Под тяжестью земли

— Значит, утром, — сказал Костя.

— Утром, — кивнул Глеб. — Логично.

— А что ты предлагаешь? — Маша повернулась к нему.

— Я предлагаю ничего не предлагать. Я предлагаю сидеть и ждать утра.

— Это не план, — сказала Маша.

— Это единственный разумный вариант, — ответил Глеб.

— Да, — сказал Артём. Все повернулись к нему. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел не на кого-то, а на деревню. На дома, на дым, на длинные тени. — Уезжать сейчас нельзя. Машина только что починилась, мы не знаем, надолго ли. Ехать в темноте по грунтовке через мост — риск. Но и сидеть, ничего не делая, не вариант. Мы приехали сюда не для того, чтобы сидеть в машине.

— А для чего? — спросил Костя.

— Для того, чтобы понять. — Артём помолчал. — Я не знаю, что здесь происходит. Но я знаю, что это не радиация, не химия и не галлюцинация. Электромагнитное поле, гравитационные аномалии, искажение времени — это физика. Неизвестная, но физика. А физика поддаётся измерению.

— Измерению? — Костя поднял бровь. — Чем? У нас мультиметр и фонарик.

— Мультиметром и фонариком, — ответил Артём. — И блокнотом. И часами. И двумя предметами, которые реагируют на то, что здесь происходит. Я предлагаю: не ходить в деревню. Не отходить от машины. Переночевать здесь, в машине, лучше по очереди. Утром решать. Но до утра — наблюдать. Записывать. Измерять то, что можно измерить.

— Наблюдать, — повторил Костя. — За чем?

— За всем. За дымом. За телефонами. За временем. За самочувствием. — Артём посмотрел на Леру. — Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, — сказала Лера. — Но… не нормально.

— Вот. Это тоже данные. Если тебе станет хуже — это данные. Если станет лучше — тоже.

Тишина. Ветра не было, и тишина стояла плотная, как стена.

— Ладно, — сказал Костя. — До утра. Но если кто-то ещё упадёт — уезжаем. Ночью, на одной фаре, на руках. Уезжаем.

— Согласен, — сказал Артём.

Никита кивнул. Лера промолчала. Глеб пожал плечами.

— До утра, — сказала Маша и записала в блокнот: «~16:10. Решение: остаться до утра. Не ходить в деревню. Не отходить от машины. Наблюдать. Если кому-то станет хуже — уезжать немедленно».

Вечером, когда стемнело, они сидели в машине. Костя завёл двигатель: фары работали, печка грела, но на приборной панели стрелки дрожали, как при плохом контакте. Радио молчало. Не шумело, а именно молчало, как будто частоты были пусты.

Лера спала на заднем сиденье, свернувшись калачиком. Никита сидел рядом, не спал, смотрел в окно. Артём что-то рисовал в блокноте, хмурился, стирал и перерисовывал.

Глеб уснул первым: откинулся на сиденье и закрыл глаза, как будто ничего не случилось. Маша завидовала его способности выключаться.

Она сидела на пассажирском, с блокнотом на коленях, и перебирала записи. Цифры, факты, время. Она не могла спать, мозг работал, как мотор, который не выключается.

Маша не была из тех, кто влезает в истории ради острых ощущений. Она влезала в них, потому что не умела иначе. Её мать работала учительницей в сельской школе под Липецком, отец ушёл, когда ей было шесть. Мать говорила: «Если хочешь что-то понять — спроси. Если хочешь что-то доказать — запиши». Маша спрашивала и записывала. С детства. Сначала в школьную тетрадку: кто с кем дружит, кто кого обидел, почему учительница математики ушла на обед и не вернулась. Потом в студенческий блог, потом в университетскую газету, потом в курсовую. Диплом о заброшенных сообществах был продолжением того, чем она занималась всю жизнь: попыткой понять, почему люди исчезают. Не умирают, а именно исчезают. Уходят, замолкают, растворяются. Деревни, посёлки, дворы. Медяное было не первым, но было самым радикальным.

Она достала из рюкзака папку. Собирала её две недели, перед отъездом, когда Никита скинул ссылку в чат. Распечатки статей, скриншоты форумов, кэши удалённых страниц — всё, что удалось найти про «Медяное», «Воловский район», «исчезновение». Тонкая пачка: новость не стала новостью, материалов было мало. Но Маша собирала всё, что было.

Включила фонарик, маленький, на батарейках, из аптечки. Разложила бумаги на коленях. Статья из регионального издания, та самая, которую скидывал Никита. Короткая, без продолжения. Ниже — скриншоты с форумов. Один комментарий она отметила ещё дома, но тогда не придала значения. Сейчас перечитала.

Анонимный, датирован полтора года назад: «После исчезновения в район приезжали люди в гражданке. Осмотрели территорию. Не полиция — полиция была раньше. Другие. Уехали через два дня».

Маша переписала в блокнот: «Анонимный комментарий: после исчезновения приехали „люди в гражданке“. Не полиция. Кто?»

Она продолжила листать. Ещё один скриншот, кэш удалённой страницы какого-то регионального фонда, который занимался «развитием территорий». Заголовок: «Проект освоения земель Воловского района. Стадия: оценка». Дата — за полгода до исчезновения.

Маша переписала и это. Закрыла папку, убрала в рюкзак. Выключила фонарик. За окном было темно. Деревня лежала молчаливая, без единого огонька. Только дым из того дома: его было видно даже в темноте, светлый столб на фоне чёрного неба.

Тогда она вспомнила. Спонсор. Тот, кто предоставил мини-вэн и финансирование. Вместе с машиной он дал телефон, простой, кнопочный. Сказал: «Для связи. Если что-то понадобится, звоните на этот номер. Я отвечу». Маша не придала значения: спонсор был странный, телефон был странный, вся экспедиция была странная. Она бросила телефон в рюкзак и забыла.

Сейчас достала. Включила: экран загорелся, батарея полная. Сети нет, ни одной палочки. Она набрала номер, тот самый, что спонсор записал в память телефона. Гудков не было. Тишина, как в мёртвой трубке.

Она положила телефон на колени и сидела в темноте. За окном дым. Тихо. Костя и Никита тоже не спали: сидели на своих местах, каждый смотрел в своё окно, молчали.

Телефон на коленях завибрировал. Маша вздрогнула. Сети не было, но он ожил. Она взяла его, посмотрела на экран. Одно сообщение, без номера отправителя, без подписи:

«Вы в Медяном?»

Маша смотрела на экран. Сообщение не должно было приходить. Сети не было. Но оно было: десять букв и вопросительный знак. Она попробовала ответить, но смс не отправлялось, сети не было.

Маша сидела в темноте, держа в руке телефон, и думала. Кто знает, что они здесь? Кто может знать? Никита не писал никому, кроме чата. Глеб написал отцу, что едет, но отец не знает, где именно. Или знает?

Она открыла блокнот и записала:

«~23:00. Сообщение на кнопочном телефоне спонсора: „Вы в Медяном?“ Без номера. Без подписи. Сети нет. Сообщение не должно было приходить. Кто-то знает, что мы здесь. Как он смог его прислать?»

Глава 5. Ночь

Распределение дежурств решили ещё засветло, когда спорили, оставаться или уезжать. Артём предложил схему: пятеро спят, один бодрствует. Костя настоял, что берёт первое, с одиннадцати до двух. Артём с двух до четырёх. Маша с четырёх до рассвета. Никита, Глеб и Лера просто спать. «Если что, будить всех», сказал Костя. Артём не спорил.

Маша сделала последнюю запись за день, закрыла блокнот и посмотрела в окно. Дым стоял в темноте, прямой, ровный, неподвижный. Никита всё ещё не спал: сидел неподвижно, смотрел в окно на бабушкин дом.

— Ложись, — сказала Маша. — Завтра будет длинный день.

— Я знаю, — ответил он, не оборачиваясь.

Но не лёг. Маша тоже не легла. Они сидели в темноте, каждый со своими мыслями, и не разговаривали. Потом Никита закрыл глаза и незаметно, без перехода, уснул. Маша посмотрела на часы. 23:40. Она убрала кнопочный телефон в бардачок, откинулась на сиденье и тоже закрыла глаза. Уснула не сразу: минут десять боролась с мыслями, которые крутились, как заевшая плёнка.

Костя, который всё это время сидел молча за рулём, дождался, пока ровное дыхание Маши заполнило салон. Посмотрел на часы. 23:50. Его смена.

Двигатель он выключил, бензин был не лишний. Печка держала тепло, но холод уже пробирался: сентябрьская ночь, к утру обещало заморозить. Костя сидел за рулём в расстёгнутой куртке и смотрел в темноту.

За окном стояла чернота. Не городская, где всегда что-то светится, а настоящая, глухая. Луну закрыло облаками ещё засветло, и небо было чёрным, без единого проблеска. Только дым: светлый, почти фосфоресцирующий столб, поднимающийся из трубы крайнего дома. Он был единственным, что Костя видел за окном, и от этого хотелось отвести взгляд.

Деревня молчала. Тихо было и раньше, но сейчас тишина стала другой, словно кто-то, кто мог бы заговорить, выбирает молчать. Костя прислушивался к этому молчанию и не мог отделаться от ощущения, что оно не пустое. Что за ним что-то есть. Как за стеной, когда знаешь, что в соседней комнате кто-то стоит и не шевелится.

Через полчаса он достал блокнот. Машина привычка заразительна. Написал: «00:20. Тихо. Что-то дрожит, мелко, еле заметно. Дым стоит. Все спят». Посмотрел на запись, подумал и добавил: «Не нравится мне здесь».

Через час устал. Ноги затекли, спина ныла, глаза слипались. Он вышел из машины, прошёлся вокруг. Холодный воздух, трава, хруст под ногами. Небо по-прежнему чёрное. Дым по-прежнему неподвижен.

И тут Костя решил пройтись. Вдоль дороги, в сторону выезда. Просто размяться, просто проверить. Он знал, что от деревни до моста минут пять пешком.

Он пошёл. Дорога под ногами, грунтовка, утоптанная, сухая. По бокам кусты, очертания деревьев, чуть темнее неба. Он шёл ровно, считая шаги. Сто, двести. На двухсотом шаге почувствовал давление в ушах. Лёгкое, как в самолёте при взлёте. Прошёл ещё сто шагов. Давление усилилось: теперь не в ушах, а в голове, давило изнутри, как будто воздух стал плотнее. Ноги стали ватными, подкатила тошнота.

Костя остановился. Присел на корточки, подождал. Тошнота подступила к горлу. Подождал минуту, не отпускало. Повернул назад. Через сто шагов давление начало стихать. Через двести прошло совсем. У машины Костя постоял, подышал, попил воды из бутылки. Нормально. Всё нормально.

Он сел в машину. Закрыл дверь. Посмотрел на часы: 01:35. Достал блокнот и написал: «01:35. Вышел к мосту. После ~200 шагов — давление в ушах. После ~300 — тошнота, головокружение, ноги ватные. Развернулся. На обратном пути отпустило. Наверное, не ел, устал». Посмотрел на запись. Не стал никого будить.

В два часа Костя разбудил Артёма. Тихо, за плечо, шёпотом:

— Твоё время. Тихо было.

— Что писал? — Артём кивнул на блокнот.

— Так, ерунда. Не спалось. Прогулялся. Дорогу посмотрел.

— И?

— Тёмно. Ничего не видно. Утром разберёмся.

Артём не стал расспрашивать. Костя лёг на его место и через минуту заснул, тяжело, как человек, который слишком устал.

Артём сел за руль. Не потому что собирался ехать, просто там было удобнее сидеть. Он достал из бардачки фонарик, поставил на торпеду, направил в потолок: слабый, рассеянный свет.

Цилиндр и камень лежали на торпеде, где их оставили вечером. В тусклом свете они выглядели как два мокрых камня на берегу. Артём взял цилиндр, поднёс к уху. Вибрация была. Но не такая, как днём: днём она была постоянной, ровной. Ночью она пульсировала. Усиление, пауза, усиление. Как сердцебиение.

Артём засёк по часам. Ровно четырнадцать секунд между импульсами. Ни тринадцать, ни пятнадцать. Четырнадцать.

Он взял камень. То же самое, четырнадцать секунд. Синхронно. Как будто оба предмета слушали один сигнал и отвечали в унисон.

Артём положил их обратно и стал ждать. Через минуту почувствовал, что что-то проходит через сиденье, через пол, через кузов машины, через землю. Низкочастотная вибрация, которую скорее ощущаешь телом, чем слышишь. Тот же ритм: четырнадцать секунд.

Деревня пульсировала.

Он посмотрел в окно. Дым был по-прежнему виден, светлый столб. Но теперь, когда Артём присмотрелся, он увидел: дым расширялся и сжимался. Едва заметно, на сантиметры, не больше. Расширялся, пауза, сжимался. Ровно четырнадцать секунд.

Артём достал блокнот и написал: «~02:20. Цилиндр и камень пульсируют синхронно. Период 14 сек. Вибрация чувствуется телом, через землю, через кузов. Дым пульсирует в том же ритме. Источник где-то в деревне. Деревня „дышит“».

Он взял мультиметр из ящика с инструментами, включил, замерил напряжение между двумя точками на кузове машины. Стрелка дрогнула и поползла. Артём засёк: рост четырнадцать секунд, спад четырнадцать секунд. Та же периодичность. Он записал: «~02:30. Мультиметр: переменное напряжение на кузове, пульсирует в том же ритме. Электромагнитное поле пронизывает всё: землю, машину, предметы».

Потом он взял кнопочный телефон, тот, что дал спонсор. Маша оставила его в бардачке. Включил: экран загорелся, батарея полная. Сети нет. Подержал телефон в руке, положил рядом.

Через минуту телефон загорелся сам. Экран мигнул, и появилось сообщение. Без номера, без подписи:

«Не уезжайте.»

Два слова и точка. Артём смотрел на экран. Телефон не должен был работать, сети нет. Но сообщение было.

Артём пролистал входящие и увидел ещё одно, уже прочитанное: «Вы в Медяном?» Видимо, Маша решила рассказать об этом утром, подумал он. Записал в блокнот: «~03:00. Новое сообщение на кнопочном телефоне: „Не уезжайте.“ Без номера. Сети нет. Кто-то знает, что мы здесь, и не хочет, чтобы мы уходили».

Он не стал будить Машу. Но телефон убрал в бардачок, подальше от искушения.

В четыре Артём разбудил Машу. Она открыла глаза мгновенно, как человек, который спит чутко и готов в любую секунду.

— Твоё время, — сказал он. — Тихо, все спят. — Он помолчал. — Маша, загляни в бардачок. Там телефон. Было ещё одно сообщение.

— Какое?

— «Не уезжайте.»

Маша посмотрела на него. Артём не улыбался.

— Когда?

— Около трёх.

— Почему не разбудил?

— Все спали. Решил утром обсудим оба сообщения.

Маша кивнула. Достала телефон из бардачка. Открыла: сообщение было. Два слова: «Не уезжайте». Без номера, без подписи. Сети нет.

— Артём, что ещё?

— Цилиндр и камень пульсируют. Четырнадцать секунд. Вибрация идёт из земли. Дым пульсирует в том же ритме. Мультиметр показывает переменное напряжение на кузове, та же периодичность. — Он говорил тихо, ровно, как лекцию. — Маша, деревня работает. Как единая система. Электромагнитное поле пронизывает всё: землю, машину, предметы, нас. Не знаю, как ещё сказать.

Маша записала. Потом Артём перебрался на заднее сиденье, лёг рядом с Глебом и закрыл глаза. Через минуту уснул.

Маша осталась одна.

Тишина. Темнота. Дым.

Маша сидела за рулём и смотрела в окно. Деревня лежала чёрная, безмолвная. Дома, тёмные силуэты, чуть темнее неба. Огороды, неразличимая масса. Тропинки не видны. Только дым, светлый столб, и теперь Маша тоже видела, что он пульсировал. Расширялся, пауза, сжимался. Медленно, ровно. Как дыхание.

Она положила руку на торпеду. Цилиндр и камень вибрировали под пальцами. Маша почувствовала вибрацию и в руке, и в полу, и в сиденье. Четырнадцать секунд. Деревня дышала.

Она представила, как это выглядит сверху. Одиннадцать домов, колодец, огороды, перелесок, и всё это медленно, ритмично сжимается и расширяется. Как лёгкое. Как сердце. Как что-то живное, что не должно быть живным.

Она записала: «04:10. Деревня пульсирует. Период 14 сек. Вибрация из земли. Дым, цилиндр, камень, мультиметр — синхронно. ЭМП пронизывает всё. Источник неизвестен».

И тут она заметила кое-что другое.

Окно. Окно крайнего дома, того, из которого шёл дым. Тёмное, как и все окна. Но Маша смотрела на него уже минуту, и в какой-то момент поняла, что оно не такое тёмное, как остальные. Чуть-чуть светлее. Не лампа, не фонарь. Слабое, едва уловимое свечение, как от догорающего угля. Или как от фосфоресцирующего циферблата часов. Едва заметное, но оно было.

Маша записала: «04:20. В окне крайнего дома слабое свечение. Не лампа. Не пойму источник».

Свечение пульсировало. В тот же ритм, четырнадцать секунд. Чуть ярче, пауза, чуть тусклее. Вместе с дымом, вместе с цилиндром, вместе с землёй.

Перед рассветом небо чуть посветлело. Не на востоке, а везде, как будто чернота отступила на полтона. Стало видно дома, огороды, тропинки. Но светло не стало: скорее серо, как в старом фото.

И тогда пришёл звук.

Снизу. Из земли. Низкий, ниже гула, ниже баса. Его скорее ощущаешь, чем слышишь. Он прошёл через колёса, через кузов, через сиденья, через тела. Будто под деревней что-то огромное медленно перевернулось.

Лера проснулась первой. Вскрикнула, тихо, коротко. Никита дёрнулся, открыл глаза. Глеб поднял голову. Артём проснулся, но не двинулся, только глаза.

Звук длился секунд тридцать. Потом стих. И сразу снова. Тридцать секунд тишины, тридцать звука. Пульс, но длиннее, чем четырнадцать секунд. Медленнее. Как будто то, что под землёй, задышало глубже.

Машина дрожала. Мелко, как от работающего двигателя, но двигатель был выключен. Стрелки на приборной панели прыгали. Цилиндр и камень на торпеде гремели: вибрация стала сильнее в разы, они подпрыгивали на пластике.

Теперь, в сером предрассветном свете, Маша увидела то, чего не могла увидеть ночью. Тени. Тени от домов лежали на земле, длинные, вытянутые не туда, куда должны были. Солнце ещё не встало, света почти не было, но тени были чёткие, тёмные, как в полдень. И они двигались. Медленно, на миллиметры, но двигались к лесу, как будто источник света находился где-то за домами, на опушке. Но там ничего не было. Только деревья и темнота.

— Что это? — Лера прижалась к Никите. Голос срывался.

— Из земли, — сказал Артём. — Низкочастотный. Двадцать-тридцать герц, может, ниже.

— Это опасно? — спросила Маша.

— Низкочастотная вибрация может вызывать резонанс во внутренних органах, если достаточно мощная. Нет, не спрашивайте, насколько. Я не знаю.

Звук пришёл снова. Тридцать секунд. Дома стояли, но Маша увидела: штора в окне бабушки Никиты колышется. Дым из трубы крайнего дома расширился в полтора раза. Тени от домов дёрнулись и легли по-другому, длиннее, в другую сторону.

Костя проснулся последним. Открыл глаза, увидел перекошенные лица, услышал звук.

— Уезжаем, — сказал он. — Сейчас.

Костя был уже за рулём, руки на ключе. Повернул: стартер крутит. Ещё раз: крутит. Третий: двигатель схватился, рыкнул, выровнял.

— Все в машине. Едем.

Он включил фары. Свет упал на грунтовку. Костя развернулся и дал газу. Машина двинулась по грунтовке в сторону выезда. Дома остались сзади, те же, что и вчера, тёмные, молчаливые.

Деревня кончилась. Впереди поле, дорога, мост виднелся впереди. Маленький, бетонный, через ручей. Костя помнил его: они проехали по нему вчера.

Метров через двести двигатель кашлянул.

Костя нажал на газ, машина не отозвалась. Стрелки на приборной панели дрогнули и разом погасли. Фары мигнули и потухли. Машина катилась по инерции, замедляясь. Через двадцать метров остановилась.

Тишина. Темнота. Только звук из-под земли, тот же, глубокий, тридцать секунд через тридцать.

— Что случилось? — Лера первая нарушила молчание.

— То же, что вчера, — сказал Артём. Голос был ровный, но Маша видела: побледнел. — Электромагнитный импульс. Граница.

— Какая граница? — Костя уже возился с зажиганием, поворачивал ключ. Стартер крутил, двигатель молчал.

— Граница аномалии. — Артём открыл дверь, вышел. — Поле имеет радиус действия. Мы его пересекли.

— Давай под капот, — Костя вылез следом.

Костя открыл капот, Артём светил фонарём. Та же картина: контакт в блоке зажигания, окисленная плёнка. Но Костя, присмотревшись, выругался.

— Проводка. — Он тронул жгут проводов рукой и отдёрнул. — Горячая. Вся изоляция горячая.

Артём посмотрел. Жгут, идущий от блока зажигания к аккумулятору, был горячим на ощупь: не кипяток, но заметно теплее окружающей температуры. Изоляция на нескольких проводах потемнела, стала мягкой.

— Импульс прошёл через всю проводку, не только через контакт, — сказал Артём. — Нагрев от наведённого тока. Чем сильнее поле, тем больше ток в проводниках, тем больше нагрев.

— Ещё один такой импульс, и провода оплавятся, — Костя выпрямился, вытер руки. — Может, не все. Но те, что к зажиганию, точно. И тогда мы вообще никуда не поедем. Не на этой машине.

Он взялся за дело. Сначала отсоединил жгут от блока зажигания, обнажив контакты. Очистил каждый провод ножом, соскребая почерневшую плёнку окиси до блестящего металла. Проверил клеммы, подтянул одну, которая разболталась. Собрал блок обратно, подключил жгут, защёлкнул разъём. Постоял, глядя на проводку.

— Заведётся. Но если ещё раз попадём под импульс, может и нет. Имейте в виду.

Артём повернул ключ. Двигатель кашлянул, схватился, выровнялся. Фары включились, приборная панель ожила.

— Выключи фары, — сказал Артём. — И не глушите двигатель. Если заглохнет на границе и не заведётся, придётся бросать машину.

Костя выключил фары. Двигатель работал на холостых.

— Мультиметр, — сказал Артём. Достал из бардачка, включил. Постоял у машины, глядя на шкалу. Стрелка упёрлась вправо, максимальное значение. — Вот. Смотрите.

Все вышли. Маша, Никита, Лера, вокруг Артёма. Стрелка мультиметра дрожала у правого края шкалы.

— Это здесь, — сказал Артём. — Максимальная напряжённость поля. Мы стоим примерно на границе. — Он отошёл назад, к машине, несколько шагов. Стрелка чуть отползла влево. — К деревне слабее. От деревни сильнее. Поле имеет радиус, и мы на его краю.

— И пройти нельзя? — спросил Костя.

— На машине нет. Импульс выжигает электронику. Пешком не знаю. Надо попробовать.

— Давай, — сказал Костя. — Ты и я. Остальные у машины.

Костя и Артём пошли. Маша смотрела: два силуэта на серой дороге, один выше, другой шире в плечах. Артём с мультиметром, Костя без ничего. Они шли ровно, не быстро. Через пятьдесят шагов Артём остановился, постоял, двинулся дальше. Через сто остановился Костя, присел, подождал. Маша видела, как он трясёт головой, как будто пытался избавиться от воды в ушах. Артём подождал, потом пошёл один. Ещё шагов пятьдесят, и остановился. Согнулся, руки на колени. Постоял. Выпрямился. Повернул назад.

Они вернулись. Костя бледный, вытирал лоб рукавом. Артём бледнее обычного, но спокойный.

— Шагов сто от машины, — сказал Артём. — Дальше не могу. Головокружение, тошнота, ноги не держат. У Кости то же, шагов на пятидесяти. — Он посмотрел на мультиметр. — Поле на границе не спадает. Импульсы идут непрерывно, четырнадцать секунд, без окон. Пройти нельзя.

— Пешком нельзя, — сказал Костя. — На машине нельзя, и если ещё раз попробуем, останемся без машины. Что делать?

— Вернуться в деревню, — сказал Артём. — Откатиться от границы. Едем обратно. Там поле слабее.

Костя сел за руль. Развернулся на дороге, медленно, аккуратно, и поехал обратно. Машина встала на прежнее место, на въезде в деревню, не доезжая до первого дома. Костя не заглушил двигатель, помнил, что сказал Артём.

Маша записала: «~05:30. Пытались уехать. Машина заглохла на границе (~200 м от деревни). ЭМИ, тот же эффект. Проводка нагрета до предела, ещё один импульс — оплавится. Попытались пройти пешком: сильное головокружение, тошнота, ноги. Пройти нельзя. Граница аномалии в ~200 м от деревни. На границе: максимальное ЭМП, выжигает электронику, воздействует на людей. Внутри слабее. Выхода нет».

Все молчали. Лера сидела на заднем сиденье, обхватив колени руками. Глеб рядом, молчал, смотрел в пол. Костя сидел за рулём, руки на руле, голова опущена. Артём стоял у машины, записывал в блокнот.

Никита молчал. Он сидел на заднем сиденье и смотрел в окно в сторону деревни. Бабушкин дом, второй от въезда, стоял в двухстах метрах впереди, едва различимый среди других срубов в сером свете. Труба, крыльцо, окно.

— Никита? — Маша обернулась.

— Подожди, — сказал он.

Он смотрел. Секунда, две, пять. Маша проследила его взгляд. Дом, сруб, окна, крыльцо. Тёмные окна, как и у всех. Но одно окно, второе слева на фасаде, было не таким, как другие. Не светлее. Другое. Маша не могла объяснить. Как будто в нём что-то было. Не свет, не фигура. Движение. Едва уловимое, на грани восприятия. Как будто кто-то подошёл к окну изнутри и стоит, не двигаясь.

— Там кто-то есть, — сказал Никита.

— Где? — Артём повернулся.

— В окне. В бабушкином доме.

Все посмотрели. Секунда, две. Ничего. Тёмное окно, как и все остальные.

— Никита, там никого нет, — сказал Костя.

— Есть, — ответил Никита. Голос был ровный, без паники. — Я знаю этот дом. Я вырос в нём. В этом окне никогда не было такого. Кто-то стоит.

Маша прищурилась. Может быть, может быть, она тоже видела. Что-то. Тень в тени, силуэт в стекле. Или нет. Она не была уверена.

Никита открыл дверь машины.

— Никита! — Маша схватила его за рукав.

Он посмотрел на неё. Лицо спокойное, но глаза горели. Не страхом, не безумием. Уверенностью. Он знал, что видел.