Под тяжестью земли

— Я должен, — сказал он.

И вышел. Дверь хлопнула. Шаги по грунтовке, быстрые, ровные. Фигура в серой ветровке удалялась в сторону дома. Предрассветные сумерки проглотили её за три шага.

Маша смотрела ему вслед. Артём потянулся к ручке двери.

— Нет, — сказала Маша. — Идём вместе. Все.

— Маша…

— Ты сам сказал: больше никто не ходит один. Не бросаться вдогонку. Собираемся и идём. Вместе. — Она посмотрела на него.

Артём замер. Рука на ручке. Потом убрал.

Глава 6. Не к добру

— Нет, — сказала Маша. — Идём вместе. Все.

Артём посмотрел на неё и кивнул.

— Правильно, — сказал он. И впервые за всю ночь в его голосе не было ни спокойствия, ни усталости. — Собираемся. Две минуты.

Он открыл бардачок, достал мультиметр, проверил — работает. Достал фонарь, щёлкнул — горит. Достал второй, запасной, протянул Косте. Потом вынул из-под сиденья моток изоленты и складной нож, сунул в карман куртки.

— Правила, — сказал Артём, не оборачивясь. — Идём друг за другом, я впереди, Костя замыкающий. Все в поле зрения. Контроль на триста шестьдесят, по бокам тоже. К дому подходим все вместе, не разбегаемся. Внутрь — я, Маша и Костя. Глеб и Лера — у входа, на крыльце. Никто никуда не уходит один. Вопросы?

— Телефон, — сказала Маша.

Достала из бардачка кнопочный телефон спонсора. Посмотрела на экран: сети по-прежнему нет, батарея полная. Сунула в карман куртки.

— Годится, — сказал Артём. — Костя, двигатель не глушить. Фары выключить.

— Я знаю, — сказал Костя.

— Лера, — Маша повернулась. — Ты идёшь в середине. Между мной и Глебом.

Лера кивнула. Лицо было серое, губы сжаты, но она встала и надела куртку.

— Готовы? — спросил Артём.

— Готовы, — сказала Маша.

Друг за другом все вышли из машины.

Двести метров по грунтовке. Серый свет стоял стеной, ровный, без источника. Дым из трубы крайнего дома поднимался всё тем же ровным столбом. Трава по обочинам стояла неподвижно, как пластиковая. Ни птиц, ни собак, ни комаров, хотя сентябрь, средняя полоса, сырая трава. Ни одного комара.

Артём шёл быстро, но не бежал, фонарь держал в опущенной руке, луч направлял в землю, перед собой. Маша смотрела по сторонам: всё в той же серой мути, без полутонов, как фотография, засвеченная с обеих сторон.

Они прошли метров сто, когда пришёл звук.

Снизу. Из земли. Резкий, как удар по басовой струне размером с планету. Он прошёл через подошвы, через голени, через рёбра, через череп. Не звук даже — вес. Воздух стал бетоном.

Артём упал первым: на колени, потом на живот, фонарь вылетел из руки и покатился. Маша рухнула следом, успев выставить ладони, и почувствовала, как земля давит снизу, а воздух сверху, и тело между ними, как между плитами пресса. Глеб упал рядом, Лера на него, Костя последним, тяжело, боком.

Пять секунд. Маша не могла поднять голову. Гравитация придавила её к земле, как камень. Травинки под лицом были видны каждая, острые, чёткие, как под микроскопом. В ушах гудело. Рёбра стонали. Она пыталась вдохнуть, но воздух не шёл, был как желе.

Потом отпустило. Сразу, как отбой. Артём вскочил первым, поднял фонарь. Маша встала на четвереньки, потом на ноги. Костя поднял Леру. Глеб отряхнулся.

— Все целы? — Артём обвёл их взглядом.

— Что это было? — Лера держалась за Костю.

— Гравитация, — сказал Артём коротко. — Ускорение свободного падения скачкообразно увеличилось. На несколько секунд. В пять раз, может, больше.

— Пять раз? — Костя выпрямился, хрустнул шеей. — Мы все должны были поломаться.

— Кратковременно, — сказал Артём. — Пять секунд — кости выдерживают. Если бы дольше — переломы. Если бы сильнее — внутренние повреждения.

Он посмотрел на землю.

— Идём. Быстро.

Они пошли быстрым шагом к дому бабушки. Серый свет не менялся.

У крыльца бабушкиного дома дверь открылась.

Никита стоял на пороге. Серая ветровка была в грязи: по животу, по коленям, по рукавам. Лицо бледное, но спокойное.

— Тоже? — спросил он.

— Тоже, — сказал Артём.

— Я внутри был. Шёл к двери и упал. Прямо на пол. Пять секунд лежал, не мог встать. Думал, это мне…

Он не договорил.

— Ну. Пошли.

В доме пахло пылью и сухой мятой. Ставни были закрыты, но внутри не было темно: тот же серый свет сочился сквозь щели, ложился на стол, на лавку, на плиту, не давая теней. Маша огляделась: посуда в мойке, радио на полке, кровать с застеленным покрывалом в передней комнате. Календарь на стене — февраль.

— Ты был тут вчера, — сказала Маша. — Что изменилось?

— Ничего, — сказал Никита. Он стоял в дверях передней комнаты, руки в карманах ветровки, и смотрел на подоконник. — Вот именно что ничего. Всё так же. И нет никого, следов тоже нет. Только появилось кое-что, чего не было вчера.

Он кивнул на подоконник.

Маша подошла. На подоконнике, у того самого окна, второго слева, на которое Никита смотрел с улицы, лежала тетрадь. В клеёнчатой обложке, синей, потёртой на углах. Правый нижний угол обложки был оторван.

— Это её, — сказал Никита. — Бабушкина. В ней она всё записывала. Цены, долги, кто что сажал, когда. Я эту тетрадь знаю с детства.

— Вчера её тут не было? — спросил Артём.

— Вчера я обошёл все комнаты, всё просмотрел. Сидел на этом подоконнике. Тут было пусто.

Маша посмотрела на подоконник вокруг тетради. Пыль лежала ровным серым слоем и на раме, и на стекле, и на краю. А сама тетрадь чистая, ни пылинки.

— Положили недавно, — сказала она.

— Очень недавно, — сказал Артём.

Никита стоял и смотрел на тетрадь, но не трогал.

— Читал? — спросил Артём.

— Не успел, — сказал Никита. — Зашёл, увидел, хотел взять, и меня прижало. Лежал на полу, смотрел на неё с двух метров.

Он на секунду замолчал.

— И… не знаю. Не готов я. Это бабушкино. Это не то, что читаешь, как газету.

— Может, я? — сказала Маша.

Никита посмотрел на неё. Потом молча взял тетрадь с подоконника и протянул.

Маша открыла.

Первые страницы обычные: цены на сахар, кто кому должен за картошку, расписание автобуса в район. Почерк мелкий, круглый, твёрдый, рука человека, который пишет быстро и не для других. Страницы шли ровно, день за днём, и Маша листала, не задерживаясь.

Потом, в середине тетради, стиль менялся. Почерк тот же, но строчки шли плотнее, без дат, без привычных «купила-заплатила». Как будто бабушка перестала вести хозяйственную книгу и начала говорить сама с собой.

Маша остановилась и стала читать вслух.

«Тепло пошло с мая. Сначала думала, что печка держит, всё-таки весна тёплая была. Потом в июне в погреб спустилась, а там тепло, будто от самой земли жар идёт. Бочка с водой тёплая, как парное молоко. Поставила термометр — двадцать два градуса, в погребе, в июне-то месяце. Так не бывает.

Пётр Ильич собрал нас у школы в конце июня. Говорит: я вам систему поставил, вы теперь не мёрзнете. Отопление, свет, всё от неё. Что за систему — не сказал. Сказал только, чтобы не спрашивали, не надо нам всё знать. Мы и не спрашивали. А зачем спрашивать, когда в домах и в школе тепло весь год теперь, и свет горит, и фельдшерский пункт работает, и батареи тёплые, хотя их никто не подключал.

Пообещали магазин скоро открыть, закрытый два года назад. Продукты свежие, молоко, хлеб привозить. Пётр Ильич сказал, что нашей деревне повезло. И ещё говорит: есть люди, которые помогли, и им надо, чтобы вы молчали, потому что если скажете — заберут всё. И тепло, и свет, и магазин не откроется. Мы и молчим.

А потом в августе приезжали двое, явно из города. Ходили по домам, просили подпись поставить на бумаге, где написано, что мы согласны на модернизацию. Я и подписала. Но не к добру всё это, потом уже подумала.

Дорогу сделали в сентябре. Гравий, ровно, до района. Денег не брали ни с кого. Пётр Ильич сказал: это не за бесценок, это за то, что вы молчите. И все засмеялись. А теперь думаю — зачем я засмеялась.

В октябре Пётр Ильич мать хоронил. Приехала она к нему летом, болела, он за ней ездил, привёз. Недолго пожила, месяца три. Похоронил тихо, на нашем кладбище, без священника, сам читал. Люди говорили, что она просила, чтоб здесь лежать, если что. Зачем — не знаю. Пётр Ильич после того стал другой. Молчаливее. Бабка Пелагея говорила, что он ночами не спал, свет у него в окне горел. А мы и так уже привыкли, что свет горит круглые сутки, и тепло не выключается.

Не к добру всё это. Не к добру. Пишу и думаю — не к добру. Свет горит, когда не должен. Земля тёплая, когда не должна. Кошка ушла в июне, и птиц нет с весны. И собаки у соседей ушли.

С конца августа пошла дрожь, прямо из земли, телом чувствуется. Лежишь ночью, и кровать трясётся, мелко, как от машины за стеной. Идёт волной — через всё тело, с ног до головы и обратно. Потом плохо становится. Голова болит, тошнит, сердце колотится. А другие не жалуются. Спрашивала у Зои через забор — не слышит. Одна я слышу, говорит Зоя. И смотрит так, будто я придумываю.

Время тоже странное стало. Бывает, встаю утром, печку разожгла, каши наварила, постирала, гляжу на часы, а прошло полчаса. А вчера закипятила чайник, и пока он закипал, прошла будто вечность. Поставила варить мясо в два, а в три оно ещё сырое. И никто не замечает. А я замечаю. Каждый день замечаю.

Не к добру всё это. Не к добру.»

Маша замолчала. В комнате было тихо.

— Она чувствовала, — сказала Маша. — Она чувствовала всё это.

— И время, — сказал Артём. — Она описала замедление и ускорение.

— И импульсы, — сказала Маша. — Дрожь в земле, волной через тело. Тошнота, головная боль. Она описала симптомы, которые мы сейчас испытываем.

— Никто не слушал, — сказал Никита тихо.

Маша перевернула страницу. И остановилась.

Следующая запись была на отдельном листе. Другая ручка, гелевая, тонкая, с нажимом. Почерк острый, быстрый, с наклоном. Буквы бежали вправо, строчки шли неровно, как у человека, который писал стоя, торопясь, опираясь на стену.

Маша прочитала вслух:

«Если сможете уехать, то уезжайте и как можно быстрее. Я уже не уверен, что смогу отсюда уйти.»

Она подняла голову.

— Это не она, — сказала Маша. — Другой почерк. Другая ручка.

В этот момент Глеб встал с лавки.

Он встал медленно, без рывка, как человек, который знает, что будет делать. Два шага к Никите. Рука за ворот ветровки, у горла, рывок вверх. Никита ударился затылком о стену. Глеб держал его одной рукой, второй упёрся в грудь.

— Ты всё знал, — сказал Глеб. Голос был ровный, тише разговора. — Ты всё знал. Свет не гаснет — ты знал. Земля тёплая — ты знал. Бабушка писала — ты знал. И ты нас сюда привёл. Всех. Пятерых. Через мост. А теперь мы не можем уйти, и ты стоишь и говоришь, что не готов читать тетрадку. Ты не готов!

Никита не сопротивлялся. Руки висели вдоль тела. Воротник давил на горло, голова была запрокинута, но он не закрывал глаза. Смотрел на Глеба.

— Я не знал, — сказал он. — Я не знал, что это так. Тёплая земля — я думал, у нас так. Свет не гаснет — я думал, у нас так. Я никогда не придавал этому значения. Никогда.

Голос был хриплый, воротник давил.

— А теперь я здесь, и я вспомнил, и я начинаю видеть. И мне от этого не легче, чем вам.

Глеб поднял кулак.

— Глеб, — сказал Артём.

Он встал между ними. Не оттолкнул, а просто встал. Одной рукой взял Глеба за запястье, второй за плечо. Не сильно, но твёрдо.

— Отпусти, — сказал Артём.

Глеб не отпускал.

— Отпусти, — повторил Артём. — Не сейчас. Не здесь. Мы не в том положении, чтобы бить друг друга. Никто из нас не выйдет отсюда в одиночку. Если мы начнём драться, то не выберемся вообще. Сейчас задача — выбраться. Желательно никого не потеряв. Для этого нужно работать вместе. Вместе, Глеб. Не каждый сам за себя.

Глеб смотрел на Никиту. Никита смотрел на Глеба. Артём стоял между ними и не двигался.

Глеб разжал руку. Никита осел по стене на корточки, потёр горло. Глеб отошёл к окну, развернулся, сел на подоконник.

— Я не буду с ним разговаривать, — сказал Глеб.

— Не надо, — сказал Артём. — Но работать будем. Все вместе.

Они вышли на крыльцо. Маша первой, с тетрадью в руке. Артём за ней. Костя и Лера следом. Никита вышел последним, не поднимая головы.

И тут снова.

Снизу. Резко. Как в первый раз, но дольше.

Маша упала на ступени крыльца. Прижало тяжело, как каменной плитой. Воздух стал плотным, как вода, и каждый вдох давался с усилием, будто лёгкие накачивали не газ, а жидкость. Она попыталась сказать что-то: слово вышло из горла, растянулось, слог за слогом, и исчезло, не долетев.

Артём лежал на земле у крыльца, лицом в траву. Костя рядом, на четвереньках, голова опущена. Глеб сполз по стене дома и сидел, прижавшись спиной к брёвнам, ноги не держали. Лера лежала на ступеньке, раскинув руки, глаза открыты. Никита у двери, на боку.

Маша лежала и смотрела на траву перед лицом. Каждая травинка была прижата к земле, не ветром, а весом, как будто над ними лежал невидимый потолок. Она не могла повернуть голову. Движение глаз — всё, что осталось.

Она видела небо: серое, ровное, без единого проблеска. Рассвет должен был наступить уже давно, но небо не менялось. Серый цвет, ровный, без оттенков, без намёка на солнце. Как будто кто-то выключил движение времени и оставил один кадр.

И тени. Тени от домов лежали на земле, длинные, чёткие, тёмные, как в полдень, но не в ту сторону. К лесу, как будто источник света был где-то за деревьями. Но там ничего не было. Только стволы и серая муть.

Маша лежала и считала по пульсу, потому что ничто другое не двигалось. Удары сердца ровные, медленные. Она досчитала до шестидесяти. Потом до ста двадцати. Потом перестала считать.

И тут же отпустило. Воздух стал воздухом, тело стало телом, трава поднялась. Маша перевернулась на спину, вдохнула глубоко, жадно.

Артём встал первым. Потом Костя. Потом Глеб. Лера села, потом встала, держась за перила. Никита поднялся последним.

— Минута, — сказал Артём. — Минута. Но слабее. Раза в два слабее первого. Первый был короткий и резкий. Этот — длинный, но мягче. Поэтому кости целы.

Маша поднялась. Достала из кармана телефон. Экран горел.

Сообщение. Без номера, без подписи.

«Каждое ваше действие будет иметь последствие. Вернитесь в машину и будьте в ней, пока не рассветет.»

Она показала экран Артёму. Артём прочитал. Посмотрел на небо — серое, мёртвое.

— Пока не рассветёт, — повторил он.

— Похоже, кто-то знает, когда рассветёт, — сказала Маша.

Они переглянулись.

— В машину, — сказал Артём.

Шли все вместе, близко, как в первый раз. Серый свет не менялся. Мотор машины слышен издалека: ровный, тупой, ободряющий. Костя первый дошёл, открыл дверь.

— Стоп, — сказал Артём.

Он стоял у пассажирской двери, смотрел на торпеду. Маша подошла.

Торпеда была пуста.

— Где камень и цилиндр? — спросила она.

— Вчера вечером я положил их сюда. Цилиндр слева, камень справа. Они лежали, когда Костя заступил. Я их трогал в два и в два десять. Они были, — сказал Артём.

Он залез в салон, светил фонарём под сиденья, в карманы дверей, под приборную панель. Костя обошёл машину, светил в траву, в щели. Глеб заглянул под днище. Лера стояла у двери, прижав руки к груди.

Ничего. Ни цилиндра, ни камня. Ни в салоне, ни под сиденьями, ни в траве.

— Дверь была закрыта? — спросил Артём.

— Закрыта, — сказал Костя. — Мы все выходили вместе. Вместе и вернулись.

— Никто не подходил к машине.

— Никто, — сказал Костя. — Мы были в доме. Все.

Маша стояла и смотрела на пустую торпеду. Потом на тетрадь в своей руке. Синяя клеёнка, оторванный угол. Кто-то положил её на подоконник. Кто-то забрал цилиндр и камень с торпеды. Кто-то, пока они были в доме.

— Мы не одни, — сказала она.

— Что? — Артём обернулся.

— Мы не одни. Кто-то подложил тетрадь. Кто-то забрал артефакты. Кто-то следит за нами. Кто-то пишет нам сообщения на телефон, который не должен работать.

— Или это поле, — сказал Артём, но голос был неуверенный. — Лёгкие предметы перемещаются в градиенте…

— Два предмета одновременно? — Костя поднял бровь. — Из закрытой машины?

Артём замолчал.

— Нет, — сказал он наконец. — Не из закрытой.

Маша села в машину, открыла блокнот. Посмотрела на Артёма.

— Считай, — сказала она.

Артём понял. Он положил руку на сиденье, закрыл глаза. Маша смотрела на часы.

Волна пришла через землю: низкая, тяжёлая, знакомая. Прошла через кузов, через сиденья, через тела. Маша засекла начало. Артём кивнул.

Пауза. Волна. Пауза.

— Одиннадцать, — сказал Артём.

Маша записала: «~06:40. Пульсация изменилась. 11 сек вместо 14. Ускорение. Причина неизвестна. Возможно, наше присутствие. Артефакты пропали из закрытой машины. Тетрадь бабушки Никиты появилась на подоконнике. Кто-то или что-то действует, пока мы не видим. Сообщение: Каждое ваше действие будет иметь последствие. Вернитесь в машину и будьте в ней, пока не рассветет.» Рассвет не наступает. Небо серое, без изменения. Тени неправильные. Время почти не идёт.»

Она перечитала. Потом добавила: «Мы не одни.»

Глеб, сидевший на заднем сиденье, наклонился вперёд.

— Сообщение. «Каждое ваше действие будет иметь последствие».

Он стал говорить тише, почти шёпотом.

— Мы ходили в дом. Нас прижало. Мы вышли из дома. Нас прижа