Записано с моих слов

Раз.

Она напечатала первую букву.

Два.

Вторую.

Три.

Колокольчик звякнул. Каретка скакнула. Гуревич Анна Марковна, 1886 года рождения, старшая машинистка бюро. Она набирала это ровно, не отрывая взгляда от строчки, и слова ложились на бумагу чёрными, чёткими, с отбитой «е». Всё как надо.

Кравец стоял у окна, повернувшись спиной.

Когда она закончила, подпись под «с моих слов записано верно» была чужая, не Рогожина. Не её. Подпись человека, который уже не придёт читать этот текст.

Она вынула листы. Положила на стол. Копирка лежала между ними, тонкая и чёрная.

— Копирку оставьте, — сказал Кравец, не оборачиваясь. — Я сам отнесу.

— Понятно.

Вера встала. Подошла к столу. Сложила копирку в пачку, аккуратно, ровно, как всегда. Положила сверху. Кравец отошёл от окна, взял её, не взглянув, и убрал в ящик.

Она вышла.

В коридоре остановилась. Прислонилась лбом к холодной стене и закрыла глаза.

Копирка осталась у Кравеца. Она не вынесла ничего. Не было ни последней страницы, ни подписи, ни четырёх слов. Но Вера знала то, что не нужно было выносить: имя, фамилию, отчество, год рождения. Число строк. Две.

Это она запомнила бы и без квитанции.

* * *

Вечером она вернулась домой и достала жестяную коробку. Долго держала её в руках. Потом поставила на стол, раскрыла и взяла чистую квитанцию.

Писала долго. Первую строку: Гуревич Анна Марковна, 1886. Под ней: Сказала за себя. И ниже, после паузы, самую трудную: Печатала я.

Не оправдывалась и не обвиняла. Просто записала, как было. Это и был второй протокол: тот, который никто не диктовал и под которым не нужно было ничьей подписи. Протокол, где каждое слово можно было проверить по зеркальной бумаге.

Она положила квитанцию в коробку. Коробку в корешок «Людей и зверей». Книгу на полку, между Чеховым и учебником стенографии.

Потом выключила свет и легла, не раздеваясь.

За окном шёл снег. В коридоре у Кацманов тикали часы. Вера лежала и слушала, как они считают, и считала вместе с ними, потому что остановиться было нельзя.

Раз, два, три.

Сорок две ступени вниз. Восемнадцать плиток до лестницы. Семьдесят две строки.

Теперь их было много. Но она знала, где каждая.

* * *

Нина спросила про брата только в январе.

Они стояли в очереди в буфете, и Нина, не глядя на неё, сказала вполголоса, как говорят о погоде:

— Ну что? Не попадался?

Вера знала. Антонов Михаил Семёнович, электрик, 1906 года, лежал в её списке между Андреевым и Арбузовым: двадцатое декабря, формула приговора, одна строка. Она напечатала её за два дня до протокола Рогожина.

— Нет, — сказала Вера. — Не попадался.

— Ладно, — сказала Нина. — Спасибо, что глянула.

Она взяла свой чай и отошла к окну.

Вечером Вера открыла отцовскую книгу и вписала в графу, под цифрами за декабрь тридцать первого: Антонов М. С. Нине сказала: не попадался.

И подвела черту, как отец учил.

* * *

Конец Части первой

Часть вторая. Карточка

Берлин, март 1941 года

Глава 1. Тридцать семь граф

Герда Ленц любила порядок так, как другие любят музыку.

Не из педантизма, а из почти физического удовольствия: когда ящик с карточками задвигается без скрипа, когда корешки стоят ровно, когда на каждый вопрос найдётся своя графа, и графа заполнена. В Штеттине, где она выросла, у отца была аптека, и маленькой она часами раскладывала по ячейкам мелкие склянки с латинскими этикетками. Потом была библиотечная школа, потом городская библиотека, потом объявление в газете: Требуются сотрудницы с опытом работы с архивным материалом. Надёжность обязательна. Обращаться в Берлин.

Ей было двадцать четыре. Она подала заявление, потому что хотела жить в Берлине.

Теперь был март сорок первого года, и в Берлине стояла сырая серая весна. Здание на тихой улице в западной части города раньше принадлежало банку, потом какому-то обществу, потом перешло в ведение учреждения, название которого в письмах сокращали до трёх букв. Вывески не было. На втором этаже, за дверью с табличкой «Специальное поручение», работали четырнадцать человек: восемь молодых учёных, четыре архивных работницы, один курьер и фрау Бройер, которая заваривала всем чай.

Герда сидела в третьей комнате, у окна, за столом с зелёным сукном. Перед ней стоял «Мерседес-Эльектра», который она любила больше собственных рук, и ящик из светлого дерева.

В ящике лежали карточки.

* * *

Первое, что она узнала о карточке, это что в ней тридцать семь граф.

Их напечатали в типографии, чёрным по белому, в таблице на обеих сторонах плотного картона. Герда выучила их наизусть за первую же неделю, как таблицу умножения.

1. Местность. 2. Земля или округ. 3. Дата процесса. 4. Источник сведений. 5. Фамилия, имя обвиняемого. 6. Пол. 7. Возраст. 8. Сословие. 9. Занятие…

И дальше, строка за строкой, до самой последней, сложнее всего поддающейся заполнению: 37. Примечания.

Были графы, которые читались легко. Религия. Семейное положение. Имущество (конфисковано: да/нет). Были графы, при чтении которых она сперва задерживала дыхание, а потом научилась читать, как читают меню. Обвинение: колдовство / порча / сношения с дьяволом / иное. Способ допроса. Орудия пытки. Результат. Приговор. Исполнение.

Каждая карточка описывала одно дело. Каждое дело, одну женщину. Реже мужчину. Иногда ребёнка, одиннадцати или тринадцати лет.

Они приходили из архивов. Из ратуш, из монастырских библиотек, из подвалов судебных палат, из частных коллекций в Тюрингии и Богемии. Выписки делали молодые учёные: они ездили, сидели в читальных залах, фотографировали протоколы, составляли конспекты. Конспекты привозили в Берлин, и в третьей комнате Герда переносила их на карточки.

Это называлось картотекой. Начальник отдела, доктор Ансельм Торбек, высокий сутулый человек лет сорока в круглых очках, называл её фундаментом.

— Мы строим фундамент, фрау Ленц, — повторял он, проходя мимо её стола. — Без фундамента нет науки. Нужно собрать всё, до последней карточки. Потом можно будет делать выводы.

Он никогда не говорил, какие.

* * *

Работа шла так.

Утром в понедельник курьер приносил в комнату новую порцию конспектов в серых папках, перевязанных тесьмой. Герда разворачивала, раскладывала, читала. Потом брала чистую карточку, вставляла в каретку и начинала печатать.

1. Местность: Бамберг (епископство). 3. Дата: 1628. 4. Источник: Staatsarchiv, Hexenakten.

Раз, два, три.

Она печатала быстро, ровно, не позволяя себе думать. Это умение пришло не сразу. Первые дни, когда она набирала Способ допроса: Strappado, Daumenschrauben, пальцы вдруг останавливались, как у человека, наступившего на гвоздь. Потом она научилась: графа это графа. Слово в графе это слово в графе. Оно ничего не значило, пока не легло на картон, а когда ложилось, оно уже принадлежало порядку.

Рядом с машинкой лежала копирка. Каждую карточку Герда печатала в двух экземплярах: оригинал уходил в основной ящик, по алфавиту местностей, а дубликат попадал во второй ящик, который стоял у фрау Бройер в шкафу и назывался «резервным». Никто никогда не открывал резервный ящик. Все знали, что он есть, как знают, что есть запасной выход на пожарной лестнице.

Герда любила копирку. Любила, как мальчики любят монетки: за тонкость и за то, что на ней остаётся что-то невидимое. Если подержать лист на свету под нужным углом, слова проступали зеркально, как следы на мокром песке. Она знала, что делать так нельзя. Не объясняли, почему. Просто в первую неделю фрау Бройер сказала: «Копирку мы возвращаем в конце дня», и этого было достаточно.

* * *

В тот вторник, десятого марта, в четыре часа дня, пошёл дождь.

Герда работала над папкой из архива во Франконии, привезённой доктором Лангером из Нюрнберга. Папка была толстая, почти сто страниц конспектов, и к вечеру Герда успела заполнить двадцать три карточки. Она знала, что начальство будет довольно.

Двадцать четвёртая карточка была сложнее остальных.

Конспект был написан торопливо, чьей-то лёгкой нервной рукой. Герда разобрала не сразу. Hochstift Würzburg, 1628. Обвиняемая: жена мельника. Допрос трижды. Признание получено на четвёртый день. Записал протокол: Wraisen, писарь. Дальше шла приписка карандашом: Подпись под протоколом отличается от остальных. Другой почерк. Другие чернила?

Она напечатала: 1. Местность: Вюрцбург. 3. Дата: 1628. 5. Фамилия: … 9. Занятие: жена мельника…

Руки шли сами. Она дошла до графы 37.

Примечания.

Герда заглянула в конспект ещё раз. Доктор Лангер переписал внизу цитату из протокола, одну строчку, видимо, потому что она показалась ему любопытной. Латинская фраза, потом перевод его рукой. Строка из какой-то приписки писаря, сделанной на полях после признания, мелким почерком, другими чернилами.

Quod scriptum est, scriptum est. Но слова были не её.

Герда сидела над клавишами, держа руки неподвижно.

Что-то было в этой строчке. Не само по себе: фраза была обычная, формульная, писари любили закреплять документ такими словами. Но вот эта последняя часть, короткая, без латыни, добавленная, видимо, позже. Но слова были не её.

Кто-то, четыреста лет назад, сидя над протоколом, где женщина признавала, что летала на метле и целовала дьявола, зачем-то написал на полях то, что знал сам.

Она не стала печатать эту строку в оригинал.

Не стала сознательно: просто не вставила в графу 37, потому что графа предназначалась для примечаний, а это было не примечание, а признание. Она напечатала в графе стандартное: Протокол составлен писарем Wraisen. Подпись соответствует. Вынула карточку и положила в основной ящик.

Потом посмотрела на копирку.

Копирка осталась в каретке. Герда вытянула лист. Подняла к свету лампы, наклонила, и увидела зеркальный отпечаток своего собственного текста, чистый, правильный. Но поверх него, слабее, еле заметно, лежал другой слой. Видимо, она неплотно прижала. Видимо, оставила на копирке то, что собиралась напечатать и не напечатала: пальцы всё-таки дрогнули и успели набрать несколько знаков, прежде чем остановились.

Она разобрала их по буквам, как по следам.

…не её.

Дождь стучал по подоконнику. В коридоре фрау Бройер гремела чашками. Часы на стене показывали без десяти пять.

Герда положила копирку в ящик, сдала в конце дня. Фрау Бройер пересчитала листы и кивнула.

В тот вечер она шла домой, в комнату на Кайзераллее, под дождём, без зонта, и думала только об одном.

Сколько таких писарей было?

Сколько слов, написанных чужой рукой, лежит в тысячах карточек, которые она, Герда Ленц, заполнила по графам, как положено?

Глава 2. Графа двадцать девять

Зачем нужна картотека, Герде объяснили на третьей неделе, и объяснили так, как объясняют детям, что такое налоги: в общих чертах и без цифр.

Доктор Торбек собрал всех в большой комнате на втором этаже. Был вторник, обеденный перерыв, за окном лежал мокрый снег, и фрау Бройер разливала чай в тонкие белые чашки, которых хватило не на всех. Герда получила чашку с трещинкой. Она держала её двумя руками и слушала.

— Господа и дамы. — Торбек стоял у карты Рейха, исчерченной цветными булавками: красные, синие, жёлтые. — Мы работаем по поручению, которое имеет большое значение. Не буду называть имён, вы их знаете. Задача такая: установить подлинные масштабы и причины так называемой охоты на ведьм в Германии и за её пределами. На протяжении столетий враги германского народа внушали нам, что наши предки были невежественны и жестоки. Что они сжигали невинных женщин по суеверию. Мы должны проверить, так ли это. И показать, кто в действительности стоял за этими процессами.

Он помолчал.

— Мы полагаем, что за ними стояла Церковь. Возможно, и ещё кое-кто. Нужны документы.

Герда посмотрела на молодого сотрудника за соседним столом, Ганса Лангера, того самого, что привёз папку из Нюрнберга. Лангер не шевелился. У него были острые скулы и привычка смотреть на собственные руки, когда ему становилось неловко. Сейчас он смотрел.

— Девять миллионов, — сказал кто-то у окна вполголоса. — Кажется, так говорили в газетах.

— Мы не оперируем газетными цифрами, — ровно ответил Торбек. — Мы набираем материал. Выводы будут сделаны позже, на высшем уровне. Ваше дело, господа, сделать так, чтобы каждая карточка была заполнена добросовестно. Чем точнее данные, тем весомее будут результаты.

Он улыбнулся Герде. Просто так, как улыбаются хорошей работнице.

Она улыбнулась в ответ.

* * *

В тот же вечер, засидевшись после закрытия, потому что не хватало графы для сорок седьмой карточки, Герда впервые сделала то, чего ей никто не поручал: взяла двадцать карточек наугад и разложила их по графам.

Это было просто. Все тридцать семь граф были одинаковы, и можно было читать не карточку целиком, а один столбец. Она вынула, например, графу 14: Кто возбудил дело? И ответы были такие.

Бургомистр. Соседи. Соседка. Сосед и его жена. Деревенский сход. Священник (1). Староста. Соседи. Соседка. Дочь соседки. Сосед. Мельник. Мать мальчика, умершего накануне. Суд общины. Сосед. Бургомистр. Соседи. Купец (должник). Соседка. Сосед.

Священник был один из двадцати.

Она сидела с листом в руке. Свет ночной лампы дрожал на зелёном сукне. Внизу хлопнула дверь, потом стихла. Тихо шумели трубы.

Она вынула графу 21: Кто судил? Светский суд. Светский суд. Магистрат. Светский суд. Княжеский суд. Община. Светский суд. Магистрат. Церковный суд. Светский суд.

Графа 29: Кому принадлежало имущество казнённой? Здесь она задержалась дольше всех. Бургомистру. Общине. Судье. Казне. Общине. Судье. Обвинителю. Общине. Сестре осуждённой. Судье.

Герда не была учёной. Она не умела делать выводов, не умела строить гипотезы, и ей даже не пришло в голову назвать то, что она видела, словом «закономерность». Но она умела читать столбцы. Умела замечать, когда в столбце слишком много одинаковых строк, как аптекарь замечает, что в рецептах слишком часто повторяется одна и та же склянка.

И каждый раз вверху столбца стоял вопрос, а внизу ответ, и ответ был не тот, который обещал Торбек.

Она аккуратно сложила карточки обратно, в порядке, в каком взяла.

Утром она спросила у Лангера, как будто между делом, пока они стояли у чайника: