Биение нашего сердца

Она сидела на маленьких ступенях дома, где на выходных собиралась наша семья. Бодрум встретил летнее утро теплотой и зеленью. Маленькая кузина болтала ногами и упорно объясняла своему плюшевому кролику, подаренному мамой, как правильно строить предложение на английском. Её остроумность меня забавляла. Я не смог сдержать улыбки и сел рядом.

Конечно, Айлин заметила. Для своих шести лет она могла поставить на место любого взрослого, заставив почувствовать себя глупцом. Она ни перед кем не прогибалась. Ну, наверное, кроме меня. Если я о чём-то просил, она выполняла. Тётя Мерьем всегда удивлялась этому и часто этим пользовалась.

— Ты чего тут сидишь? — спросил я.

Её миловидное лицо повернулось, глаза сузились.

— Я пришёл без упрёков и нотаций. Просто хотел побыть в тишине. Даже на отдыхе не остаёшься в необходимом одиночестве.

— Все мы одиноки, брат.

Я потрепал её по голове и засмеялся.

Проницательная и прямолинейная, слишком взрослая даже для старшего возраста, Айлин была уникальной. Такие дети не встречаются. А если попадаются на твоём тривиальном пути — это надо запомнить.

Но даже тогда я боялся, что она исчезнет, как миг. Определённо, я относился к нашей малютке Ли с теплотой и любовью.

— Одиноки?

— Да. Живём и умираем. Пока бьётся наше сердце. И в первом, и во втором случае это происходит в одиночестве. И очень странно, что ты его ищешь. Обычно люди стараются быть рядом с кем-то. Это вроде как нормально.

— Нормально? А для тебя?

— Я… Даже не знаю. Боюсь ли я? Наверное, да. Причём страх привязаться к человеку мучительнее, чем его потерять без эмоциональных привязок.

— Ты считаешь себя одинокой?

— Нет. Фактически у меня есть семья. Ты.

— Мы — семья. Ты можешь на нас положиться. Понимаешь?

Айлин ничего не ответила. Пожала плечами.

— Хочешь, я тебе кое-что скажу?

Она не подала виду, но я заметил, как её лицо чуть изменилось — в ожидании.

— Итак, запомни эту фразу. Пока биение нашего сердца живо — весь мир нам нипочём.

— Почему ты это сказал? — тихо спросила она.

— Так однажды сказал мне папа, когда мне было тоскливо и тревожно. И ты, дорогая Айлин, должна понять: пока мы вместе, пока живём и дышим, пока общаемся друг с другом — любая невзгода решаема. Главное — поделиться с близким, чьи сердца связаны между собой.

Сестра долго молчала.

А потом сделала то, чего сама не ожидала. Прильнула тельцем и обняла.

Я не отстранился. Только посмотрел на неё удивлённо, но мягко.

— Всё хорошо?

— Теперь да.

Сзади послышался сдавленный стон. Боран. Он так и не смог подняться.

— Она жива? — донеслось сверху. — Керем, она жива?!

Я не ответил.

Потому что в этом лесу, под этим серым небом, живых уже не осталось.

Тем временем, Яман стоял на обочине пустой трассы за городом. Телефон был выключен, как она и сказала. Он ждал много часов. В кулаке — скомканная сигаретная пачка, в голове — её последнее сообщение:

«Встретимся срочно. Приезжай один. Телефон выключи. Никому не говори».

Он приехал.А её всё не было.

И все же , когда терпение лопнуло, он поехал домой. Злой от того, что она его держит за глупца. Он был глупцом. Глупцом от любви к ней…

ГЛАВА 18

ПРОШЛОЕ

В тот день — а может, я искажаю всё в своей памяти — я была в гостях у Керема и Ямана. У их матери, Рубины, собрались гости по случаю дня рождения. Из колонок лилась песня известной турецкой певицы, а я сидела на диване и угрюмо смотрела перед собой.

Что там было?

Была моя главная слабость. Керем.

Он стоял у столика снаружи. В честь праздника был разбит шатёр, украшенный розами, пионами и лилиями. Их запах окутал весь дом.

Ах да, я продолжаю…

Керем стоял с блондинкой — сестрой моей подруги Башак. Он наклонился к ней, что-то шепнул, и та покраснела. А затем коснулся её руки.

И мне показалось, что внутри меня что-то безвозвратно оборвалось.

Он должен был быть со мной. Я так долго готовилась признаться в своих чувствах. Репетировала речь. Даже накрасилась тайком от матери.

А он флиртовал с этой девицей, совершенно не замечая меня.

Нет. Нужно с ним поговорить.

Пока гости поздравляли Рубину и произносили тосты за столиками, я подошла к брату. Я не помнила всего пути. Просто в какой-то момент оказалась рядом, схватила Керема за запястье и прошипела сквозь зубы:

— Керем, пойдём. Мне нужно сказать тебе кое-что.

Он удивлённо вскинул бровь, но улыбнулся той снисходительной улыбкой, которую я ненавидела и любила одновременно.

— Айлин, сейчас не время. Не видишь — я занят.

— Сейчас, — я сжала его руку так, что побелели костяшки.

Вздохнув и извинившись перед блондинкой, он пошёл за мной.

Оказавшись в гостевой спальне, я захлопнула дверь и повернулась к нему. Сердце бешено колотилось. Его глаза притягивали. До чего же он красив. Эта его холодность, отстранённость и недоступность сводили меня с ума.

— Я долго буду стоять и ждать?

Вот он. Момент настал. Отступать некуда.

— Что ты делал с этой блондинкой? — спросила я, и голос дрогнул.

— С Ханде?

— Да.

— Я думаю, в твоём возрасте не стоит задавать вопросы, на которые тебе ещё рано знать ответы.

— Почему ты такой со мной?

— Какой? Я твой брат и не обязан делиться личным.

— Всего лишь брат? Но я… я… я люблю тебя.

Керем на секунду замер. А потом рассмеялся.

Я никогда не видела его таким. Это был не злой смех — скорее удивлённый, будто я рассказала анекдот.

— Айлин, ты серьёзно? Ты моя двоюродная сестра. Ты для меня ребёнок. И всегда будешь таковой.

— Я не ребёнок! — Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я знаю, что такое любовь. Я люблю тебя с тех пор, как мы ездили на море. Тогда ты научил меня плавать. Я не забыла.

Но он посмотрел на меня взглядом, полным пренебрежения и грусти.

— Айлин, сестра, это не любовь. Это глупость. Ты просто привязалась ко мне, потому что я был добр к тебе. Но мы семья. И никогда не будем вместе. Ты найдёшь себе нормального парня. Не из родственников. Выйдете замуж. Всё как у нормальных людей.

Нормальных людей?

А я, значит, ненормальная…

И я не выдержала.

Шагнув к нему, встала на цыпочки и прижалась к его губам. Целовала так, как целуют в фильмах — отчаянно, жадно, даже больно. Вжималась в него всем телом, надеясь, что он ответит. Что почувствует то же самое.

Но он не ответил.

Керем мягко, но твёрдо взял меня за плечи и отодвинул от себя.

Посмотрев в его глаза, я поняла: в них нет того огня, который испепеляет мою душу.

— Айлин, остановись, — голос его стал строгим и холодным. — Если ты продолжишь, я расскажу твоим родителям. Я не позволю тебе наделать глупостей.

Я отшатнулась, как от пощёчины.

Щёки горели. Внутри всё сжалось. Я смотрела на него и ненавидела. За то, что он был лучше, старше, умнее. За то, что он не любил меня. За то, что я в этот момент выглядела как глупая маленькая девчонка.

— Ты ничего не понимаешь, — прошептала я, сглатывая слёзы. — Ничего. Ты просто боишься разглядеть во мне большее, чем сестру. Боишься своих чувств. Я знаю: глубоко внутри они существуют. Но ты их насильно скрываешь.

Керем вздохнул. В его глазах промелькнула тень усталости.

— Я знаю тебя с детства. И люблю. Но только как сестру. А то, что ты делаешь сейчас, — неправильно. Это не любовь. Это одержимость. В любви двое испытывают одинаковые чувства. В одержимости — лишь ты. В будущем, я уверен, ты пожалеешь об этом разговоре.

Он отпустил мои плечи и сделал шаг назад.

— Я пойду. И надеюсь, что впредь такого не произойдёт. Иначе придётся принимать меры.

Меня бросило в дрожь.

Меры?

Ну конечно. Психиатр. Любимое чудо-средство моей мамы и отца. Лечение от всех болезней.

Ненавижу. Никто, кроме него не увидит больше мои слезы.

— НИКТО.

— Даже я?

Я обернулась. В дверном проёме стоял Яман и смотрел на меня.

Я вытерла глаза, поправила платье и сделала вид, что ничего не случилось.

— Что ты?

— Я всё слышал. Может, уедем с этой тухлой вечеринки? Не беспокойся, мама не заметит. У неё есть дела поважнее.

Я вымученно улыбнулась и уверенно произнесла:

— Давай. Только я поведу.

— Тебе же только шестнадцать.

— Я умею. И ты это прекрасно знаешь.

— Хорошо, согласен, моя королева.

Его озорной блеск в глазах всегда подстрекал меня на безбашенные вещи…

СЕЧИЛЬ

Придя домой ранним утром, прошла мимо зеркала, но вернувшись, посмотрела в него.

Не верится: Я стала тем, кого ненавидела. Как же прозаично, как будто не вижу, а играю роль.

Я легла, но сон не шел. В голове роились всякие мысли.Что произошло вчера? И как это понимать?

Выдохнув, я подбирала каждому вопросу оправдание.

Первое. Я не смогла убить Керема. Но хорошо, что не сделала этого. Потому что этот человек — не убийца моих родителей.

Или же…

Нет. Разве можно врать о причастности родного брата? Керем не лгал. Точно нет. В его глазах отражалась правда — болезненная, но объяснявшая многое.

Второе. Я должна отомстить. Только вопрос: что мне от этого будет?

Узнав сейчас такой поворот, стало не просто хуже — ужасно. Сколько оскорблений принял человек, стоявший вчера передо мной. Восемь лет проклятий и желаний скорой смерти. Ложное обвинение. Вина.

Краем глаза я заметила фотографию в рамке. Мамин день рождения. Она его никогда не отмечала, но всегда выполняла прихоти своих детей.

На снимке папа целует её в щёку. Молодая блондинка смеётся, будто в последний раз. На их руках — маленький Доган. Ему здесь три года.

Время словно остановилось на этом снимке.

Что они сказали бы мне? Если бы могли. Обвинили или поддержали? Рассказали бы всё, раскрыли виновных и указали на невинных? А может, опровергли мои теории?

Голова раскалывалась. Мысли вихрем заполняли каждое пространство мозга.

Не могу смириться с тем, что их смерть — случайность. Этого просто не может быть.

Или может?

Где ответ…

Мне стало страшно. Я словно незрячий палач рублю всё на своём пути, благодаря своим мыслям и целям. Где правда, а где проведена черта лжи? Или она мне чужда и никогда не будет видна?

Кто-нибудь, ответьте! Прошу… я в отчаянии.

Слёзы катились по горячим щекам. Я не осознавала, как освобождаю через них всё своё нутро. Слёзы — путь к началу конца. Как колесо, возвращающее нас по новой к прошлой дороге, временно заглушая страдания…

Я даже не заметила, как заснула.

Или это был не сон? Скорее не сон, а видение…

Я снова дома.

Пахнет пахлавой и чаем. Я медленно улыбаюсь, страшась, что райская сказка может оборваться в любую секунду.

Дом… и тропинка. Такая извилистая и каменная, по которой в детстве я постоянно спотыкалась и раздирала колени до крови. Тут птицы поют свою трель. Родители кормят птенцов, пытаясь изо всех сил.

— Сестра!

Повернувшись, я заметила Догана. Его карие, прекрасные и обворожительные глаза смотрят на меня.

Я побежала и обняла его.

— Мой родной! Мой милый братик.

— Сечиль… — он отстранился. — Всё в порядке? Почему ты с закрытыми глазами?

— Боюсь.

— Чего?

— Что всё это прекратится.

Брат ничего не ответил. Опустил голову и всмотрелся в землю.

— Иногда ты не получаешь ценность, какой бы желанной она ни была.

И тут донёсся раскатистый смех папы и пререкания мамы.

Распахнув глаза, я не видела, куда бегу. Но я бежала. Так долго вас не видела. Как же я скучаю!

Вбежав в кухню, я остановилась.

Мама готовила пахлаву, а отец всё крал из-под её носа грецкий орех, быстро жуя, чтобы она не заметила.

— Ах ты, Мехмет! Прекрати, иначе не получишь ни кусочка.

Они словно были далеко. Не обращали на меня никакого внимания.

Было так тепло. Даже горячо. Обжигало. Сердце пылало и пыталось запомнить их — каждого по отдельности. Заставить поверить в реальность увиденного.

Наконец они меня заметили.

Мама идёт ко мне и целует. А папа обнимает — нежно и ласково, словно я хрупкий полевой цветочек.

— Наша девочка. Наша малышка. Как ты без нас?

— Всё плохо, папа. Мама. Я тоже хочу быть с вами.

— Тебе рано идти туда. Слишком рано. Давай иди.

— Куда? — недоумённо спросила я. — Я хочу быть здесь!

— Нет, милая, наша Сечиль, — мама, всё такая же великолепная, заправила прядь мне за ухо. — Не ищи здесь того, что может обрести там.

— Но… убийца… убийца…

— Прощение — сила. Нельзя всегда страдать, дорогая. Мы обрели покой. Так обрети его ты. Оставь попытки мести. Хватит. Она довела тебя до грани. Я боюсь за тебя. Боюсь, что мания мщения доведёт тебя до необратимого. Не каждый человек виновен в грехе. Бывает простое слово под названием «судьба». Значит, это было заложено ещё при рождении. От судьбы не уйдёшь, как бы ты себя ни оберегал.

— Но… я не могу без вас дышать.

— Твоя боль перекрывает поступление воздуха. Сделай вдох без груза в лице нас.

— Я…

— Обещай мне… Обещай, доченька.

— Хорошо…

— Тебе пора. Мне жаль расставаться, но иначе нельзя. Иди. Ступай.

— Куда?

— Из дома. Из прошлого.

— А память?

— Для памяти не нужно переживать муки произошедшего. Хватит только счастливых моментов и образов. Бери только хорошее, отбросив плохое.

И я ушла.

А обернувшись, заметила, что они были очень далеко позади. Фигуры родителей удалялись, махая мне рукой.

Вдруг подул ветер и растрепал мои непослушные волосы. И рядом с родителями возник он. Мой Доган.

— Доган!

Он радостно улыбался, взяв за руку маму. Они были живые. Они были счастливы.

Там?

Где — там?

Я открыла глаза.

Потолок. Знакомый. Родной. Свет падал из окна иначе, чем обычно — мягче, будто кто-то приглушил день.

Я лежала неподвижно и слушала.

Птицы за окном. Шум далёких машин. Шаги на кухне. Всё как всегда.

Но что-то было не так.

Я села. Медленно. Прислушалась к себе.

Тело не болело. Голова не раскалывалась. В груди не было того камня, который я носила восемь лет.

Я замерла.

Камень… его не было.

Я приложила руку к груди. Дыхание ровное. Сердце бьётся спокойно. Не колотится. Не заходится в панике. Не сжимается от ненависти.

Просто бьётся.

Я встала и подошла к зеркалу.

Оттуда смотрела я. Но какая-то другая. Глаза те же — голубые, усталые. Волосы те же — растрёпанные после сна. Но что-то в лице изменилось.

Не внешне. Внутренне.

Будто кто-то снял с меня чужую кожу.

Я долго смотрела на своё отражение, пытаясь понять, что именно не так. И тогда поняла.

Я больше не хотела убивать.

Не потому что простила. Не потому что забыла. А потому что… устала.

Впервые за восемь лет я не думала о Кереме с ненавистью. Я не думала о нём вообще. И это было странно. И легко.

Я вышла на кухню.

Чичек стояла у плиты. Услышав шаги, обернулась.

— Я так рада, что ты вернулась. Домой. Я слышала, как ты пришла утром. Бери, я приготовила пахлаву.

Я замерла.

- Ты чего? - спросила она.

— Ничего, просто дежавю.

Она посмотрела на меня внимательно. Дольше обычного.

— Ты какая-то другая сегодня.

— Какая?

— Не знаю. Спокойная.

Я села за стол. Взяла блин. Откусила. Вкусно. По-настоящему вкусно.

— Чичек.

— Да?

— Я больше не буду мстить

Она замерла. Медленно поставила тарелку на стол и повернулась ко мне.

— Что?

— Я не буду мстить. Никому. Ни Керему. Ни его семье. Никому.

Чичек долго молчала. Потом села напротив, не сводя с меня глаз.

— Мне приснились мама и папа. И Доган. Они сказали, что хотят покоя. И я хочу. Я устала, Чичек. Я так устала.

Она взяла мою руку. Крепко. Как всегда.

— Ты уверена?

— Да.

— Я так долго ждала этого слова.

— Я знаю.

— Я боялась, что ты не вернёшься. Что месть заберёт тебя совсем.

— Она почти забрала.

Чичек придвинулась ближе и обняла меня — крепко, по-настоящему, как умела только она.

— Ты вернулась, — прошептала она. — Слава богу.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне.

— Я тоже.

И после, сидя за столом, и уплетая вкуснейшую еду, рассказала самому дорогому и близкому человеку случившееся вчера.

И она выслушала меня: без упреков, лишь с понимаем и сопереживанием.

Позже, когда я вышла в сад, я остановилась.

Вдохнула. Полной грудью. Без груза.

Небо было голубым.Птицы пели. Из дома донёсся смех Диджле.

Звонкий. Лёгкий. Счастливый. Она чему-то радовалась — может, новой игрушке, может, угощенью или конфетам, а может, просто тому, что она - ребенок и весь мир — это праздник.

И слава богу.

Я закрыла глаза и подставила лицо солнцу.

Тепло растеклось по коже. По щекам. По лбу. Не обжигало. Просто грело. Как будто кто-то большой и добрый накрыл меня ладонью.

Ветер шевельнул волосы. Бросил прядь на лицо. Я не стала убирать.

— Спасибо, — прошептала я.

Не знаю, кому. Маме. Папе. Догану. Небу. Себе.

Может, всем сразу.

Ветер прошёл по саду. Качнул розовый куст. Сбросил пару лепестков.

Они полетели вниз — медленно, кружась. Розовые на тёмной земле.

Я смотрела на них и думала: красиво. И грустно. И правильно.

Всё когда-то заканчивается. Цветы. Сезоны. Люди.

Но что-то остаётся.

Тепло. Память. Смех Диджле из открытого окна.

Я встала. Отряхнула платье. Поправила волосы.

И поняла, что не чувствую больше ни мести, ни ненависти.

Просто себя.

Просто Сечиль.

ГЛАВА 19

Ещё один счастливый день в моей жизни — когда я пошла в первый класс.

Отец вёл меня за руку и заботливо шептал слова о значимости этого дня. Всё было как-то по-особенному.

Наверное, я любила его как могла. Со своими особенностями. Своеобразно. Специфически.

И спустя много лет образ сильного и мудрого отца разбился на множество осколков. Как зеркало.

То событие, зрителем которого я стала, разрезало мою жизнь на «до» и «после».

Я зла, что увидела это.

Зла, что узнала.

Просто зла.

Конечно, догадки имелись. Но догадки и факты — это две разные точки, лежащие на противоположных направлениях.

***

Легко убить и дальше жить

Легко узнать и тут же скрыть

Легко принять и отпустить

Легко, да только если нить

Нить жизни это не твоя

А лишь чужая западня

Прими себя и попроси

Прощенье вскоре вознеси.

***

Ты будешь жить, и память чтить

Злись на себя, возвысив меня

Будь одержим и окажись рядом

И встретимся мы только взглядом

Письменные отрывки старой редакции Айлин Алтун…

***

Я пытаюсь передать всё, что знаю, из своей памяти. Для тебя. Для истины. Мои руки дрожат, а ручка непрерывно пишет. У меня всего несколько часов, нельзя терять ни минуты драгоценного времени. Времени, чтобы он узнал правду обо мне, о моем грехе и низости, о количестве ценной информации, которая попала в руки монстра. Но я не я, если не попытаюсь обойти даже самые извращенные и гадкие планы.

«Найди , прошу, Керем, найди его».

КЕРЕМ

Беда не приходит одна.

Яман с Лейлой разводятся.

Прошла неделя после похорон. Долгие, муторные семь дней, наполненных горем. Особенно тяжело тёте. Мерьем, некогда красивая и женственная, сейчас казалась иссохшей старухой — потерянной, безумной, ни на что не реагирующей.

Но ещё сильнее помутнел рассудок у меня.

Лишь мне и дяде Борану рассказали тайну. При вскрытии выяснилось: кузина Айлин была беременна. Срок — четыре-пять месяцев. Мы решили не говорить остальным и похоронили её вместе с ребёнком.

Врач поставил самоубийство. Никаких следов насильственного характера на теле не обнаружено. Спрашивали, оставляла ли она предсмертную записку.

Я промолчал.

Записку… Ту несчастную записку я спрятал в комнате. Нечего кому-то это видеть.

Вы спросите: почему не выкинешь?

Ответ прост. Не могу.

Да, я злился на Айлин. Но она была двоюродной сестрой. Членом семьи. И, видя боль от её ухода, мне становится стыдно за всё, что я когда-либо ей сказал.

Прости, читатель, за прерывающийся и стремительный рассказ.

И снова горе настигло нас.

Сидя в офисе, полностью погрузившись в работу, я пытаюсь переключиться. Мне это необходимо. Иначе сойду с ума.

А в глазах стоит сцена похорон. Как тётя чуть не упала в яму. Как мы несли гроб. Как дядя еле сдерживался, чтобы не выплеснуть все эмоции. Как Яман…

Мой брат ушёл в загул. Не приходит домой. А если и возвращается — то не в состоянии понимать значение своих действий.

Лейла стала ближе. Начала звонить каждый день. Потому что Арас уехал.

Просто взял и уехал. Он часто следил за ней. Его окутала ярость, что она сбежала и умерла. Как будто ей этого хотелось? Что-то в нем есть подозрительное. Арас. Арас. Не ты ли боготворил свою будущую жену? Боготворил, видев в каждом - соперника, ревностно относясь к другим.

В нем присутствует помешательство. Да только мы все обезумели в тот день.

Жизнь стремглав развернула привычный уклад, создав хаос. Хаос кинул зерно для разрухи. А мы — разрушители своего сознания и оболочки. Физической и психической.

Поэтому я переживаю. О брате. О тёте. О дяде.

Одна мама слишком спокойна.

Она никогда не любила Айлин и не скрывала этого за маской. Только мать всегда была такой. Всегда и останется прежней. Для неё существовало благополучие лишь своих детей. В особенности Ямана.

Но сейчас даже она не может привести его в чувства. Направить на путь истинный.

И началась кабала. Ругань. Ссоры. Заявление на развод от Лейлы.

Он наносит ей моральные раны, размазывая об пол обувью, словно она — пыль под ногами.

Поэтому эта хрупкая девушка ищет утешение во мне. Ищет взгляд своего возлюбленного. Его лицо, не обрамлённое пороком.

Лейла пытается разглядеть во мне — его. И иногда это её успокаивает.

Но Яман не даёт развод. Аслан должен жить с отцом. И мать с ним полностью согласна.

В общем — осиное гнездо, которое разрастается с каждой секундой всё больше.

Но допустим, с этим можно справиться. Только…

У меня не выходит из головы разговор с братом.

Я уверен: Айлин кто-то убил.

Но кто?

Убийство? Разве врач не удостоверил факт того, что она сама это сделала?

И, услышав эти слова, тётя Мерьем теперь как заезженная пластинка повторяет:

— Найдите убийцу моей девочки. Моя девочка… Моя Айлин.

А вдруг это правда?

Никто не знал ничего о её жизни. Кроме, пожалуй, Ямана — который утверждает обратное — и Араса, следившего по пятам. Почти по пятам.

Я считаю, кузина знала о наблюдении со стороны. И либо избегала его, либо подкупила.

Айлин способна на всё. На всё.

Клубок интриг не развязывается, а запутывается всё больше.

Моя голова сейчас взорвётся.

В дверь постучали. Я надел привычную маску безэмоциональности, на какую был способен.

Вошла Сечиль.

Я опешил. Не думал, что она выйдет на работу после той встречи. Её лицо было таким же красивым, а волосы струились волнами, как белая пена.

— Керем-бей, соболезную вашей утрате. Можно кое-что спросить? Это касается вашей покойной сестры.

Я обратил более пристальный взгляд.

— Спасибо. Что случилось?

— Вот.

Она положила на стол белый большой конверт.

— Откройте, Керем-бей. Там… Я не буду говорить. Однако, я думаю, вы знаете ответ.

— Что там и прошу, пожалуйста на «ты»?

Я открыл конверт, параллельно смотря на Сечиль. Она нервно перебирала пальцы рук, периодически закусывая нижнюю губу. Её явно волновало содержимое. И мой интерес к этому возрос ещё больше.

Я открыл конверт.

Внутри — лист. Мятый. С загнутыми краями. Будто его долго носили с собой.