Записано с моих слов

Николай Болатаев

Записано с моих слов

Часть первая. Копирка

Ленинград, ноябрь 1937 года

Глава 1. Семьдесят две строки

Вера Громова знала, сколько ударов приходится на страницу.

Тысяча восемьсот, если печатать плотно, через один интервал, без полей. Тысяча четыреста, если протокол с отступами и подписями. Девятьсот, если справка. Она считала не нарочно: счёт сам шёл в голове, как у железнодорожника, который, не глядя, слышит стыки рельсов. Раз, два, три. Ударил, каретка скакнула, звякнул колокольчик, перевёл. Раз, два, три.

В машинописном бюро на четвёртом этаже работало девятнадцать женщин, и от их работы воздух в комнате был плотным, как в ткацком цехе. Стрекот сливался в один непрерывный звук, ровный и сухой, как дождь по жести. К нему привыкали за неделю. Через месяц переставали слышать. Потом, ночью, дома, в коммунальной квартире на Петроградской, Вера просыпалась от тишины и не могла понять, что случилось.

Было девять утра, четырнадцатое ноября. За окном шёл мокрый снег, превращаясь на подоконнике в серую кашицу. Над Литейным проспектом висел плотный туман, и из-за него Большой дом казался ещё больше, чем был: серый, прямой, с тяжёлым подъездом, у которого с шести утра стояла очередь женщин с узелками. Вера не смотрела на них. Она давно научилась не смотреть вниз, когда приходила на работу.

— Громова.

Старшая машинистка Анна Марковна стояла над ней со стопкой бумаг. Анна Марковна была женщиной лет пятидесяти, сухой, прямой, в тёмном платье с белым воротничком, и пахла от неё всегда одним и тем же: лавандовым мылом и бумагой. Она ни разу за два года не повысила голоса. Она вообще говорила так, словно каждое слово стоило ей лишней копейки.

— Из шестого кабинета. Срочно. К обеду.

— Сколько экземпляров?

— Четыре.

Вера кивнула. Взяла стопку. Это были рукописные листы, исписанные размашистым почерком, с вычёркиваниями, стрелками, вставками на полях. Почерк она знала: следователь Кравец, Сергей Павлович, худой, моложавый, с мягкими глазами и тихим голосом, который по коридору всегда проходил, чуть склонив голову, будто боялся задеть дверной косяк. Он ей нравился. Это было странно и неприятно, и она старалась об этом не думать.

Вверху первого листа стояло: Протокол допроса.

* * *

Она заправила в каретку четыре листа с тремя прослойками копирки, выровняла по линейке и отбила заголовок.

Копирка была дорогая. Её выдавали по счёту, пачку на три дня, и использованные листы в конце смены сдавали под роспись старшей машинистке в железный ящик с замком. Один раз в неделю ящик увозили. Зачем, Вера понимала. Копирка берёт в себя всё, что напечатано, но не прямым, а зеркальным отпечатком: возьмёшь старый лист на свет, повернёшь, и прочтёшь слово в слово, что было в каком-нибудь протоколе. Все знали, что так делают. Все знали, что за это бывает.

Поэтому ящик и был.

Протокол допроса. 1937 года, ноября 13 дня. Я, следователь Ленинградского управления НКВД Кравец С. П., допросил в качестве обвиняемого Лозинского Бориса Аркадьевича, 1889 года рождения, уроженца Ленинграда, преподавателя математики…

Она печатала, не думая. Рука знала формулы. Анкетные данные, год и место рождения, социальное происхождение, партийность, судимость. Дальше шли вопросы и ответы. Следователь писал вопросы в одну строку, а ответы в две-три, и сперва ответы были короткими. Вера читала их по мере того, как набирала, и первые строки её не удивили.

Вопрос: Признаёте ли вы себя виновным в участии в контрреволюционной организации? Ответ: Нет, не признаю. Я не знаю, о какой организации идёт речь.

Вопрос: Вам известны лица, состоявшие в этой организации? Ответ: Мне ничего не известно. Я преподаю математику в школе на Васильевском острове. Я не занимаюсь политикой.

Дальше шло много таких строк. Вопросы повторялись, чуть изменяясь, как уже бывало на других протоколах. Лозинский отвечал медленно, обдуманно, с каким-то усталым достоинством, как человек, привыкший объяснять трудное тем, кто не хочет понимать. Вера слышала в этих строках голос, хотя никогда его не слышала. Низкий, чуть надтреснутый. Почему-то ей казалось, что он носит очки с толстыми стёклами.

Вопрос: Знаете ли вы Рогожина Н. И.? Ответ: Знаю. Он преподавал у нас физику. Я не знаю о нём ничего дурного.

Она остановилась на запятой. Рука продолжала считать: один, два, три. Каретка скакнула. Колокольчик.

Семьдесят две строки. Лист кончился. Она вынула первый экземпляр, положила на стопку, вставила следующий лист и продолжила.

* * *

Черновик Кравца кончался на тридцать седьмой странице словами: Ответ: Нет, не признаю. Дальше шла пустая страница и приколотая скрепкой записка: Вера Ильинична, жду через час. Новая редакция. С. К.

Она отнесла протокол в шестой кабинет и вернулась. Через час прибежал курьер, молодой, прыщавый, в сапогах, вонявших дегтем. Положил на стол новые листы. Те же страницы, тот же почерк. Только в самом начале, под анкетными данными, чьей-то рукой, аккуратной и твёрдой, было вписано сверху красными чернилами: Заменить.

Она села. Взяла первый лист новой редакции. Прочла.

Вопрос: Признаёте ли вы себя виновным в участии в контрреволюционной организации? Ответ: Да, признаю. Я состоял в контрреволюционной организации бывших офицеров и интеллигенции, ставившей целью свержение Советской власти.

Она перечитала. Потом, не отрывая взгляда от листа, положила пальцы на клавиши. Они лежали сухо и холодно, и она не сразу сообразила, что боится нажать.

Вопрос: Вам известны лица, состоявшие в этой организации? Ответ: Да. В организацию входили Рогожин Н. И., Бельский А. А., Мещерский В. П.

Рогожин, Бельский, Мещерский. Три имени, и ни одно из них не звучало в первом протоколе.

Она ударила по клавише.

Первая буква. Вторая. Каретка пошла, колокольчик звякнул. Вера печатала, и мир вокруг сужался до сухого стрекота. Слева и справа работали другие женщины. Через стол от неё Нина Вострикова, молодая, румяная, с круглым лицом, быстро и весело печатала что-то, напевая вполголоса. Анна Марковна прохаживалась между столами, ничего не видя и всё замечая. За окном шёл снег.

Вопрос: Подтверждаете ли вы свои показания? Ответ: Подтверждаю. Показания мне прочитаны, с моих слов записано верно.

Она отбила последнюю строку. Подпись, место для подписи. Вынула листы. Четыре экземпляра, четыре идеальных листа, и три прослойки копирки между ними.

Вера положила листы на стопку. Потом взглянула на копирку.

Три чёрных полотна, тонких, как крыло насекомого, лежали перед ней, исчерченные зеркальными строками. Верхнее, самое первое, читалось ясно: на нём остался оттиск только что напечатанного, чистого, с чёткими буквами. Нижнее было чуть бледнее. Но самое интересное лежало в середине. Вера взяла среднее полотно, поднесла к лампе и повернула.

На обороте, наложившись поверх нового текста, проступал другой, более бледный, давно напечатанный час назад. Те же страницы, то же место. Только слова другие.

Нет, не признаю. Я не знаю, о какой организации идёт речь.

Она не сразу поняла, что произошло. Потом поняла. Утром она перепутала порядок листов: прослойки лежали не в том порядке, и новый протокол лёг поверх того же полотна копирки, на котором час назад был напечатан старый. Оба текста остались на нём, один поверх другого, как два слоя на палимпсесте. Сверху подтверждение, снизу отрицание.

Показания мне прочитаны, с моих слов записано верно.

Нет, не признаю.

Лампа мигнула. Вера опустила лист.

* * *

В обед Анна Марковна вскрыла железный ящик и вызвала всех по очереди.

Это делалось каждый день: пачка копирки, выданная утром, возвращалась вечером или в обед, лист в лист, под подпись. Старшая сидела за маленьким столом у окна с большой тетрадью и красным карандашом. Каждая женщина подходила, клала на стол использованные листы, расписывалась, получала новые. Вера дождалась своей очереди. Она стояла в хвосте, держа свои три листа в левой руке, прижав к боку. Правой рукой теребила край блузки.

Нина Вострикова впереди неё сдала свои. Анна Марковна пересчитала: четыре. Подписала. Нина ушла, тихо хихикнув над чем-то в коридоре.

— Громова.

Вера подошла. Положила на стол два листа. Второй. Первый, самый чистый, самый верхний.

Анна Марковна пересчитала. Подняла глаза.

— Три.

— Два, Анна Марковна. Один я испортила. Пятно легло. Выбросила.

— Выбросила, — повторила Анна Марковна.

Она не сказала больше ничего. Просто смотрела на Веру спокойными, очень светлыми глазами, и в этом взгляде не было ни подозрения, ни вопроса. Было только то, что бывает, когда человек уже что-то понял и сейчас решает, как поступить.

Вера стояла. Руки у неё были мокрыми. Третий лист, сложенный вчетверо, лежал под блузкой, прижатый к рёбрам, и каждый вдох чувствовался как удар. На нём было два протокола, один поверх другого, и в обоих стояла подпись, которой там не было.

Анна Марковна опустила глаза в тетрадь. Красным карандашом поставила в клеточке крестик.

— Следующий, — сказала она.

Вера расписалась. Взяла новые листы. Вернулась к столу, села, заправила в каретку чистую бумагу. Линейка, поля, интервал. Перед глазами стоял туман.

Раз, два, три.

Она напечатала первую строку нового протокола, потом вторую, потом третью. Она не знала, что в них написано. Она знала только, что сегодня вечером ей придётся пройти через проходную, мимо двух часовых и дежурного, который проверяет сумки, и что через четыре часа у неё внутри будет лежать лист, о котором ни одна душа на земле не должна узнать.

А если бы кто-то спросил, что на нём, она бы ответила честно: семьдесят две строки.

Глава 2. Проходная

В шесть вечера бюро опустело за десять минут.

Женщины одевались молча, торопливо, как на вокзале. Нина Вострикова напоследок рассказала шёпотом про какую-то очередь за сапогами и убежала. Анна Марковна запирала железный ящик. Звук ключа, повернувшегося два раза, Вера слышала ещё в коридоре.

Лист лежал у неё под блузкой, сложенный в четыре раза, и за четыре часа успел согреться от тела. Поверх блузки она надела кофту, поверх кофты пальто, и всё равно ей казалось, что бумага шуршит при каждом вдохе. Она шла по коридору, считая плитки. Восемнадцать до лестницы. Сорок две ступени вниз. Раз, два, три.

У проходной горел яркий белый свет. Часовой, совсем мальчик, с красными ушами, смотрел в пропуск, не поднимая глаз. Дежурный сидел за деревянной стойкой и открывал сумки. Он делал это лениво, без злости, как делают то, что делали тысячу раз. Он вытряхивал содержимое на стойку, ворошил пальцем, и сумка возвращалась хозяйке.

Перед Верой стояла женщина из машбюро третьего этажа. У неё в сумке нашли пакет с чаем, и дежурный долго смотрел на пакет.

— Откуда?

— Муж привёз. Из командировки.

— Муж, — сказал дежурный. И отложил пакет в сторону, не сказав больше ничего. Женщина побелела.

Следующей была Вера.

Она положила на стойку сумку. Дежурный, не глядя на неё, раскрыл застёжку. Платок, кошелёк, расчёска, две ржаные корки в бумаге. Книжка «Люди и звери» Пришвина, которую она читала в трамвае. Дежурный перелистал её, встряхнул. Ничего не выпало.

— Руки.

Она развела руки. Он провёл ладонями по бокам пальто, быстро, как бы по привычке, без интереса. Ладонь остановилась на уровне её рёбер. Задержалась на секунду. Две.

Вера не дышала.

— Тесто, что ли, носите? — сказал дежурный и усмехнулся.

— Кофта вязаная, — тихо ответила она. — Шерстяная. Зябко.

— Зябко, — согласился он. Убрал руку. — Проходите.

Она вышла на улицу, в мокрый снег, который тут же залепил лицо, и только на углу Шпалерной, у чугунной ограды, поняла, что дрожит.

* * *

Дома, в коммуналке на Петроградской, было шумно. На кухне три соседки одновременно что-то жарили на примусах, и запах стоял такой густой, что хотелось разрезать его ножом. Из-за двери Кацманов играло радио. У Вериной двери на гвозде висело чужое пальто.

Её комната была девять метров. Кровать, стол, шкаф, этажерка, на этажерке стопка книг и фотография отца в рамке. Отец, Илья Иванович, до тридцать пятого года работал бухгалтером на Кировском заводе. Потом его не стало. Вера не говорила, куда он делся. Анкету она заполняла так: «отец умер». Это была почти правда, и она научилась произносить эти слова ровно, без запинки, как таблицу умножения.

Она заперла дверь на ключ. Села на кровать. Достала лист.

Расправила на колене. Бумага была тонкая, почти прозрачная, чёрная с одной стороны, с блестящим, слегка маслянистым налётом. Вера подошла к окну и повернула лист к свету уличного фонаря.

Строки проступали сразу. Не сплошным текстом: двумя слоями, один поверх другого, и глаз не сразу учился их разделять. Потом разделял, как слышишь два голоса в одной комнате.

Один голос говорил: Нет, не признаю.

Другой говорил: Да, признаю.

Один: Мне ничего не известно. Я преподаю математику в школе на Васильевском острове.

Другой: В организацию входили Рогожин Н. И., Бельский А. А., Мещерский В. П.

Оба были набраны одной рукой, её рукой, одним и тем же шрифтом с чуть выбитой «е». И оба заканчивались одной и той же формулой, напечатанной дважды, чёрным по чёрному: с моих слов записано верно.

Вера села на пол. Прямо под окном, спиной к батарее, в пальто, с листом на коленях. Она сидела так долго. За стеной у Кацманов кончилась передача, потом пошли новости, потом диктор что-то читал про пятилетку. Она не слушала.

Она думала о человеке, который сказал «нет». Никогда его не видела. Не знала, высокий он или низкий. Но она печатала его слова утром, в первом варианте, и они были ровные, спокойные, терпеливые. Он объяснял следователю, как учитель объясняет ребёнку. А потом, часом позже, эти же слова заменили.

Кто-то решил, что он скажет «да». И она это напечатала.

Она сама не заметила, как заплакала. Беззвучно, не вытирая лица, как плачут те, кто давно привык не издавать звуков. Слёзы капали на копирку и расплывались жирными пятнами. Вера спохватилась, вытерла лист рукавом, и ей вдруг стало страшнее, чем у проходной: она испортила улику. Она назвала это про себя именно так, улика, и слово остановило её, как удар.

Улика чего?

* * *

Она не спала. Часа в три ночи встала, зажгла настольную лампу под платком, чтобы свет не пробивался под дверь, и стала думать, что делать.

Сжечь. Это было первое, что приходило в голову. Печка в комнате не топилась, но на кухне были примусы. Только на кухне всегда кто-то есть, даже ночью: Кацманы вставали в пять, а дворник Степан Никитич любил курить у чёрного хода. Сжечь в пепельнице? Копирка вонюча, дым густой. Утром весь коридор будет знать.

Выбросить. Куда? В мусор, в Неву, в урну на углу? Копирка не тонет и не рвётся, а на бумаге у неё написан её собственный шрифт, и любой, кто знает «е» с отбитой ножкой, найдёт её за полдня. Все машинки в Большом доме были сданы на учёт, и от каждой хранился образец.

Спрятать. Это было самое глупое решение, и она выбрала его почти сразу.

Она сложила лист вдвое, потом ещё, превратила в плотный чёрный квадратик и пошла к этажерке. Вынула «Люди и звери». Раскрыла корешок. Между сгибом и переплётом, где книжка была склеена не до конца, она прощупала узкий карман, куда лист вошёл так плотно, что выпуклости не было видно. Закрыла книгу. Поставила на полку между Чеховым и учебником стенографии.

Потом села на кровать и посмотрела на стопку.

Она просто положила туда семьдесят две строки. Две правды, одну поверх другой.

Она не знала, зачем. Не знала, что с этим делать. Но понимала, что сжечь его не сможет. Это было бы как убить человека во второй раз.

* * *

Утром Анна Марковна встретила её на пороге бюро.

— Громова. Зайдите ко мне в обед.

Вера кивнула. Села за свой стол, заправила бумагу, отбила первую строку. Нина что-то весело рассказывала про сапоги. Стрекот. Раз, два, три.

Вера печатала четыре часа, ни разу не ошибившись.

В обед она подошла к столу у окна. Анна Марковна сидела над тетрадью, как вчера. Рядом лежал маленький свёрток в газете.

— Закройте дверь.

Вера закрыла.

— Сядьте.

Она села на край стула.

Анна Марковна долго молчала. Потом развернула газету. Внутри лежала пачка новой копирки, не выданной, не учтённой, шесть листов, аккуратно обрезанных по краю.

— Это не по счёту, — сказала она. — Я взяла из запаса. Если спросят, скажу, что испортила в тетради. Никто не спросит. Там никто ничего не считает, кроме того, сколько вышло.

Вера смотрела на копирку.

— Я не…

— Громова, — сказала Анна Марковна тем же ровным, экономным голосом. — Я работаю в этом доме с двадцать пятого года. Я видела, как менялись замки, ящики и начальники. И я знаю, как выглядит человек, который вынес то, чего выносить нельзя. Он ходит иначе. Держит плечо.

— Я ничего…

— Не говорите. Я не хочу знать, что именно. Я хочу, чтобы вы поняли одно. — Анна Марковна положила ладонь на свёрток. — Первый лист всегда виден. Второй виден, если посмотреть. Третий виден, только если знаешь, куда смотреть. А четвёртый, последний, остаётся у тех, кто печатает.

Она подвинула свёрток через стол.

— Берите.

— Зачем?

— Затем, что вы будете делать это ещё много раз. А если вы будете делать это по-дурацки, вас поймают. И тогда вам придётся писать вот так, — она кивнула на дверь, туда, где этажом выше сидели следователи, — но уже с другой стороны стола.

Вера взяла свёрток. Он был лёгкий, почти невесомый. Она сжала его в руке и вдруг ясно поняла, что с этой минуты ей придётся идти через проходную каждый день, пока это не кончится.

Или пока не кончится она.

— Как вас зовут? — спросила Анна Марковна. — По имени и отчеству.

— Вера Ильинична.

— Знаю. Я спросила не для того. — Анна Марковна впервые за два года чуть улыбнулась, одним уголком рта. — Просто хотела услышать, как вы это скажете.

Вера сказала.

Колокольчик на чьей-то машинке звякнул за стеной. Потом ещё один. Потом застрекотали все разом, девятнадцать каталок сразу, и бюро снова превратилось в дождь по жести.

Вера вернулась за свой стол. Положила свёрток в нижний ящик. Заправила чистый лист.

Руки уже не дрожали.

Протокол допроса. 1937 года, ноября 15 дня.

Глава 3. Под диктовку

Через три дня её вызвали в шестой кабинет.

Раньше это случалось редко. Протоколы носили курьеры, листы приходили и уходили, а людей, которые говорили слова, Вера не видела. Машинистка и допрашиваемый находились в одном здании, но в разных мирах, и этажи между ними считались так же прочно, как слои бумаги в каретке.

— Вера Ильинична, — сказал Кравец, не вставая из-за стола. — Выручайте. Стенографистка заболела, а запись нужна сегодня. Печатать будете прямо здесь, под диктовку.

В кабинете стоял стол, а на нём пишущая машинка «Ундервуд» с вынутой ручкой каретки. Вера знала такие: их держали для ночных дежурств. На подоконнике лежала стопка бланков. Окно было закрашено белым до половины, и казалось, что за ним всегда пасмурное утро.

Она села. Руки легли на клавиши сами. Из ящика стола Кравец достал пачку копирки, шесть листов, и положил рядом, не глядя.

— Не по счёту, — сказал он. — Мы тут сами считаем.

И улыбнулся мягко, как улыбаются, когда делятся маленьким секретом. Вера опустила глаза.

Дверь открылась. Конвоир, невысокий, с бритой шеей, ввёл человека и усадил на табурет у стены. Человек был худой, в мятом пиджаке без пуговиц. Лицо серое, под глазами синие тени. Очков не было, и от этого он щурился и казался растерянным, как человек, у которого отобрали последнюю привычку.

Она узнала его сразу, хотя никогда не видела. Лозинский Борис Аркадьевич, математик.

Он был ниже, чем она себе представляла. И голос у него оказался не низким, а сухим и тихим, как шорох бумаги.

— Садитесь, Борис Аркадьевич, — сказал Кравец. — Мы закончим быстро.

* * *

Протокол был дополнительный. Кравец ходил по кабинету с листком в руках и диктовал, а Вера печатала. Он ронял слова осторожно, по одному, словно боялся расплескать.

Вопрос: Вам предъявляются показания Рогожина Н. И. Подтверждаете ли вы, что он участвовал в совещании на квартире Бельского А. А. в марте тысяча девятьсот тридцать седьмого года?

Вера отбила вопрос. Звон колокольчика прозвучал в тишине кабинета слишком звонко.

Лозинский молчал. Он смотрел на свои руки. Пальцы у него были тонкие, с жёлтыми пятнами от мела, и одно из них, мизинец на левой, было странно выгнуто и неподвижно.

— Борис Аркадьевич, — мягко сказал Кравец.

— Я не знаю, что такое совещание на квартире, — ответил Лозинский. — Я бывал у Бельского. Мы играли в шахматы.

Кравец остановился и посмотрел на Веру.

— Так и записывать? — спросила она неожиданно для себя. Голос прозвучал хрипло.

Следователь помолчал. В этой паузе было что-то почти человеческое, усталое.

— Нет, — сказал он. — Не так. Давайте с самого начала.

Он снова стал диктовать. Вопросы были те же, а ответы звучали иначе, чем сказал Лозинский. Вера печатала, и каждое слово ложилось на бумагу ровно, чётко, с отбитой «е». Она не поднимала глаз, но видела краем зрения, как человек у стены сидит неподвижно, как конвоир переступает с ноги на ногу, как за окном, закрашенным белым, плывёт серый свет.

Ответ: Да, подтверждаю. Совещание на квартире Бельского А. А. состоялось в марте тысяча девятьсот тридцать седьмого года. На нём присутствовали Рогожин Н. И., Мещерский В. П. и я.

Она отбила последнее слово. Каретка отскочила. Колокольчик.

Вера не видела Кравеца. Но слышала, как он хрустит бумагой и вздыхает. Это был вздох человека, которому тоже трудно, и именно в этом заключался весь ужас: ему было трудно, и он всё равно продолжал.

— Борис Аркадьевич, — сказал он наконец. — Мне нужна ваша помощь. Вы математик, вы понимаете, что такое план. Нам спустили цифры. Мне нужно столько-то человек, понимаете? Если не вы, то кто-то другой. Рогожин, Бельский, Мещерский. Они всё равно уже подписали. Вы можете только подтвердить, а можете не подтверждать, но тогда вам будет хуже, и им лучше не будет.

Он говорил тихо и очень искренне. Вера слышала, что он не лжёт. Он действительно верил в то, что говорил, и в этом было самое страшное.

Лозинский долго молчал.

— Это математика? — спросил он наконец.

— Что?

— То, что вы называете планом. Это арифметика, — сказал Лозинский. — Математика началась бы с вопроса, возможно ли это вообще.

Кравец усмехнулся без злости.

— Вы шутите.

— Нет, — тихо сказал Лозинский. — Я никогда не шучу про числа.

Он поднял голову. Впервые. И посмотрел не на следователя, а на Веру. Прямо, коротко, так, как смотрят на человека, с которым случайно оказались в одной лодке.

— Девушка, — сказал он. — Вы печатаете без ошибок.

Вера замерла.

— Это хорошо, — продолжил он. — Когда пишут без ошибок, потом легче читать.

Конвоир шагнул вперёд. Кравец мотнул головой: не надо.

— Подпишите, — сказал он.

Вера вынула листы из каретки. Она не заметила, как это сделала. Положила на стол: сверху первый экземпляр, под ним копирка, под ней второй, и дальше. Кравец подвинул их Лозинскому и подал перо.

Лозинский взял перо левой рукой, потому что правая висела вдоль тела неловко, как не своя. Он расписался внизу страницы, медленно, с наклоном. Потом дописал сам, не дожидаясь подсказки, формулу, которую в таких местах писали все: С моих слов записано верно, мною прочитано.

Почерк у него был красивый. Чёткий, ровный, почти типографский.

Он положил перо и снова поднял глаза.

— Вы тоже читали, — сказал он Вере. — Не только печатали. Это видно.

Конвоир увёл его.

* * *

Когда дверь закрылась, Кравец долго стоял у окна. Потом сел, достал папиросу и закурил, чего никогда раньше при ней не делал.

— Вера Ильинична, — сказал он. — Не думайте, что я… — Он замолчал. Потом махнул рукой. — Ничего. Вы свободны. Копии отнесите в канцелярию.

Она собрала листы. Четыре экземпляра, и копирку, которую он ей позволил оставить на столе. Копирка лежала сверху, чёрная и тонкая.

Вера задержалась на секунду.

— Сергей Павлович, — сказала она. — Копирку куда?