Биение нашего сердца

Я ждала. Не знаю сколько, но ждала. А когда принесли еду, он, выпив залпом бокал, начал говорить:

— Мне жаль, что я тебя обидел. Мне ценно твоё мнение. Однако допрос своих близких и родственников невозможен. Я не хотел их подозревать. Правда не хотел. Но когда Айлин умерла, я начал вспоминать. Всё. Каждую мелочь: как мама морщилась, когда Айлин входила в комнату. Как Лейла замолкала, стоило прозвучать её имени. Как Яман уходил, если она была рядом. Я думал — это случайность. Совпадение. Горе. Но потом я понял: они все знали что-то. Каждый — своё. И молчали.

Он посмотрел на меня.

— Я не могу допрашивать чужих. Но и своим верить больше не могу. Вот и всё. Вот почему я начал с них.

— Не всегда всё…

— Прошу, не перебивай меня. Я считал, что рядом с тобой моя тревога пройдет, однако она стала еще вероятнее. Ощущение того, что моя семья скрывает под фасадом темноту, всё больше настораживает меня.

Он сделал паузу, попросив ещё два бокала. Я ему отдала свой. Осушив их, Керем продолжил:

— Когда ты спросила у Лейлы за Ямана, моя холодность оттаяла и перешла в стыд. Семья Алтун рушится, оставляя за собой руины. Я долго размышлял, но теперь принял решение рассказать тебе. Вдруг это поможет нашему следствию. Яман и Лейла разводятся. Он слишком много пьёт. И да, тебе на него абсолютно всё равно, ты не хочешь даже слышать это имя. Только сложно не упомянуть ещё об одном факте. Я думаю, что у него с Айлин был секрет.

— Секрет?

— Да. Они вдвоём скрывали что-то. И Яман предположительно мог знать. Однако ты скажешь: почему бы мне с ним не поговорить? А я отвечу: он мне соврёт. Единственный из всех. По крайней мере, я так думал. И был не прав, потому что смотря на Лейлу, я удивился, как человек, который вроде бы очень хорошо ко мне относится, здесь соврал. Тоже соврал, понимаешь?

— Я решила, что она не договаривает.

— Я тоже это увидел. Она знает о чём-то.

— Значит, есть повод понаблюдать за ней.

— Есть. Но… — Керем взял мои руки в свои. — Как бы смешно это ни звучало, но, наверное, ты — единственный человек, который не причастен к смерти кузины. Я разбит. И не могу никому довериться, кроме тебя. Лейла — я верил ей. Перед этим я задал ей такой же вопрос. Ответ был одинаковый: она не знает. Но она прекрасно осведомлена об этом конверте, а возможно, и об убийце. Либо это её рук дело, либо она страшится человека, имеющего над ней всепоглощающую власть. И этот человек…

— Твой брат.

— Моя мать.

— Мать?

Я округлила глаза. Мать Керема и Ямана? С чего бы?

— Она всегда боялась неодобрения Рубины Алтун. И… как-то раз мама, когда мы собрались в гостиной с тётей и дядей, обмолвилась, что Яман влюблён в Айлин. Она этого не одобряла. И я думаю: а что, если Лейле это известно? А если они вместе с матерью это затеяли? А может быть, ещё более безумное. Айлин никогда не нравилась маме. Она её ненавидела, если говорить мягко, поэтому могла зародить сомнения в голове Лейлы, придумать мнимую привязанность между своим же сыном и племянницей в своих целях.

— Ты рассматриваешь подозреваемых: Лейлу и Рубину, она же твоя мать?

— Да и мне тошно от мысли ее причастности, но.. Я специально позвал тебя сюда, чтобы определить, донесёт ли она матери за это. Ведь посторонняя девушка расследует и так уже понятный и ясный исход дела. Ты скажешь, что я говорю сумбур, чистый бред, и возможно, это так. Но у меня не осталось никого. Они все повязаны. Может, не в прямом смысле, но связаны: тайнами, интригами и иным.

— Я вижу, ты хочешь сказать ещё кое-что.

— Да. Ты права. — Керем улыбнулся одной из своих фальшивых улыбок, и одна за другой они померкли. — Арас. Он уехал. Не случайное ли совпадение? Уехать, хотя перед этим маниакально преследуя Айлин. Преследуя каждый её шаг, и потом — раз, он далеко отсюда, утешает себя, по словам Лейлы.

— Он следил за ней?

— Регулярно. Я уверен, она знала это. Арас мечтал видеть Айлин его женой. Быть с ней. Как ужасно ревнивый мужчина может бросить память о ней и исчезнуть? Причём никто не говорит куда. Это странно.

— Очень странно. Значит, он тоже под подозрением?

— В первую очередь. И, как бы грустно ни звучало: Лейла и мама. Но Рубину надо проверить. Араса найти. А Лейлу… я надеюсь, что она испугается чего-то и расскажет, что знает.

— Должна быть веская причина.

— Найду.

— Больше никого не было?

— Ну, можно поговорить с Башак и… о, конечно.

Его лицо озарилось пониманием. Керем пододвинулся ближе.

— Как я мог об этом забыть. Всегда ближе к Айлин была её двоюродная сестра Йылдыз. Она замужем, но на похоронах была вместе со своими двумя детьми. И что интересно: совсем не обронила ни одной слезы. При этом быстро покинула город, уехав обратно. Что произошло между ними — загадка, которую тоже необходимо узнать.

— Ну, все по-разному принимают скорбь. Слёзы — не отсутствие эмоций внутри.

— Я понимаю. Но не Йылдыз. Она — гиперчувствительная. Это Айлин почти за свою жизнь не изливала душу.

— Поняла. Значит, их нужно найти и узнать правду. Я тебе точно нужна? Ты не забыл, что я хотела тебя убить?

— Лучше пуля в лоб, чем нож в спину. Я доверяю тебе. Не знаю почему, но доверяю. Ты мне нужна.

Я посмотрела на него. Долго.

— Хорошо. Тогда так.

— Как?

— Мы будем делать это вместе. Без секретов друг от друга. Не как начальник и подчинённая, а как люди, которые пережили боль и ложь. Я помогаю тебе, отчасти оттого, что чуть не убила, а с другой стороны — узнать того, кто своими пустыми письмами водит за нос. Я не буду пугаться. Я устала. Это некто — всего человек, из плоти и крови, и он способен нести наказание от рук таких же, как мы.

Керем молчал, смотря на меня. Он изучал мои глаза, как изучают новый образец в лаборатории.

А потом просто кивнул.

Знаете, читатели, иногда молчание сильнее слов.

ГЛАВА 21

ПРОШЛОЕ

Море дышало где-то за дюнами — глубоко, медленно, как живое. Звёзды висели низко, и от них пахло солью и чем-то чужим.

Он привёл меня в маленький дом у берега. Не свой, а чей-то совсем пустой. Ключ он достал из кармана и долго не мог вставить в замок — пальцы не слушались. Я стояла позади и смотрела на его спину. На то, как дрожат плечи. И думала: «Зачем я здесь?»

Дверь открылась.

Внутри пахло пылью и морем. Он зажёг лампу. Огонёк дрогнул, и свет упал на его лицо. И я увидела то, чего видеть не хотела.

Признание. Момент признания в любви. Саму любовь.

Настоящую. Ту, которую не могла принять. Ту, которую не могла вернуть.

— Айлин.

— Что?

— Я должен сказать.

Я знала. Знала давно, что не смогу ответить тем же.

Но не остановила.

— Я люблю тебя.

Море выдохнуло. Лампа качнулась. Он смотрел на меня так, будто я была всем миром — началом и концом. А я смотрела на него и видела другого.

Не его.

Не того, кто стоял здесь с открытым сердцем.

А того, кто никогда так не смотрел. Того, чьи глаза были холодны. Того, чьи руки никогда меня не хотели коснуться по доброй воле.

Я взяла его за руку.

— Идём.

Мы вышли на берег и зашли в море. Вода была ледяной. Я прекрасно помнила это. Как холод обжёг ноги. Как песок прилипал к коже. Как ветер рвал волосы.

Он обнял меня словно хрупкую вазу, и поцеловал. Долго. Нежно. Так, как целуют в первый раз. Так, как целуют, когда боятся спугнуть.

Я закрыла глаза, мне стало противно. Это не то, что я хочу, однако если представить на его месте другого.

И представила его.

Того, кого любила. Того, кто не хотел меня. Того, кто был личной болью. Его губы. Его руки. Его холодность.

И так я целовала одного, а думала о другом.

И когда он потянул меня обратно в дом, я не сопротивлялась. Не потому что хотела, а потому что не знала, как отказать, потому что устала быть той, кого не принимают, потому что хотела хотя бы раз почувствовать возможность близости с ним.

В доме было темно.

Он раздевал меня медленно, боясь услышать отказ на половине пройденного пути. Целуя плечи, шею, ключицы, шептал мое имя как молитву и я разрешала ему сделать это.

Позволяла касаться, смотреть, любить.

А сама — была где-то далеко. Там, где никого не было. В своих утопических мечтах, в нереальности, в грезах, не способным сбыться.

Его дыхание на коже. Его руки на талии. Я закрыла глаза и снова увидела его. Того, кого хотела. Того, кто никогда не будет со мной. Того, кто сейчас, возможно, спал рядом с другой.

И от этого — стало ещё пустее.

Он целовал в шею. Шептал: «Ты моя».

А я думала: «Нет. Я его. Сейчас и навсегда. Навечно твоя, Керем».

Он заснул рядом. Счастливый. Уверенный, что теперь я его. Но утром я ушла, с пустой душой, с ненавистью к нему, и слабостью, которую я совершила посредством несбыточного желания, со злобой к себе, что отдалась ему, а не тому единственному, кто заслужил право на мое тело, так как разум во всецело с моим идеалом.

Я использовала его, сделав вид, что ничего не было. Успокоение это не принесло, зато повлекло последствия, которые разрушили надежду на лучшее.

СЕЧИЛЬ

Это была самая абсурдная ситуация из всех, в которых я когда-либо оказывалась. Только здесь мне предстояло быть не наблюдательницей, а участницей. Боёв. Взглядов и слов.

Во-первых, Керем любезно предложил отвезти меня домой. Я долго противилась, а потом поняла: с этим человеком бессмысленно бороться, оттягивая уже решённое.

Во-вторых, он постоянно спрашивал, что за важное дело, о котором я не хочу ему рассказывать.

— Что за важный вечер?

— Мне необходимо быть рядом с тётей. И никак иначе.

— Ты близка с ней?

— С тётей? — у меня пересохло в горле. — Скорее нет, чем да. Она редко показывает любовь. Даже при близких. Это случилось после смерти моего отца. Тётя потеряла самое дорогое, что у неё было. Мехмет Кайя и она жили всю жизнь рядом друг с другом. Это было в приоритете. Он — для неё. Ну и Чичек, конечно.

— Её муж, наверное, волосы на себе рвал от ревности. Я бы ревновал.

Краем глаза я увидела, как он посмотрел на меня. Наши взгляды встретились — и тело прошибло мурашками. В салоне резко стало тесно.

— Сечиль…

— Нет, он не ревновал, — перебила я, меняя тему. — И это было беспочвенно. Папа нашёл маму, они поженились, родился Доган. Дядя Мерт мечтал о ребёнке, но тётя не могла забеременеть. А когда родители узнали обо мне, тётя узнала и о Чичек. Счастья было безгранично. Тогда они и сблизились. Мы с Чичек пошли вместе в школу, я часто гостила и ночевала у тёти — сестра не могла без меня провести и минуты.

— Это здорово.

— Да. Хорошее было время.

Озноб не прекратился. Я потянулась нажать на печку — надеясь, что не сломаю аппаратуру своим ложным представлением о её местонахождении. Когда рука коснулась кнопки, я почувствовала, что Керем остановился.

— Что-то случилось?

— Да.

И всё. Понимаете? Больше ничего он не сказал.

Керем подался ближе — так, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. И снова это горячее дыхание. Ладонью он коснулся моего лица — нежно, с робостью. Не трогая. Лаская.

— Сечиль, я хотел сказать… Точнее, попытаться сказать, что… Ну, в общем. Чёрт, я становлюсь первоклассником перед концертом, который забыл свой стих.

— Не надо… Возможно, твои слова только всё усугубят.

— И пусть.

Его глаза. Ну до чего же они красивы. Тёмно-карие. Сейчас они напоминали ночь, тьму, в которой я утонула безвозвратно.

И что я вообще чувствую к нему? Ненависть? Нет. Жалость? Нет. Лю… НЕТ!

— Я хочу поцеловать тебя. Можно?

Я нахмурилась. Не то, что я ожидала. Но его слова… Поцелуй? Сечиль, а хочешь ли ты этого? Да. Да. Да.

Тогда, в лифте, мне показалось, что тысячи искр между нами распаляли пыл двух молодых людей.

— Это значит нет?

— Я… я… — хватит мямлить, скажи ДА. — Этого не надо. Мы же партнёры по расследованию.

Он усмехнулся. Громко. С ноткой грусти. Взъерошил волосы, откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и замер.

— Керем, всё хорошо?

— Нет. Ничего хорошо нет. Я должен сейчас думать о кузине, об этом клубке тайн. Но я зациклен на тебе. Это нормально?

Я не могла ответить. В голове была паутина из множества нитей, которые ждали своей очереди.

— Несколько месяцев назад я стал думать о тебе намного чаще, чем нужно. И решил: если поцелую тебя, наваждение уйдёт.

— И оно ушло? — тихонько спросила я.

— Как видишь — оно стало ещё больше. Я не знаю, что чувствую к тебе. Однако осознаю: мне необходимо быть рядом с тобой. Всегда.

— Всегда?

— Всегда. Твоя колкость подкупает. Находит отклик в противоборстве со мной. Возможно, это даже в какой-то степени любовь.

— Любовь?

Я переспрашивала как дурочка.

— Только ответь мне: чувствуешь ли ты что-то подобное? Хоть малейшее тёплое чувство. Да, я был плохим человеком и останусь таким до конца своих дней. Но могу показывать тебе не только негативное. И мне всё равно, сколько было у тебя до меня парней, любила ты их или нет. Это прошлое.

— Я…

— Скажи, Сечиль. Прошу, не терзай меня ещё больше. На меня навалилось столько, что разгребать я буду всю жизнь. И ты — даже со своим непростым прошлым и ненавистью ко мне — мой якорь в ночи. Если, конечно, захочешь им стать.