Под тяжестью земли

— Ладно, — сказал он вслух. Глеб часто разговаривал сам с собой, когда был один, эта привычка досталась ему от отца. — Ладно. Заходим.

Он поднялся на крыльцо. Дверь была не заперта. Он толкнул её плечом и вошёл.

Внутри было темнее, чем снаружи. Пыль лежала на полу, на столе, на подоконнике. В доме стоял неприятный запах: сухое дерево, плесень, старая ткань. Но к этому примешивался другой запах, тонкий и неуместный. Озон. Как после грозы. Или как возле работающего трансформатора.

Глеб прошёл через сени в горницу. Печь стояла в углу, большая, кирпичная, с вьюшкой и задвижкой. Труба уходила в потолок. Глеб подошёл, приложил ладонь к кирпичу.

Холодный. Совершенно холодный.

Он поднял глаза к трубе. Дым шёл. Он стоял прямо под устьем и видел, как серая струя поднимается из кирпичного канала и уходит вверх. Но печь была холодной. Не тёплой, не чуть тёплой. Холодной, как стена зимой.

Глеб стоял и смотрел. Потом достал телефон. Хотел сфотографировать, но экран рябил так, что разобрать изображение было невозможно. Он выругался, убрал телефон и достал из кармана блокнот. Геологическая привычка: всегда записывай.

«Печь холодная. Дым идёт. Источника тепла нет. Запах озона».

Он написал и посмотрел на свои слова. Прочитал ещё раз. Ничего не изменилось. Печь была холодной, дым шёл.

Глеб обошёл горницу. Стол, лавка, старый шкаф с посудой. На столе стояли кружка, ложка, кусок хлеба. Хлеб был сухой, но не заплесневелый. Глеб потрогал: твёрдый, как камень. Кружка пустая.

Он заглянул в спальню. Кровать, тумбочка, на тумбочке часы. Механические, на заводе. Стрелки стояли на 11:43. Глеб тронул их, и часы пошли, тихо тикая, как будто ничего не случилось.

Он вернулся в горницу и сел на лавку. Достал телефон — рябь. Блокнот — нормальный. Он записал: «Часы стояли. Завелись от прикосновения. 11:43». Что-то шевельнулось внутри, не страх, скорее ожидание, как когда не можешь понять, что произойдёт дальше, даже через минуту.

Невольно в памяти, как в диафильме, замелькали кадры того, как он вообще оказался в этом богом забытом месте.

Суббота, девять утра. Глеб сидел на кухне в отцовской квартире и ел бутерброд с колбасой. Квартира была большая, три комнаты, но пустая. Отец жил один после развода, и из мебели тут было только необходимое: стол, стулья, диван, телевизор, который никогда не работал. Отец не смотрел телевизор. Он читал бумаги.

Виктор Сергеевич Зайцев, отец Глеба, сидел напротив, в белой рубашке с закатанными рукавами, и делал то же, что делал всегда: разговаривал по телефону и одновременно что-то помечал в папке. При нем всегда были два телефона, один для звонков, второй для мессенджеров. Первый звонил каждые пять минут. Второй мигал сообщениями.

— Зайцев. Да. Сколько?.. Нет, не возьму. Пусть думают. — Он положил трубку, посмотрел на Глеба. — Ешь. Не разбазаривай.

Глеб ел и не разбазаривал.

— Как универ? — спросил отец, не отрываясь от папки.

— Нормально.

— Курсовая?

— Пишу. По грунтам, которые в области встречаются.

Отец поднял глаза. Не быстро, так, как делал всё: медленно, с весом. Посмотрел на Глеба поверх папки.

— В том числе и Воловского района?

— Да. Там интересная геология. Карст, опоки, песчаники. Правда, материал нужен.

— Материал, — повторил отец. Закрыл папку. — Ты же знаешь, что я в Воловском районе земли скупаю?

Глеб знал. Все знали. Виктор Сергеевич три года покупал участки: фермы, поля, лесные кварталы, под будущий карьер. Глеб вырос с этим. Разговоры за обеденным столом всегда велись о стоимости земли, составе грунта, подъездных путях. Он хотел быть как отец. Таким же решительным, таким же неотвратимым. Деньги были частью этого. Не всей, но частью, и немалой.

— Знаю, — сказал Глеб.

— Там деревня есть. Медяное. Слышал?

— Слышал. Люди пропали.

— Все пропали. Два года назад. Земля осталась. И земля вокруг обесценилась: никто не хочет покупать рядом с местом, из которого исчез целый посёлок. Соседние деревни тоже дешевеют.

Отец замолчал. Глеб понял: это не пауза, это приглашение. Отец говорил так, давал собеседнику шанс вставить нужное слово. Если слово было правильное, разговор продолжался. Если нет, отец вставал и уходил.

Глеб вспомнил чат. Сообщение Никиты про деревню, где пропали люди. Экспедиция.

— Па, — сказал он. — Тут в универе ребята собирают экспедицию в эту деревню. Студенты. Я могу поехать как геолог: собрать материал по грунту, оформить как курсовую. Заодно посмотрю участки, подъезды, состояние. Тебе ведь нужна оценка?

Отец смотрел на него. Лицо не менялось, ни одобрения, ни сомнения. Просто смотрел.

— Сколько человек? — спросил он.

— Шестеро, может, больше. Пока не знаю.

— Как добираться?

— Не знаю. На электричке, наверное. Или на автобусе.

Отец помолчал. Потом взял второй телефон, тот, что для мессенджеров, и написал что-то. Короткое, два-три слова. Убрал телефон.

— Разберёмся с транспортом, — сказал он. — Поезжай. Сделай анализ грунта, оформи как курсовую. Отдельно, для меня: дороги, подъезды, границы участков. Сможешь?

— Смогу.

— Хорошо. И, Глеб…

— Что?

— Машина будет. Та, про которую говорил. Когда вернёшься.

Глеб кивнул. Не улыбнулся: отец не любил, когда радовались заранее. Но внутри поверил: будет машина. Раз отец сказал, будет.

— И ещё, — отец поднял палец. — Студенческая экспедиция — это нормально. Так и скажи всем. Полевая практика. Не упоминай меня.

— Я понял.

Отец встал, забрал папку и ушёл в кабинет. Глеб доел бутерброд. Через минуту из кабинета донёсся голос отца: снова по телефону, снова «Зайцев, да, сколько».

Глеб достал телефон, нашёл в чате сообщение Никиты и написал: «Я геолог, мне по грунту надо материал. Скооперируемся?»

Он не знал, что Никита оттуда. Не знал, что для Никиты это не полевая практика, а возвращение. Не знал, что через неделю будет сидеть в пустом доме с холодной печью, горячим дымом и записывать в блокнот то, во что невозможно поверить.

Глеб сидел на лавке и смотрел на печь. Дым шёл. Печь была холодной. Это было невозможно и одновременно фактом. Он геолог. Он работает с физическим миром: камень, грунт, температура, давление. Вещи либо нагреты, либо нет. Дым — продукт горения. Нет горения, нет дыма. Но дым был.

Он встал, подошёл к трубе, заглянул в устье. Там, внутри, в кирпичном канале, дым поднимался медленно и ровно, будто его выдавливало чем-то снизу. Тепла не было. Чем-то другим.

Глеб закашлялся. Озон стал гуще, резкий, щиплющий ноздри. Он отошёл от трубы, вышел в сени, вдохнул воздух. Стало легче.

И тут он заметил.

На стене, у входной двери, висел календарь. Стандартный отрывной, с фотографией берёзовой рощи. Последний оторванный лист — октябрь. Год — позапрошлый. На листе от руки, шариковой ручкой, было написано:

«Если кто найдёт — не трогайте трубу. Не открывайте задвижку. Уходите».

Подписи не было. Буквы мелкие, с наклоном влево, буква «р» с длинной ножкой. Глеб переписал в блокнот слово в слово.

Он посмотрел на печь. Задвижка была открыта. Дым шёл.

Кто-то был здесь до них. Кто-то, кто знал про трубу. Кто-то, кто написал это предупреждение, и чьё предупреждение уже не работало, потому что задвижка была открыта.

Он повернулся к двери. И замер.

На пороге, снаружи, в полосе света между дверью и косяком, лежал камень. Небольшой, чуть меньше куриного яйца. Тёмный, почти чёрный, с гладкой поверхностью. Это был не булыжник, а скорее обломок. Кусок породы, отколотый от чего-то большего. Поверхность скола свежая, не окисленная, не выветренная. Как будто откололи недавно.

Глеб поднял его. И сразу понял: что-то не так. Камень был размером с мяч для настольного тенниса, такой обломок должен весить грамм сто, может, сто двадцать. Но он тянул руку вниз, как полкило. Глеб взвесил на ладони, перекинул в другую. Полкило, не меньше. Плотность в пять раз больше нормальной для породы такого типа.

И он был тёплым.

Глеб стоял на пороге, держа камень в одной руке и блокнот в другой, и думал. Думал быстро, как отец учил: факты, выводы, действия.

Факт: печь холодная, дым идёт. Факт: на календаре предупреждение не открывать задвижку. Факт: задвижка открыта. Факт: камень на пороге, свежий скол, неестественно тяжёлый, тёплый.

Вывод: кто-то был здесь. Не местные, те пропали два года назад. Кто-то приходил после. Оставил записку. Оставил камень. Может быть, открыл задвижку.

Глеб сунул камень в карман и вышел с крыльца.

И остановился.

Деревня была другой. Не той, что он видел из машины полчаса назад. Дома стояли на тех же местах, огороды тянулись по обе стороны улицы, но что-то изменилось. Глеб стоял у крыльца и пытался понять, что именно. Небо? Нет, то же. Свет? Тот же. Звук?

Звука не было. Вообще. Он уже привык к тишине с того момента, как Костя заглушил двигатель, тишина была фоном. Но сейчас она стала плотнее. Как будто звук не просто исчез, а был вычитан из мира. Даже собственные шаги по крыльцу Глеб слышал приглушённо, как через вату.

Он сошёл с крыльца и пошёл по тропинке обратно. И на седьмом шаге понял, что изменилось.

Тени.

Тени от домов, от заборов, от деревьев — все были длиннее. Гораздо длиннее, чем должны были быть. Солнце стояло почти в зените, Глеб помнил, потому что когда входил в дом, оно било сверху, через щели в крыше. Но тени лежали так, будто солнце было низко, у горизонта. Длинные, чёткие, направленные в одну сторону, от деревни, в сторону леса.

Как берёзы. Наклонённые в одну сторону.

Глеб посмотрел на свои часы. Механические, на руке. Стрелки шли, но слишком быстро. Секундная стрелка бежала с видимой лёгкостью, как будто её что-то постоянно подталкивало. Он засёк по ощущению: минута прошла, а стрелка уже почти трижды обернула полный круг.

Время ускорилось.

Глеб стоял посреди тропинки и смотрел на свои часы. Он не боялся: он не умел бояться того, чего не понимал. Но чувствовал, что что-то сдвинулось. Что-то, чему он не мог дать имени.

Глава 4. Три с половиной часа

Когда Никита вышел на крыльцо с цилиндром в руке, Маша стояла у машины и записывала время. Она всегда записывала время, привычка, выработанная на втором курсе, когда она взяла первое интервью у заведующего кафедрой и забыла, во сколько начала. С тех пор правило: начало, конец, продолжительность. Блокнот, не телефон. Телефон врал.

«12:05. Никита вернулся. Цилиндр в руке» — написала она и закрыла блокнот.

Никита подошёл молча, разжал кулак. Артём взял цилиндр, повертел, поднёс к уху. Маша достала диктофон. Разговор пошёл про вибрацию, про антенну, про электромагнитное поле. Маша записывала и слушала, поглядывая на тропинку в сторону дома с дымом. Глеба всё ещё не было.

«12:10. Обсуждение цилиндра. Глеба нет» — записала она.

— Я бы не стал его больше трогать, — сказал Артём.

— Поздно, — ответил Никита.

Маша посмотрела на ребят. Артём хмурился, Лера стояла чуть в стороне, прижимая к груди контейнер с образцами. Никита смотрел на цилиндр в своей руке. Костя сидел в машине, откинув сиденье, и делал вид, что спит.

— Так, — сказала Маша. — Глеб ушёл к дому с дымом, когда мы только приехали. Его нет уже полчаса. Никита успел сходить в свой дом, вернуться, найти цилиндр. А Глеба всё нет.

— Может, он там застрял, — сказала Лера. — Глеб он такой, может часами копаться, если ему интересно.

— Или застрял буквально, — сказал Артём. — Мы не знаем, что там.

Маша посмотрела на тропинку. Дом с дымом был плохо виден отсюда: последний дом за огородами, труба, дым. Прямой, ровный, неподвижный. Ей не нравился этот дым. Она не могла объяснить почему, просто не нравился.

— Подождём ещё, — сказала она.

Костя решил проехать по деревне, посмотреть, нет ли Глеба на дальних улицах. Включил зажигание, попробовал завести машину. Стартер крутит, двигатель не цепляет. Ещё раз — то же. Костя выключил зажигание, подождал секунду, попробовал снова. Стартер крутит, но машина не реагирует.

— Не заводится, — сказал Костя. Голос был ровный, без паники, как у человека, который произносит «не заводится» в третий раз за неделю.

Он вышел, открыл капот, полез внутрь. Артём подошёл, встал рядом.

— Электрика, — сказал Костя, не оборачиваясь. — Не механика. Всё целое, всё на месте, но ток не идёт как надо.

— Давай подсвечу, — Артём достал фонарик.

— Подай ключ на десять, там в ящике.

Артём подал. Костя работал методично: проверил клеммы, пошевелил провода, пощупал что-то рукой. Артём светил, подавал инструменты, молчал.

Маша записала: «12:30. Машина не заводится. Электрика. Костя и Артём под капотом».

Она посмотрела на тропинку. Потом на Никиту и Леру.

— Так, — сказала она. — Костя и Артём заняты машиной. Никита, Лера, давайте пойдём к дому с дымом. Глеба нет уже почти час, надо посмотреть.

Никита кивнул. Лера — нет. Она стояла у обочины, прижимая к груди контейнер с образцами, и смотрела на дома. Лицо у неё было странное: не испуганное, а потерянное, как у человека, который проснулся не в своей кровати.

— Я… — Лера замолчала, подбирая слова. — Мне что-то не по себе. Не знаю, как объяснить. Как будто давление поменялось. Как в самолёте, когда закладывает уши, только наоборот: не закладывает, а давит. Побуду здесь, посижу.

— Тебе плохо? — Маша шагнула к ней.

— Нормально. Просто голова немного кружится. Пройдёт.

Маша посмотрела на неё, потом на Никиту.

— Ладно. Никита, идём вдвоём.

Никита кивнул, и они сделали первый шаг от машины.

Лера упала.

Не осела, не села, упала. Ноги подкосились, и она рухнула на бок, на примятую траву у обочины. Контейнер с образцами выпал из рук. И тут её начало трясти. Руки, ноги, плечи, мелко, часто, как будто по телу прошёл ток. Глаза открытые, зрачки расширены, смотрят в небо и не видят.

— Лера! — Маша упала рядом, схватила её за плечи. — Лера, слышишь меня?

Никита присел с другой стороны. Костя бросил всё под капотом, подбежал. Артём выронил фонарик.

— Что с ней? — Костя стоял над ними, и в его голосе впервые за весь день что-то дрогнуло.

— Не знаю, — Маша держала Леру за голову, чтобы она не билась о землю. — Трясёт. Судороги. Никита, ты что-нибудь знаешь? Первая помощь, что-то?

— Я знаю базовое, — Никита уже действовал. Он снял ветровку, свернул валиком, подсунул под Лерины колени, приподнял ноги. — Голову держи ровно, не запрокидывай. Дыхание не перекрывать.

— У неё эпилепсия? Что-то хроническое? — Маша смотрела на ребят. — Кто-нибудь знает? У неё было такое раньше?

Тишина. Никто не знал.

— В бардачке аптечка, — Маша повернулась к Косте. — Костя, аптечку. Быстро.

Костя бросился к машине, вытащил из бардачка дорожную аптечку. Маша собирала её сама, ещё в Липецке, перед отъездом. «На всякий случай», сказала она тогда.

Маша раскрыла аптечку. Жгут, бинт, анальгин, активированный уголь, но-шпа, нашатырь. Она достала нашатырь, открыла флакон, поднесла к Лериному носу. Ничего. Леру трясло.

— Сколько это уже длится? — спросил Никита.

Маша посмотрела на часы.

— Минуты полторы. Может, две.

— Если больше пяти — проблема. Пока ждём. Не удерживай ей руки, пусть трясёт. Главное, чтобы голова была повёрнута набок, чтобы не захлебнулась, если начнёт рвать.

Маша осторожно повернула Лерину голову набок. Никита придержал. Тряска продолжалась, мелкая, частая, безостановочная.

— Костя, вызови скорую, — сказала Маша.

Костя достал телефон. Экран рябил. Он набрал 112 — гудка не было. Тишина в трубке. Набрал ещё раз. То же.

— Связи нет, — сказал он.

Через четыре минуты тряска начала стихать. Сначала перестали трястись ноги, потом руки, потом плечи. Лера лежала неподвижно, глаза закрыты. Дыхание частое, поверхностное, но ровное.

— Отпустило, — сказал Никита.

— Она дышит? — Маша поднесла щёку к Лериному рту. Дышит. Тепло, ровно.

— Дышит. — Маша выпрямилась, посмотрела на всех. Костя стоял над ними с телефоном в руке. Артём вытирал вспотевший лоб. Никита был на коленях рядом с Лерой. Все бледные.

— Так, — сказала Маша. — Никита, ты молодец. Что это было?

— Не знаю, — Никита выпрямился. — Похоже на судорожный припадок. Но я не врач. Может, эпилепсия, может, реакция на что-то. Я не могу сказать точно.

— Она говорила, что давление поменялось. Голова кружилась. Может, это связано? — Маша посмотрела на дома, на тропинку, на дом с дымом вдалеке. — С тем, что здесь происходит?

Никита не ответил.

— Артём, — Маша повернулась к нему. — Что думаешь?

Артём молчал секунду. Потом сказал:

— Электромагнитное поле высокой интенсивности может вызывать судороги. Но это обычно требует очень мощного источника и длительного воздействия. Не знаю, может ли это произойти за полчаса.

— Но ты не исключаешь?

— Я ничего не исключаю.

Маша записала в блокнот: «12:40. У Леры были судороги, прекратились через ~4 мин. Лера без сознания, дышит. Припадок? Реакция на ЭМП? Эпилепсия? Связи нет, скорую вызвать невозможно».

Лера пришла в себя через десять минут. Открыла глаза, поморгала, посмотрела на Машу. Лицо серое, под глазами тёмные полукружия.

— Что… что случилось?

— Ты упала, — сказала Маша. — Тебя трясло. Не двигайся, полежи.

— Я… помню. Голова кружилась, а потом… всё.

— У тебя эпилепсия? Что-то хроническое? Аллергия?

— Нет. Нет, ничего такого. Я здорова. — Лера попыталась сесть, Маша удержала. — Я не знаю, почему…

— Лежи. Пожалуйста.

Лера замолчала. Лежала на траве, смотрела в небо. Руки у неё дрожали, мелко, едва заметно, как после сильного озноба.

Маша встала, отошла на два шага. Посмотрела на тропинку. Потом на ребят. Потом снова на тропинку.

— Так. Глеба нет. Машина не работает. Лере плохо. — Она говорила тихо, но чётко, так, как записывала в блокнот: факт, факт, факт. — Я пойду к дому с дымом одна.

— Нет, — сказал Артём.

— Артём…

— Нет. — Он сказал это негромко, но так, что Маша остановилась. — Больше никто не ходит по одному. Хватит одного пропавшего. Сначала чиним машину, потом идём или едем искать вместе.

— Артём, Глеба нет уже больше часа!

— Я знаю. Но если ты сейчас уйдёшь одна и не вернёшься, пропавших может стать двое. И машину будет некому чинить, потому что Костя пойдёт искать тебя. — Артём посмотрел ей в глаза. — Мы чиним машину. Потом ищем Глеба. Все вместе.

Маша хотела возразить. Открыла рот, посмотрела на Артёма, на Никиту, на Леру, бледную и неподвижную. На Костю, уже вернувшегося под капот.

— Ладно, — сказала она.

Никита подсунул Лере под голову свёрнутую ветровку, сел рядом на корточки. Маша записала: «12:45. Артём запретил ходить по одному. Ждём починки машины. Лера лежит, бледная. Глеба нет больше часа».

Час. Полтора. Два. Костя под капотом, Артём с фонарём. Отключили аккумулятор, подождали, подключили — не помогло. Заменили предохранитель — не помогло. Прозвонили каждый контакт, проверили каждую клемму. Всё целое, всё на месте, но ток не шёл как надо, как будто что-то внутри проводки было выжжено, но внешне незаметно.

Маша ходила вокруг машины, записывала время, поглядывала на тропинку. Дважды окликала: «Глеб!» — и оба раза тишина отвечала. Никита сидел рядом с Лерой, не разговаривал, просто был рядом.

К двум часам Лера смогла сесть. Лицо всё ещё серое, но руки не тряслись. Она сидела у обочины, пила воду из бутылки и молчала.

Маша записывала: «13:00. Глеба нет. Машина не заводится». «13:30. То же». «14:00. То же. Костя всё ещё под капотом».

Тишина давила. Не деревенская, другая, плотная, как вата в ушах. Маша ходила по обочине, десять шагов туда, десять обратно, и считала шаги, потому что больше считать было нечего.

В 15:15 Костя нашёл причину.

— Вот, — сказал он, и в его голосе впервые за три часа появилось что-то живое. — Контакт в блоке зажигания. Окислился, но не от времени, от импульса. Будто что-то прошло через электрику, выжгло плёнку на контакте. — Он зачистил контакт ножом, собрал блок, подключил. — Попробуй.

Артём повернул ключ. Двигатель схватился, рыкнул, затрясся, выровнялся. Все выдохнули.

— Завелась, — сказал Костя.

И в этот момент из-за последнего ряда домов, по тропинке, вышел Глеб. Ровно, без суеты. Быстрым шагом, но не бегом.

Маша посмотрела на часы. 15:22.

— Глеб, — она шагнула к нему. — Ты ушёл, когда мы приехали. Сейчас 15:22. С того момента, как ты ушёл, прошло три с половиной часа.

Глеб посмотрел на неё. Потом на свои часы. Потом снова на неё.

— Полчаса, — сказал он. — Меня не было полчаса.

— Глеб, — Маша открыла блокнот и показала записи. — 12:05: Никита вернулся, мы обсуждали цилиндр. Тебя уже не было. 12:30: машина сломалась. 12:40: Лера упала, судороги, мы не могли уйти. 12:45: Артём запретил ходить по одному. Мы ждали. 15:15: Костя починил машину. 15:22: ты вернулся. Три с половиной часа. Я записывала.

Глеб смотрел на её блокнот. Потом на свои часы. Потом на небо. Солнце уже клонилось к западу, тени от домов лежали длинные.

— Это невозможно, — сказал он. Но сказал тихо, без вызова.

— Мы не могли тебя искать, — продолжила Маша. — Машина не заводилась. Лера упала, судороги, без сознания. Артём запретил ходить по одному. Мы были привязаны к машине. Где ты был?

Глеб сунул руку в карман, достал камень. Тёмный, почти чёрный, чуть меньше куриного яйца. Положил на капот машины.

— Полкило, — сказал он. — Должен весить сто грамм. И он тёплый.

Потом достал блокнот, раскрыл на странице с записями.

— Печь холодная. Дым идёт. Часы заводятся от прикосновения. На календаре записка: «Не открывайте задвижку. Уходите». Задвижка открыта.

Маша взяла блокнот, прочитала. Перечитала. Посмотрела на Глеба.

— Ты всё это видел за полчаса?

— Да.

— А мы чинили машину, приводили Леру в чувство и ждали. Три с половиной часа.

Глеб не ответил. Маша видела: он не врёт. Он бледен, глаза ясные, руки спокойные. Он действительно считает, что прошло полчаса.

Глеб посмотрел на Леру, она сидела у обочины, серая, молчаливая.

— Что с ней?

— Упала. Судороги. Четыре минуты без сознания, — ответил Никита. — Потом пришла в себя.

Глеб посмотрел на камень, потом на Леру, потом снова на камень. Ничего не сказал.

Маша посмотрела на Артёма. Артём подошёл к камню, взял в руку. Повертел. Поднял глаза.

— Он вибрирует, — сказал он. — Как цилиндр.

Маша посмотрела на камень и на цилиндр, лежащие рядом на капоте. Два предмета. Оба тёплые. Оба чужие. Оба из мест, где их не должно быть.

— Машина завелась, и он пришёл, — сказал Костя. Все повернулись к нему. Он стоял у капота, вытирал руки тряпкой и смотрел на Глеба. — Совпадение?

Никто не ответил. Маша записала: «15:22. Глеб вернулся. Машина завелась в 15:15. Совпадение?»

Она достала диктофон, нажала запись.

— 15:40, — сказала она в микрофон. — Глеб вернулся. Уверен, что отсутствовал полчаса. По моим записям — три с половиной часа. Принёс камень: аномальная плотность, тёплый. Цилиндр, найденный Никитой, вибрирует, реагирует на тепло руки. Оба предмета неизвестного происхождения. В деревне наблюдаются: неподвижный дым из холодной печи, искажение электромагнитного поля, расхождение субъективного и реального времени, выход из строя электроники автомобиля, судорожный припадок у Леры без анамнеза.

Она выключила диктофон и убрала в карман. Все смотрели на неё.

— Что? — сказала она.

— Ты всё записала, — сказал Артём.

— Я журналист, — ответила Маша. — Я всё записываю.

Они стояли у машины. Солнце висело низко, тени от домов лежали длинные. Глеб сидел на подножке, вертел камень в пальцах. Лера сидела у обочины, Никита рядом. Костя вытер руки, прислонился к борту. Артём стоял чуть в стороне, смотрел на деревню.

Первым не выдержал Костя.

— Так, — сказал он негромко, но так, что все повернулись. — Давайте без эмоций. У нас сломалась машина, которая починилась практически сама по себе. У нас девушка упала в судорогах без причины. У нас человек отсутствовал три с половиной часа и думает, что полчаса. У нас камни весят в пять раз больше, чем должны. Телефоны не работают. Связи нет. Это не полевая практика. Это чёрт знает что. Надо уезжать.

— Костя прав, — сказала Лера. Голос был тихий, но твёрдый. — Я не знаю, что со мной случилось. Я здорова, у меня никогда такого не было. Мне страшно.

Никита молчал. Маша видела: он смотрит на дома, на свой, на бабушкин, и молчит. Это была его деревня. Его история. Уехать значило признать, что здесь нельзя ничего понять. Что бабушка исчезла, и всё.

— Уехать куда? — сказал Глеб. Он сидел на подножке, смотрел на камень, голос ровный, без вызова. — Поезд ушёл. Три часа назад надо было уезжать. Сейчас темнеет. Ты хочешь ехать по грунтовке в темноте, на машине, которая полчаса назад не заводилась?