакту о ненападении с Гитлером, и донесения агентов, с предупреждением о начале войны, начиная с мая 1941 года, с указанием все новых и новых дат, его раздражали. Приходилось принимать меры, чтобы особо ретивые, но не самые ценные «предсказатели» понесли наказание. Но, сам Берия от этих волн угрозы войны увернуться не мог – они нарастали с каждым днем. Игнорировать и закрывать глаза, даже после подписания пакта, на количество войск вермахта, сосредоточенных на советско-германской границе, было попросту невозможно – как воздух нужна была реальная информация.

Слово «Сом» Берия подчеркнул в блокноте дважды.

Наконец он поднял голову и сквозь пенсне долго, проницательно смотрел на Крапивина.

— Я ждал вашего доклада ещё полтора часа назад.

Пауза. Затем в голосе мелькнуло что-то похожее на одобрение:

— Хорошо порыбачили, товарищ Крапивин. Жирного выловили… шпиона. Как он там — воспаление лёгких не грозит?

Крапивин чеканил каждое слово:

— Оклемался, товарищ нарком. Вполне здоров. С ним уже работают.

— Значит, он, как сом, сидел под корягой?

— Держался руками за корягу и дышал через тонкий резиновый шланг.

Берия осторожно смахнул с края стола пылинку.

— Только аккуратно… всё из него выпотрошить, по-новому набить и опять в Англию. Пусть теперь у них поплавает.

Через полчаса Крапивин спускался по лестнице к вестибюлю. За ним, почти вплотную, шёл Кряжев.

Месяц назад, вступив в новую должность, Крапивин решил отобрать двух офицеров с нестандартным мышлением для специальных поручений. Из трёх десятков дел он выделил несколько неординарных кандидатов — в том числе Кряжева. Тот выгодно отличался от других: хорошая физическая подготовка плюс навыки таёжного охотника.

Сотрудник кадрового отдела — мешковатый старлей в годах — вернулся за уже просмотренными делами. Неловко схватил стопку прошнурованных папок, и они выскользнули у него из рук, рассыпавшись по полу.

Среди разлетевшихся бумаг оказалась фотография Кряжева в форме капитана НКВД. Старлей, сперва расстроившись, бросился собирать бумаги, а фотографию поднял уже с посветлевшим лицом.

От Крапивина этот момент не ускользнул.

— Вам знаком этот офицер?

— Да… но мы пересеклись всего один раз. Случайно.

— Когда?

— Два года назад.

— Где?

— Да так… ничего необычного. В очереди на получение жилья.

— Внимательно слушаю. Мне это нужно.

Старлей помялся.

— Тогда появилась возможность сменить общежитие на более приличные условия. У меня семья — жена и ребёнок. Если капитану в то время светила только коммуналка, то мне предлагали полдома, но через месяц. Я просто попросил у него совета.

Крапивин благодушно улыбнулся:

— Надеюсь, он посоветовал взять полдома. У вас же семья.

— Нет. Он сказал брать коммуналку. Я прислушался. А тот дом… он через неделю сгорел.

Напряжение, после доклада у Берии, спало, и Крапивин, был, теперь в приподнятом настроении.

«А с другой стороны — дилемма: вернувшись опять на озеро, капитан, нарушил мой приказ — и это уже во второй раз… И ведь, наверняка, давал себе отчет — чем это может закончится…?!». И тут же к Кряжеву.

Он повернулся к Кряжеву:

— Ну, как ты — уже обсох?

Андрей, коротко сняв фуражку, пригладил волосы у висков:

— Так точно!

— И как ты нашёл то место… да ещё и догадался, что он в озере? Ума не приложу. Кряжев, ты что, медиум?

— Там у берега были надломаны травинки. Рядом я нашёл короткий обрезок резинового шланга.

— Два дня отдохни. И без возражений.

— Есть два дня отдохнуть!

Павел Крапивин производил впечатление человека из «бывших спецов»: высокий лоб, узкий подбородок, немногословность и эта особая сдержанность, будто внутри всегда сжата пружина. Вышел он из династии известных самарских врачей, выпускник медицинского факультета Саратовского университета, всем сердцем принял Революцию. В гражданскую был назначен начальником санитарного поезда, и несколько раз руководил его обороной от прорвавшихся отрядов белых и разношерстных банд, не признававших ни белых, ни красных.

В 1920 году Крапивин, прибыв с обозом, за ранеными красноармейцами, в стрелковый полк перед наступающим добровольческим корпусом генерала Кутепова, узнает, что руководство, состоящее из «бывших спецов» сбежало, командиры подразделений деморализованы и обороной руководить некому. Взяв под арест паникеров и пораженцев, он принимает на себя руководство. Грамотно построив оборону, и выставив на флангах пулеметные гнезда, перекрестным огнем, положив треть наступающей кавалерии белых, заставил противника повернуть назад.

Руководством были замечены незаурядные лидерские качества Крапивина. Окончив с отличием в 1933 году военно-техническую академию РККА, был направлен как, преподаватель в Военную академию РККА имени М. В. Фрунзе. В 1939 году Крапивина послали на усиление сначала в МУР, где проявились его аналитические способности и, затем, перевод на Лубянку, в НКВД.

Крапивин и сам до конца не понял, как он оказался на Лубянке раз, и в прямом подчинении у наркома Берии два. Хотя понятно, что после разгрома троцкистов освободились должности во многих ведомствах, в том числе и НКВД. Сторонники и сочувствующие идеям Троцкого выявлялись и по сей день. Крапивин поддерживал эту жесткую линию по их выявлению, хотя, пора было уже ослабить прессинг – не то уже недалеко до атмосферы всеобщего страха и подозрительности во всем. Но, пока все было оправдано – в Европе намечалась грандиозная драка и к ней мы должны подойти единым, стальным, слаженно работающим механизмом. Это все Крапивин понимал, но почему Берия выбрал его, а не кадрового военного – это конечно еще тот вопрос, на который у него не было ответа.

После поста охраны, у выхода из здания, Крапивина окликает, стоящий на вытяжку майор милиции, Федин Григорий Лукич, пятидесяти пяти лет, плотного телосложения, с короткими «буденовскими» усами, а Кряжев выходит из здания.

Григорий Лукич, прислонив ладонь к виску, громко.

— Товарищ комиссар Государственной Безопасности третьего ранга разрешите…

Крапивин, кинув на майора недовольный взгляд, жестом показывает ему на выход, Федин выходит следом за ним.

Перед переводом, с повышением на Лубянку, Крапивин два года служил в МУРе под руководством майора Григория Лукича. Федин не просто «горел» — он жил своей работой, и каждый промах подчиненных, воспринимал как свой. Порой, для решения поставленных задач, шел напролом, не соблюдая субординацию: стучался в высокие кабинеты, получал взыскания, но «мытьем и катаньем» результат раскрытия преступлений выдавал высокий — порученные ему, особенно громкие дела раскрывались. Но, в последнее время два «висяка» основательно подмывали под ним почву — неуловимые фальшивомонетчики на Тишинке и расстрел инкассаторов на Чистых прудах.

Глава вторая. Паук

Через пять минут Крапивин и Григорий Лукич уже были на заднем сиденье в автомобиле Крапивина. Его водитель, подтянутый офицер, лет тридцати, в звании старшего лейтенанта НКВД курил на противоположной стороне переулка.

Крапивин несколько раздраженно.

— Григорий Лукич, Гриша… ты чего творишь? Ты на прием запишись!

— Некогда, Павел! Горю я… синим пламенем!

— Ну, говори, что?

— Паш, там – на лестнице, в вестибюле… это был твой человек?

Крапивин, молча посмотрел на Григория Лукича.

Григорий Лукич, с жаром.

— Дай мне его сегодня … до вечера!

— Ты понимаешь – о чем просишь?

— Я все понимаю, но, если у меня опять сорвется операция с фальшивомонетчиками – ты сам знаешь, что будет. Паш, выручи! Я уже всех своих и чужих пересмотрел – не один не похож, к тебе решил – может что посоветуешь, и вдруг смотрю и глазам не верю – рядом с тобой… нужное мне лицо – вылитый посредник, он как никто похож на Фрукта! Вот взгляни, — показывает фото Фрукта.

Крапивин бросает взгляд на снимок авторитетного уголовника, и повертев, в руках фотокарточку, через паузу.

— Ну, я бы так сразу не сказал, но сходство есть.

Федин, клятвенно прижимая руку к груди.

— Вечером верну! Ему только войти в ресторан и посидеть там пару минут за столиком. Все! — Крапивин колеблется.

Простой и прямолинейный на вид, Григорий Лукич, обладал редким качеством — интуицией на хороших людей, которая его никогда не подводила,

Для тех, кого он впустил в свою душу, он, готов был на все: разбиться для них в лепешку, вместе пойти в разведку, закрыть собой от вражьей пули, и даже обойти закон, и не важно на какой он должности: оперативник, шофер или генерал.

Но, и сам по отношении к тем, кого впустил в свой мир, ждал того же — если не больше: Федин мог непосредственно, как ребенок, попросить или даже потребовать необходимой ему услуги, как правило, для решения поставленных руководством, перед ним, задач, приведя для ее получения неопровержимые, хотя, возможно и нелепые доводы, которые близкие ему люди, по его мнению, не могли не понять, уже потому что они, в его понимании, с ним, единое целое, а целое, как известно, само себе противоречить не может.

Возможно, таким образом, все люди, в его философских размышлениях, через какое-то время, в конце — концов, через друг – друга должны объединиться и жить, как братья, в мире и согласии, что, никак, не входило в противоречие с построением коммунистического общества.

Федин шел напролом, он был уже в своей игре и его уже было не остановить.

— Вспомни, как мы братьев-головорезов в Хлыновском переулке, по утру, взяли – они даже пикнуть не успели, а все – липовая Варька-молочница! Ты ведь сам тогда предложил эту идею. Помнишь?

Тем же вечером Кряжев, одетый по гражданке, в темном, в едва заметную полоску, однобортном, свободном костюме, уже сидел в легковой машине майора Федина в безлюдном переулке. — «Давненько я не был в ресторане – надоела уже эта жареная, холостяцкая картошка на примусе. Посмотрим, что за блюдо этот майор сегодня приготовил по заказу… Крапивина, — Андрею этим поручением необходимо было окончательно закрыть неудачно проявленную инициативу на предыдущей операции, месяц назад, — „Хотя, как неудачная – фантасмагория какая-то или чертовщина… и в рапорте этого не напишешь.

Он на секунду застыл, как тогда на берегу, почти не подвижной, безлюдной речушки, Чуйки, в Белоруссии, где по заданию Крапивина должен был забрать у связного, со стороны немцев, секретные документы.

Тогда он, на минуту, обогнул речной поворот, и высокий ивняк, на миг, закрыл от него поляну, с рыбацким шалашом, связного. И в это мгновение, чистое небо, без единой тучки, вдруг, резануло ослепительной вспышкой. Андрей в тот момент даже не успел ни о чем подумать — просто замер, вжавшись в тень ивы, и на долю секунды ослеп от этого неестественно белого света. Молния ударила не в дерево, не в воду — она будто сошлась в одной точке над поляной, за ивняком, как остриё, вонзившееся в землю. Грохота не было — только резкий, сухой треск, похожий на то, как ломается сухая ветка под сапогом, только в тысячу раз громче. Воздух сразу стал тяжёлым, густым, с резким запахом озона, от которого першило в горле.

Но, еще до того, как добежал до обугленного связного и обнаружил только пепел от необходимых ему документов, в оплавившимся портфеле, в ивняке промелькнула странная черная тень — не то собаки, не то обезьяны, и исчезла в подступающем к нему ельнике.

Странно было еще то, явных следов, непонятного существа, Кряжев тогда так и не обнаружил.

Андрей отодвинул, в сторону, неприятный осадок от подступившего воспоминания — «Главное сейчас, максимально оправдать доверие, промашка… не принимается.» — он расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке — «Ладно, без галстука — не могу я их завязывать».

Григорий Лукич, сразу, нутром, почувствовал, что этот капитан на особом счету у Крапивина. «А если с ним что случись… как бывало, и не раз, на простых операциях. Второго такого „большого человека“ как Паша в подчинении самого Берии больше не будет. Как не будет… и второго шанса взять банду. А там… и до служебного несоответствия рукой подать. С другой стороны — если он… грамотный оперативник, и „котелок варит“ в нужном направлении… а так ничего необычного не вижу – похож скучающего клиента в ресторане в ожидании холодной закуски – и это хорошо».

Григорий Лукич, повернувшись к Кряжеву.

— Еще раз: заходишь в ресторан, говоришь метрдотелю: «У меня бронь на девятый столик». Проходишь, садишься, закажешь там… чего-нибудь, а рядом, на стол, положишь этот портсигар с вензелем. И дальше – к тебе подойдет человек, и спросит: «Товарищ, у вас закурить не найдется?». Ответить: " Я не курю, но хорошего человека могу угостить». У этого человека на тыльной стороне правой ладони будет наколка в виде паука. Угостишь его из портсигара, вот этой папиросой, и ты свободен – можешь через пять минут расплатится и выйти.

— Что в папиросе?

— Там… адрес, куда они доставят партию фальшивых купюр для обмена на «брюлики»… бриллианты.

Кряжев, в недоумении.

— Уж слишком… просто. И в людном месте? Странно…

— Вот и я об этом… но другой зацепки нет.

— Откуда эта информация?

— Да есть один… «сливает» нам иногда, картавый такой, шестерка, по кличке Флюс.

— Он в банде фальшивомонетчиков?

— Нет, в другой – промежуточная группировка, но мы их пока не трогаем из-за этого Флюса, — кидает взгляд на одежду Кряжева, — Прикид у тебя нормальный, — смотрит на часы, — Так… у нас полчаса…

Неожиданно, в боковом окне водителя появляется голова флегматичного оперативника Корнеева, в штатском, крепкого телосложения, с низким тягучим голосом.

— Товарищ майор, Фрукт должен прийти в ресторан со своей новой пассией!

Григорий Лукич, непонимающе.

— Какой еще пассией?!

— Флюс только, что позвонил – какая-то начинающая певичка… и еще… она должна выйти на сцену и… спеть.

Гробовая тишина.

Григорий Лукич, с горьким сарказмом, взрывается.

— А, станцевать?!

Оперативник, с трудом, выдавливает.