Когда выстраиваются звёзды

Теперь, лёжа в постели в триста восемнадцатом номере, она переворачивается с боку на бок, прижимает подушку к лицу, но глаза всё ещё открыты. Тело не расслабляется, а внутри — будто комок.

Перелёт, кажется, сбил не только часы, но и её настрой на реальность.

Час ночи. И ни малейшего намёка на сон.

Может, это уже бессонница. Или… может быть, это её дневник виноват — тот, в котором она писала в самолёте. Словно в этих строчках она заранее накликала себе это состояние.

Теперь дрёма в самолёте стала, своего рода, проклятием.

Скинув с себя одеяло, Делани медленно встаёт. Ноги касаются мягкого ковра — его цвет сложно распознать в темноте, будто сама ночь пролилась на пол. Поднимает взгляд на панорамное окно — за стеклом бездонная синева, усыпанная миллионами звёзд.

Кажется, они пульсируют в такт её собственному дыханию.

Делани делает несколько шагов, не отрывая взгляда от неба, пока не сталкивается с углом стола. Лёгкий удар, — и она словно возвращается в реальность. Опускает взгляд на дневник, который лежит на краю стола, всё так же молчалив, как и прежде.

Он пролежал в рюкзаке с самого приезда. Делани могла бы держать его в руках — просто так привычнее. Но удобство победило.

Она щёлкает выключателем лампы. Часть номера заливается мягким, тёплым светом. Потом она садится и находит ручку, зажатую между страниц. Та послушно ложится в ладонь.

Пальцы лениво крутят её, пока взгляд скользит по потолку, выделенным светом лампы. Затем — обратно, на знакомые строки последних записей. Записывать в самолёте было неудобно — дневник покоился на коленях, а турбулентность мешала сосредоточиться.

Теперь всё иначе. Твёрдая поверхность, ровный стол, тишина и голова, полная слов, ждущих выхода.

Сделав глубокий вдох, Делани строчит теперь ровным почерком, а не корявым, когда сидела в самолёте:

«Дорогой дневник!

На часах час ночи, а бессонница стала незваной гостьей, что ворвалась в мой разум без предупреждения.

Здорово, правда? Быть в незнакомом для меня месте (в данном случае, в номере отеля в Манхэттене) и бодрствовать посреди ночи. Сама в это не верю, но ничего не могу поделать.

Я совсем одна. Нет, конечно, родители рядом со мной, в номере напротив. Но одиночество меня не особо пугает, потому что ты у меня всегда под рукой. Только тебе могу рассказать, как прошла неделя в Нью-Йорке. Хотя, что уж там говорить. И так знаю, что будет скучно.

Пока что мне нечего рассказывать. Мысли образовались в один невыносимый клубок. Такой, что не существует вероятности того, чтобы потихоньку, не спеша, распутать».

Делани прикрывает глаза и зажмуривает. То ли от света лампы, то ли от надоедливого чувства, что сдавливает её грудь, что аж дышать трудно. Неделя в Нью-Йорке — это как так? В её голове это не укладывается до сих пор.

Смотрит на панорамное окно, на звёзды. Где-то отчасти мерцают, а где-то отчасти сияют во всей своей красе, будто пытаются превосходить друг друга.

Потом встаёт со стола и направляется к кровати, куда Делани без сил плюхается лицом в подушку. А несколько минут назад была активной. Звонко зевает, прикрывает рот рукой, прикрывает глаза. «Хоть какой-то знак того, что я устала», — проносится у девочки в голове, а потом «отключается».

Храп, довольно тихий, разносится по комнате.

***

Делани заправляет постель, аккуратно, бережно. Хочет сохранить ту атмосферу, которую испытала на себе после прибытия сюда.

Однако это никакого восторга не вызывает. Только нейтральный взгляд на ситуацию или с внутренней злостью. Это как небо и земля. Делани выбрала нейтральность, а значит — небо.

Но всё равно стоит на земле.

Одеяло остаётся без складок. Гладко, ровно, будто девочка целую вечность над ним трудилась, чтобы добиться такого безумного совершенства. На самом деле, она терпеть не может складок ни на одеяле, ни на скатерти, которой помогала родителям накрыть на стол.

В плане порядка она серьёзна. Даже в поездке куда-нибудь на несколько дней.

Бросает быстрый взгляд в зеркало, висящей над комодом на противоположной стене. Там сложены вещи, которые ждали своего часа, чтобы оказаться свободными. Похоже, чемодан — не их место, а где-нибудь, на теле хозяина или свободно брошенные на пол, только бы не оказаться в тесном чемодане.

Достав оттуда платье и подняв голову, девочка видит себя в зеркале. Отражение заставляет её внутренне напрячься, хотя её лицо выглядит пока ничего. Нормально, без всяких гримас. Только холодная нейтральность.

Хотя, могло бы быть и хуже.

Поправляет рукой свои шоколадные волосы. Петухов на макушке теперь не видно, что уже хорошо.

В руках она ещё держит небесно-голубое платье. Без раздумий переодевается, а закончив, снова смотрит на себя в зеркало. Бретельки вычерчиваются на плечах, создавая отдельную изюминку. Теперь, оторвавшись от зеркала и не обращая внимания на отражение, смотрит на себя. Платье на ней бесспорно хорошо сидит, подчёркивает её образ.

Наконец-то сборы на прогулку завершены. Делани, внимательно осмотрев номер, покидает его. Тихий скрип раздаётся по небольшой части холла, а после дверь захлопывается за её спиной. Сняв рюкзачок, она проверяет содержимое: телефон, ключ-карта и ещё некоторые мелочи. Всё на месте.

Ждёт возле двери номера, расположенной напротив. Там проживают её родители. Делани даже не осмеливается постучаться, чтобы узнать, проснулись они или нет. Но она только мельком смотрит на время в телефоне, которое показывает полдесятого утра, а потом, сделав глубокий вдох, наконец стучится в дверь.

Но стоило ей её открыть, как сразу застывает на пороге, увидев собирающихся на прогулку маму с папой.

— Ох, Делли, ты уже проснулась? — с искренним интересом спрашивает мама. — Доброе утро.

Она хочет осторожно её обнять, но девочка, также осторожно, не позволяет прижать её к себе, сделав крошечный шаг назад.

Затем остро бросает:

— Доброе, мама.

Наступает неловкая тишина.

Сглотнув, Делани осознаёт, что сделала. Хотя что? Тоже сказала «доброе утро», но не так, как мама того хотела: мягко и по-доброму.

— Я готова.

— Мы тоже, – теперь говорит отец, поцеловав и жену, и свою дочь в щёку. — Можешь подождать нас на первом этаже?

Та кивает и скромно улыбается:

— Без проблем.

Она покидает комнату, тихонько закрыв дверь. Родители, оставшись наедине, продолжают собираться.

Делани почти с разбегу спускается по лестнице, будто парит по ней, как призрак. Хотя её тело слишком чувствительно, чтобы чувствовать себя призраком. Оказавшись в холле первого этажа, врезается в стену, оперевшись на неё рукой.

Дыхание сбивчивое, сердце колотится так, что готово сию же минуту взорваться, как фейерверк в ночном небе.

Хотя её грудная клетка — не ночное небо.

Делани уже позабыть успела о том, что сегодняшний день – четвёртое июля. Четвёртое июля. Наступил День независимости. Упоминание почти острое, неожиданное, как волна воспоминаний ударилась о берег в её голове. Пытаясь как-то избавиться от неприятного эффекта, трясёт головой.

Хотя и так знает, что это бесполезно.

На сегодняшней прогулке, почти весь день, Делани будет на все сто процентов держать невозмутимый взгляд. Не показывать восторга, притворяться, что ей всё равно.

Вдруг её размышления прерывают шаги сверху. По лестнице. Видны силуэты мамы и папы. Делани, вздрогнув, поднимает голову.

— Готова к приключениям, милая? — раздаётся сверху бархатный голос отца, искренне интересуясь.

Они уже, тем временем, ступают на пол первого этажа и смотрят на дочь. Та сглатывает, будто не зная, что ответить ему. Однако через секунду натянуто улыбается, притворяясь, что всегда рада встретить на своём пути приключения.

— Да, пап, — наконец отвечает девочка, встав рядом с ним и обняв за локоть.

8. Четвёртое июля

Семья пробыла в Центральном парке — самом большом в Нью-Йорке — целый час. Смогли обойти некоторые тропинки, сфотографироваться возле фонтана, где был конечной точкой одной из тропинок, побыть у небольшого прудика, где наблюдали за утками.

Даже один прохожий, который тоже наблюдал за утками, предложил им маленькую булочку, чтобы покормить их. Те тепло приняли булочку в руки, поблагодарив, и начали кормить уточек.

На улице ещё стоит утро, постепенно переходящий в полдень. Делани с семьёй всё ещё в Центральном парке, а некоторые тропы пока не обхожены. Её рука сжимает края телефона, а камера отображается на экране. Старается поймать удачный ракурс, чтобы сделать самый красивый снимок, но её вечная неуклюжесть не позволяет этого сделать, из-за чего снимок получается смазанным и неточным.

Делани старалась вести себя невозмутимо во время прогулки: скептично осматривалась, пропускала мимо ушей слова мамы о том, что ей понравится, а папа так и вовсе не влезал в их разговор. Да и Делани особо разговаривать не хотела.

В противном случае, мама с папой бы пригрозили отправить её в Лондон, если что-нибудь скажет не то, и всё равно, им или себе под нос. Но знаете, Делани была бы только рада.

Лондон — её дом, а там она могла бы быть собой.

Теперь они проходят по другой тропе. Конечная остановка — концертная площадка. Но на сцене никто не поёт, да и зрителей нет толком. Делани бы очень хотела увидеть Тейлор Свифт здесь — единственную американку, которую обожает всей душой.

Но вдруг её привычные размышления прерывает мама, голос напоминает больную, которая подхватила вирус, а потом заболело горло:

— Похоже, здесь нам делать нечего.

— Почему? — спрашивает девочка.

— Это ведь место для знаменитостей, а мы вовсе не знаменитости. Мы — туристы, пусть и впервые находимся на другом континенте.

— Ну и что? — Делани, ходя рядом с отцом, немного исподлобья смотрит на маму и скрещивает руки на груди.

Та тихо вздыхает:

— Это не обсуждается.

— Клэрион, — доносится рядом бархатный голос отца с ноткой твёрдости, — в Нью-Йорке можно обсуждать знаменитостей и всё такое. Нас папарацци ещё ни разу не ловили за разговорами о них, как будто мы их влиятельные друзья.

Они втроём заливаются смехом. Делани улыбается, потому что отец так остроумно шутит, а это она любит. Но мама через секунду осеклась, поняв, что немного перегнула палку.

Откашлянув, тихо говорит, смотря в сторону мужа:

— Ты прав, Мэтт. Но твоя шутка, как всегда, развеселила.

— Буду признателен, — отвечает он, улыбнувшись, и целует её.

Делани молча кривится, несмотря на то что читает истории, где есть романтические сцены.

Семья уходит дальше от концертной площадки. Значит, мама была права, что здесь вовсе делать нечего, думает Делани. Однако в её голове сохранилась довольно спонтанная и безумная идея: предложить папе выступить перед микрофоном с шутками, как настоящий стендап-комик. Тогда бы и людей с улицы, где они гуляют, привлёк, а те бы посмеялись от души.

Но девочка снова прикусила язык, а потом внезапно жалеет. Она знает, что больше не придёт с мамой и папой на концертную площадку в Центральном парке.

***

Девочка сидит одна на диванчике в холле. Они решили всё-таки вернуться в отель, чтобы избавиться от нагрузки сегодняшнего дня и набраться сил.

Наступил вечер. Если следовать логике времени, то солнце ещё окончательно не село за горизонт, но небо окрасилось в закатные оранжевые цвета. Делани наблюдает за закатом у большого окна, а в руках держит стаканчик с холодным чаем, купленным в одном из маленьких киосков в Центральном парке.

Сегодня днём было значительно жарко. Правильно, начало июля — а потом будто горишь в огне, долго идя под палящим солнцем. Холодный чай родители взяли не только девочке, но и себе, когда жажда охватила их целиком. А потом ещё и заблудились, когда пытались найти остановку, но из этой ситуации помогла выбраться одна милая женщина, знавшая Нью-Йорк от и до.

— Девочка, — доносится неожиданно голос девушки-администратора, вырвав её из размышлений, как из сна. Стаканчик чуть не выскальзывает из рук Делани.

Внезапно поворачивается с выпученными глазами, а сердце делает прыг-скок.

Девушка присаживается рядом на диванчик.

— Прости, не хотела напугать тебя.

— Всё хорошо, — невозмутимо отвечает Делани.

— Можем поговорить?

Она видит, что та немного волнуется, глаза то бегают по холлу, то возвращаются обратно.

— Конечно, — отвечает Делани.

Затем девушка делает глубокий вдох и старается сосредоточиться.

— Тебе нравится Нью-Йорк? — спрашивает она, осторожно, будто боится обидеть её, тщательно подбирая слова. — В общем смысле?

— Честно... — Девочка делает глоток холодного чая, а жидкость растекается внутри по всему телу, вызывая дрожь. — Я не хотела ехать сюда.

— Почему?

— Не планировала. Весь июль и все каникулы планировала провести у себя дома, с друзьями. Но мои планы перечеркнули родители, которые были вне себя от радости, что мы окажемся в Нью-Йорке все вместе.

— Я сочувствую, — мягко говорит девушка, попутно решая: положить руку на плечо юной клиентки или лучше не трогать.

Похоже, она выбирает второе. Уж слишком будто дороги её чувства, пусть они сами и не знакомы.

— Я этого не слышала, как только приехала сюда, — продолжает Делани, а взгляд устремляется на колени, скрытые юбкой платья. — Просто не слышала этого. А мне нужно понять, что на мои чувства никому не всё равно. Но меня не покидает ощущение, что чувства, которые испытываю я — это лишь... обуза. Что люди в моём окружении не понимают, каково это — когда оказываешься в безвыходной ситуации и тебе больно, а они не в силах помочь.

— Это ты про своих друзей или про кого-то ещё? — спрашивает та, когда Делани остановилась.

Та пожимает плечами и снова делает глоток чая.

— Я даже не знаю. Но если это мои друзья, то одному моему другу лишь и нужно, чтобы... — Вдруг она молчит, не желая поднимать тему, которая до боли сжимает сердце. — Не важно, в общем. Я не хочу находиться в компании с человеком, который при каждой возможности причиняет мне боль. Не хочу быть участницей всего этого абсурда, в который я попала. И не хочу. Просто. Быть. Здесь.

Каждое произнесённое Делани слово словно режет без ножа. И это чувствуется постепенным приливом гнева внутри, готовящийся выйти наружу в любой момент.

Однако она сдерживается, как всегда.

Она сказала всё без запинки, смело, и даже не думая о последствиях. При незнакомой ей девушке вылила всю боль, что за день пребывания в Нью-Йорке и до пребывания не могла вылить абсолютно никому, даже родителям. Просто высказала всё, что думала.

Ей, вроде как, должно быть стыдно, но сейчас Делани чувствует долгожданное облегчение. Будто груз бремени спал с её плеч. Посмотрев на администратора, девочка незаметно, но краснеет. Прикусывает язык, чтобы не продолжать бросать слова с большой долей обиды, которая ещё остаётся внутри.

Стаканчик из-под чая давно стал лёгким в руке и его уже пора выбросить.

Лицо девушки остаётся спокойным, даже сочувствующим. Будто понимает, каково это, как сказала Делани, когда оказываешься в безвыходной ситуации и тебе больно, а никто не в силах помочь.

— Простите... — слабо шепчет Делани, прикрыв глаза.

— Нет. — Девушка крепко обнимает её, легонько поглаживая по спине. У той в памяти всплывает прощание с Джозефин — такие же объятия и моральная поддержка.

«Надо бы ей позвонить сегодня вечером», — думает Делани, мысленно молясь, что Джозефин не будет спать.

Девушка, обнимая её, продолжает:

— Ты выговорилась, хоть рассказала много неприятных подробностей, но ты постепенно становишься сильной. Это нормально проявлять эмоции, хоть и ты в Нью-Йорке, и мы с тобой не знакомы. Вы обязательно найдёте с этим человеком общий язык, хоть это и трудно, понимаю.

— Хоть я не доверяю вам, — признаётся Делани, немного сжимаясь в объятиях, — но мама мне не говорила, что проявление эмоций — это нормально. Хоть и помню те моменты, когда ей по щелчку пальцев удавалось успокоить меня. Я благодарна вам.

Отстраняются, а на губах девочки мелькает слабая улыбка. От разговора, пусть и с незнакомой девушкой-администратором, на сердце становится легко. По холлу разносятся шаги, и она видит маму с папой, которые только ступили на первый этаж.

Делани встаёт с диванчика и бросает взгляд на неё, полный благодарности.

Родители смотрят на неё с некоторым потрясением в глазах.

— С тобой всё хорошо, милая? — только это спрашивает мама.

Делани коротко кивает:

— Да.

— Готова к прогулке по Таймс-скверу? — со скрытым энтузиазмом спрашивает папа.

Та так же кивает.

— Такси нас уже, наверное, долго ждёт, — говорит мама и, собравшись втроём, при этом Делани поправляет лямку рюкзака, выходят из отеля и бросают улыбчивые взгляды на администратора на прощание.

Выйдя на улицу, Делани вдыхает свежий воздух, одновременно поднимая голову. Смотря на небо, замечает, что оно давно окрасилось в сизые оттенки. Кажется, что наступает ночь, но вечер в городе ещё гуляет. Посмотрев на время в телефоне, девочка начинает рисовать в голове самые скучные моменты прогулки в Таймс-сквере.

19:45. А фестиваль начнётся где-то в девять часов вечера, как говорил папа, когда гуляли в Центральном парке.

Наверное, в Таймс-сквере будет не так уж скучно. Весёлый праздник в честь сегодняшнего дня, состоявшийся фестиваль, где будет много людей, возможно, и угощений будет валом.

На секунду Делани становится любопытно, хотя внешне старается выглядеть скептичной, как и всегда.

9. Четвёртое июля

— Ну, что? — смотря через экран, спрашивает Джозефин.

Делани еле-еле слышит её голос сквозь людской шум. Ещё и музыка где-то, издалека играет. Но всё же это лучше, чем ничего. Просто видеть знакомое лицо, улыбаться и чувствовать, как тоска отзывается в её сердце.

Именно это и почувствовала Делани, когда набрала лучшую подругу по видеосвязи.

— Дел? — снова окликает Джозефин, возвращая свою вечно мечтательную подругу с небес на землю. А её голос становится уже громче: — Эй, Земля вызывает Делани Стар! Ты меня слышишь?!

— Прости, Джози, — наконец отвечает Делани, немного испугавшись вдруг громкого тона её голоса. Смотрит по сторонам, чтобы убедиться, что люди не собьют её с ног.

— Да ладно, с кем не бывает. Ну, а так что, собственно? Где ты сейчас?

— В каком-то Брайант-парке, — отвечает Делани, едва запомнив название и удерживая телефон в руке. — Это недалеко от Таймс-сквера.

Она видит, как у подруги меняется настроение от сердитости из-за того, что с другого провода шумно, на более расслабляющий, а потом она лучезарно улыбается.

— Я читала о нём! — восклицает Джозефин. — И, насколько я знаю, там каждый год проводят фестивали в честь Четвёртого июля.

От этой даты Делани трясёт всю. Сказала же самой себе, что ненавидит эту дату ещё с момента прибытия в город. Но любопытство, смешанное с привычным скептицизмом, словно туманит её разум.

Прислонившись спиной к каменной платформе одного из монументов парка и сделав глубокий вдох, Делани наконец говорит:

— Мои родители уже сказали об этом. Слушай, — с хитрым прищуром, как у лисы, она улыбается, — может, тебе в гиды пойти? Ты же географию хорошо знаешь.

Джозефин только фыркает в ответ, будто насмехается над её идеей. Делани прикрывает губы кончиками пальцев, стараясь не хихикнуть.

— Ну уж нет, — отмахивается она и машет рукой в знак отрицания. — Я только для галочки изучаю географию. Зачем она мне?

Та выгибает бровь от удивления.

— В каком смысле «зачем»? И почему «для галочки»?

— Если честно, то не люблю её, — признаётся Джозефин, смотря на подругу через экран, на котором каменный фон от платформы монумента. — Короче, когда прилетишь в Лондон, я тебе всё объясню, ладно?

Последнее «ладно» заглушается вибрацией. Сверху выскакивает сообщение от мамы. Делани бегло читает:

Мама

Мы посветим тебе, если что, фонариком, чтобы ты смогла найти нас с папой. Мы любим тебя, xx.

Потом тихо улыбается, сердце сжимается в груди, но не так больно.

Однако вернуться в реальность как всегда помогает Джозефин, видимо, уставшая ждать, когда Делани сама придёт в себя и вернётся в разговор:

— Делани?

Та слегка подскакивает.

— Извини. — Убирает выбившуюся прядь волос за ухо, а потом улыбается. — Ты меня знаешь — думаю не о том, о чём должна думать.

— Ну, я так и поняла, — говорит она.

Делани удивляется. Джозефин вовсе и не злится на её вечные раздумья. Никогда не злилась. Понимала, что её подруга такая мечтательная, поэтому не старается её менять. Просто принимает её такой, какая она есть.

— Созвонимся, когда я вернусь в отель? — спрашивает Делани, в её глазах кроется некая мольба.

— Дел, ты же знаешь, что я сова, — парирует подруга, задорно улыбнувшись. — Конечно, созвонимся.

Она выдыхает с облегчением, улыбнувшись ей так же.

— Тогда... люблю тебя. Только смотри, не усни там!

Джозефин усмехается в ответ.

Попрощавшись, Делани неохотно нажимает на кнопку и завершает вызов. Тоска по лучшей подруге слишком сильна, чтобы осознать это.

Она продолжает стоять, прислонившись спиной к каменной платформе одного из монументов, что находится в самом сердце Брайант-парка. Как только она пришла сюда с мамой и папой, не успела разглядеть человека, личность которого ярко отразилась в американской истории. Может, усталость взяла верх, поэтому не успела разглядеть, а может ей было просто не интересно.

Делани решает подышать свежим воздухом, оторвавшись от каменной платформы. Всё ещё держит телефон в руках, как воспоминание о разговоре с Джозефин несколько минут назад. От этого на сердце становится легче: от разговора, от мгновения, которое она ценила перед тем, как завершить вызов.

Открывает мессенджер и пишет сообщение маме, как бы отвечая на её предыдущее:

Делани

Я прогуляюсь немного и сразу к вам вернусь. Не теряйте меня, xx.

Отправив, Делани делает первый шаг. Затем следующий. Идёт, пока, прищурившись, не замечает лестницу старинного здания, на ступеньках которой сидят другие туристы, а возможно, и жители Нью-Йорка. Они освещены почти тусклым светом фонарей неподалёку, и Делани садится на одну из ступенек, поставив рядом рюкзак.

Она смотрит в телефон, чтобы посмотреть, сколько времени осталось до начала фестиваля. Потом одновременно и слышит, и чувствует вибрацию, зажужжавшую в её руках, и нажимает на иконку с сообщением от мамы, висящую на экране блокировки:

Мама

Ты точно не потеряешься, милая?

Делани

Нет, не потеряюсь. Ты же сама сказала, что вы с папой посветите фонариком, так что всё будет хорошо.

Время на левом верхнем углу экрана показывает 20:50. Ещё десять минут до начала фестиваля.

Делани чувствует, что сердце активно в груди и никак не может усидеть на одном месте. Поэтому лёгким движением кладёт руку к сердцу, чтобы успокоить его и себя, в том числе. Через мгновение она кладёт руки на согнутые колени. Нагнувшись вперёд, опирается подбородком на тыльную сторону одной из ладоней и наблюдает за людьми издалека, всё так же прищуриваясь и смотря в небо, где через несколько минут окрасится разноцветными искорками фейерверков.

Делани тяжело вздыхает.

«Не сидеть же мне и скучать эти десять минут?», — думает она, одновременно фыркая себе под нос.

Ещё через минуту она слышит чьи-то шаги. Внимательно прислушивается, а потом поворачивает голову. Фонари ещё светят, так же тускло, что создаётся ощущение — они вот-вот погаснут, но всё равно продолжают светить и очерчивать силуэты некоторых туристов, уже думающих уходить.

Но падающий свет одного из фонарей, словно прожектор, очерчивает фигуру парня, одетого в чёрный худи, а волосы, похоже, взъерошены, что Делани кажется, он их целую неделю не расчёсывал.

Он присаживается рядом с ней, при этом сохраняя расстояние в несколько метров, и опирается локтями на согнутые колени.

Делани не может оторвать взгляда от его «профильного» вида, а выражение лица кажется безжизненным. Что-то в её сознании подсказывает: он тоже не рад оказаться здесь из-за силы обстоятельств.

Делани не решается заговорить первой. Боится. Поэтому так же, как и он, безжизненно смотрит то вперёд, в одну точку, то на людей, гуляющих на территории Брайант-парка. Пальцы нервно перебирают складки на подоле платья цвета неба, а тело почему-то начинает ёрзать, дрожать, будто ей холодно, и уже хочется вернуться обратно в отель.

Или ещё лучше — вернуться домой, в Лондон, где Делани могла бы чувствовать себя тепло и комфортно.