Стеклянный плен

Дима посмотрел на меня, его взгляд немного смягчился. Он допил коньяк, поставил бокал и, протянув руку, поймал мои пальцы. Он потянул меня на себя, заставляя сесть к нему на колени, и обнял за талию, утыкаясь лицом куда-то в основание шеи.

— Ну всё, Ань, не хмурься, — тихо, почти ласково пробормотал он, поглаживая моё бедро сквозь ткань халата. — Я же вижу, что ты переживаешь. Но правда, пустая тревога. Обещаю, в субботу вытащу мелкого на разговор, посидим в ресторане, пообщаемся. Иди ко мне.

Он привычно, спокойно целовал меня в шею. В этом жесте не было страсти, но было то самое глухое, уверенное тепло мужчины, который искренне считал себя идеальным мужем. Он любил меня. Той самой ленивой, консервативной любовью, которой любят дорогую, незаменимую вещь. Для него я была идеальной гаванью, абсолютным покоем и безупречным лицом его успешной жизни. И пока этот фасад оставался целым, Диму всё устраивало.

Я обняла его за плечи, мягко погладив по коротким волосам на затылке. Чужой, едва уловимый шлейф сладких духов на его воротнике уже почти выветрился, уступив место запаху его собственного тела, и я послушно заставила себя поверить, что мне всё просто показалось. Наверное, я действительно накручивала себя от домашнего одиночества.

— Ладно, — тихо сказала, целуя его в висок и аккуратно поднимаясь с его колен. — Отдыхай. Посуду я потом заберу.

Я вышла из кабинета, бережно прикрыв за собой тяжёлую дверь. На душе стало чуть спокойнее, убаюканное его уверенностью.

***

Следующие три дня прошли в тягучем, обманчивом затишье. Дима пропадал на объектах, но возвращался уже без того дикого напряжения, люди Барсова действительно навели порядок, поджоги прекратились, и муж постепенно успокоился. Артём уходил утром, возвращался в четыре, сразу запирался у себя и ссылался на тяжёлую сессию. Я пыталась ловить его взгляды, но сын мастерски уклонялся от любых расспросов. Я почти поверила Диме: пацан просто взрослеет.

В пятницу погода испортилась. С утра небо затянуло тяжёлыми, свинцовыми тучами, а к обеду зарядил мелкий, холодный дождь, безжалостно сбивающий лепестки с цветущих в саду яблонь.

Я сидела в гостиной с чашкой чая. Ноутбук сегодня открывать не хотелось. Сюжет романа замер, будто выжидая чего-то, да и внутри росла какая-то глухая тревога, которую я списывала на перемену погоды.

В четыре часа за коваными воротами послышался рокот мотора. Я подошла к окну. Седан плавно заехал на дорожку, но не затормозил у самого крыльца, как обычно. Он остановился чуть дальше. Задняя дверь открылась, и Артём буквально вывалился на улицу. Он не шёл, он почти бежал к дому, низко опустив голову и натянув капюшон так, что лица не было видно вообще. Дождь мгновенно пропитал его лёгкую толстовку.

Дверь отворилась. Артём ворвался в холл, тяжело, хрипло дыша, и сразу рванул к лестнице, даже не пытаясь снять обувь.

— Тёма! — я перехватила его у самой первой ступеньки, намертво вцепившись пальцами в его мокрый рукав. — Тёма, стой. Ты весь мокрый, куда ты в кроссовках?!

— Отпусти, мам! Я переоденусь, я испачкал пол, я сейчас вытру, просто пусти! — его голос сорвался на какой-то неестественный, испуганный фальцет. Он дёрнулся, пытаясь вырвать руку, но капюшон от резкого движения съехал назад, открывая лицо.

У меня внутри всё заледенело. Справа, чуть выше скулы, у Артёма наливался тяжёлый, багрово-синий синяк, переходящий на бровь. Кожа вокруг него вздулась, а нижняя губа была глубоко рассечена и всё ещё слегка кровила, на подбородке виднелась тонкая, уже подсохшая красная дорожка.

— Господи... Тёма... — выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Что это? Кто тебя?

— Никто! Я упал, мам! На крыльце университета поскользнулся, там пчела... то есть, дождь, скользко было! — он понёс какую-то абсолютную, паническую дичь, судорожно пытаясь закрыться ладонью. Его всего мелко трясло. — Не говори отцу. Пожалуйста... мам, не говори ему!

Мой мягкий, интеллигентный мальчик стоял передо мной, избитый, униженный, и больше всего на свете боялся не тех, кто это сделал, а гнева собственного отца.

И в этот момент моя привычная, покорная тишина внутри лопнула. На её место пришла ярость.

— Иди в комнату, Тём. Я сейчас принесу лёд, — сказала я совершенно чужим, ровным и холодным голосом.

Следующие три часа потянулись как бесконечная, душная лента. Я поднялась к сыну, молча обработала рассечённую губу антисептиком, приложила к раздувшейся скуле холодный компресс. Артём отворачивался, шмыгал носом, прятал глаза. Я не задавала вопросов, видела, что бесполезно, он замкнулся. Убедившись, что у него не кружится голова и нет тошноты, я спустилась вниз.

Я не стала звонить Диме на работу. Не стала срывать его с совещаний паническими криками в трубку. Я просто села в гостиной в кресло напротив входной двери. Когда услышала шорох, подскочила.

Дима вошёл в дом, как всегда безупречный, уверенный в себе, несущий в дом шлейф дорогого парфюма и спокойной успешности.

— Привет, Ань, — он протянул мне портфель, подставляя щеку для поцелуя.

Я не забрала портфель. И целовать его не стала. Я просто посмотрела ему прямо в глаза. Мой взгляд, видимо, был таким, что Дима осёкся. Рука с портфелем так и зависла в воздухе.

— Аня? Что-то случилось?

— Пойдём в кабинет, Дима, — тихо сказала я. Развернулась и пошла в нужном направлении.

Муж нагнал меня уже у двери кабинета, на ходу скидывая пальто. Лицо его начало стремительно хмуриться. Мы зашли внутрь, и я плотно закрыла за собой дубовую створку.

— Аня, не тяни резину, у меня голова раскалывается. Что за вид?

— Твоего сына сегодня избили, Дима, — чётко, разделяя каждое слово, произнесла я. На удивление, мой голос даже не дрожал. — Избили прямо у твоего хвалёного, элитного университета, куда ты его с таким гордым видом пристроил. Лицо в кровь, гематома на пол-лица, губа порвана. Твой водитель Олег привёз его такого и послушно смолчал, потому что Тёма умолял его не говорить тебе.

Дима замер. На секунду его лицо стало абсолютно белым, а глаза потемнели от мгновенно вспыхнувшего, бешеного мужского эго. Его сына. Сына Дмитрия Анатольевича, крупного застройщика, у которого пол-администрации в друзьях, зажали как дворового щенка и разукрасили лицо. Это был удар не столько по Тёме, сколько по его собственному, выверенному статусу. Его территорию нарушили. Его фамилию опустили.

— Кто? — Дима даже не повысил голос, но я слишком хорошо знала этот тон.

— Он не говорит. Боится. Тебя боится, Дима! Потому что ты вместо поддержки начнёшь орать, что он размазня и не умеет держать удар.

Муж судорожно выдохнул, запустив пятерню в идеально уложенные волосы, разрушая свою безупречность. Он прошёлся по кабинету от окна к столу. Идти в полицию? Смешно. Сынки таких же чиновников или силовиков замнут дело за день, а Тёму в институте после этого просто загнобят окончательно. Сам Дима поехать и набить морду первокурсникам не мог, не тот уровень, не те методы. Нужна была сила другого порядка. Эффективная, теневая, способная решить вопрос быстро и без лишней вони.

Дима резко остановился у стола, вытащил из кармана мобильный и быстро пролистал контакты. Я смотрела на него, скрестив руки на груди. Муж нажал кнопку вызова и прижал трубку к уху. В абсолютной тишине кабинета я отчётливо слышала длинные гудки. На третьем связь установилась. Голос в динамике звучал тихо, молодо, но в его абсолютной уверенности была такая ледяная власть, что я невольно застыла, рассматривая собственные пальцы, сцепленные в замок.

— Да, Дмитрий Анатольевич. Слушаю. На объектах ЧП?

— Нет, Никита, на объектах всё тихо, — Дима заговорил быстро, с потаённой, тщательно скрываемой суетой, которая выдавала его уязвленное эго. — Мне нужна... другая услуга. Личного характера. Заплачу сколько скажешь. Моего сына сегодня прессовали у корпуса института. Мне нужно, чтобы твои люди зашли туда. Вычислили, кто это сделал, и закрыли вопрос так, чтобы эти гады до конца жизни боялись к моему сыну подойти. И... присмотри за парнем. Выдели человека на сопровождение.

В трубке повисла пауза. Я поняла: на другом конце сейчас тщательно взвешивают слова мужа. Для серьёзного ЧОПа разнимать студенческие конфликты было слишком мелко. Но Дима был стратегическим клиентом с огромными бюджетами.

— Я сам займусь вашим делом, Дмитрий Анатольевич. Лично, — отозвался ровный, глубокий голос Барсова.

Дима удивлённо вскинул брови.

— Сам?

— Молодёжь — фактор непредсказуемый, — спокойно продолжил Никита. — Здесь важно не шуметь и быстро понять, кто за кем стоит. Я не люблю работать вслепую.

Динамик телефона был громким, и в тишине кабинета я отчётливо слышала каждое слово.

— Чтобы не привлекать лишнего внимания и собрать информацию изнутри, я на время заменю водителя вашего сына. В понедельник утром сам за ним заеду. Скиньте адрес и контакты водителя. По машине я сам всё состыкую.

Дима от удивления даже слегка приоткрыл рот. Он явно не ожидал, что Барсов станет заниматься этим лично. И почти сразу на лице мужа проступило довольное, сытое выражение. Его эго ласкало уже одно то, что человек уровня Никиты Барсова сам включился в проблемы его семьи.

— Да... отлично, Никита. Спасибо. Машину можешь взять мою, седан. Олег передаст ключи. Ждём тебя в понедельник. Доброй ночи.

В трубке пошли короткие гудки. Мой муж медленно опустил телефон и посмотрел на меня с тем особым выражением мужской удовлетворённости, которое появлялось у него всякий раз, когда мир в очередной раз подтверждал его значимость.

— Ну вот и всё, Ань. Проблема закрыта. Барсов лично разберётся. Ты вообще понимаешь, кто это такой? Его в городе даже серьёзные люди лишний раз стараются не задевать, а он нашего мелкого возить будет.

Дима усмехнулся, явно наслаждаясь собственными связями.

— В понедельник утром он будет у нас. За выходные Тёма немного оклемается, отёк спадёт... А потом от этих институтских мажоров даже мокрого места не останется, если Никита за них возьмётся.

— Дима, подожди, — я качнула головой, подавляя внутреннюю дрожь. — Тёма и так запуган. Если он узнает, что отец нанял для него личного ликвидатора проблем, он вообще откажется в институт ходить. Сгорит от стыда.

Муж нахмурился, обдумывая мои слова, и нехотя кивнул:

— Ладно. Твоя правда. Пацана сейчас дожимать не надо. Скажем, что Олег взял пару дней по семейным обстоятельствам, а контора прислала временную замену.

Он спокойно пожал плечами.

— А Барсов пока осмотрится, соберёт информацию и тихо закроет вопрос.

Я молча кивнула, чувствуя, как внутри наконец немного отпускает удавка страха за сына. Дело сделано. Самая надёжная, железобетонная защита обеспечена.

Тогда мне казалось, что это просто удачное совпадение. Короткий телефонный звонок, который должен был закрыть семейную проблему. Я даже не догадывалась, что именно в этот момент пришёл в движение скрытый механизм, и остановить его будет уже невозможно.

Глава 2.

Анна.

Субботу и воскресенье Тёма почти не выходил из своей комнаты, учил билеты к семинару. Когда я заходила к нему, чтобы принести еду или обновить повязку, он каждый раз испуганно отворачивался от зеркала на дверце шкафа, пытаясь скрыть, как судорожно разглядывает свои синяки. К вечеру воскресенья багровый отёк сошёл, оставив лишь плотную желтоватую гематому на скуле, которую, если сильно натянуть капюшон, было почти не видно. Когда Дима за ужином обыденным тоном разыграл карту с «отпуском Олега», сын только безучастно кивнул. Ему было всё равно, кто нажимает на педаль газа.

Утром в понедельник Тёма, как обычно, опаздывал. Он влетел на кухню уже в куртке, на ходу стянул со стола бутерброд с сыром, сделал пару глотков чая, наскоро чмокнул меня в щеку, оставив на коже след от крошек, и побежал к выходу, бросив: «Мам, я полетел, а то на семинар опоздаю!».

— Удачи, сынок, — тихо крикнула я вслед.

Хлопнула входная дверь. Я медленно подошла к большому кухонному окну и отодвинула край плотного тюля.

На подъездной дорожке стояла наша рабочая чёрная «Камри», на которой Олег обычно возил Тёму в институт и мотался по моим хозяйственным поручениям. Вроде всё выглядело как всегда. Но я знала, что на месте привычного Олега сейчас сидит Никита. Это знание цеплялось за его фигуру в салоне, казавшуюся слишком чужой и собранной.

Из окна, сквозь густую утреннюю сырость и плотную тонировку лобового стекла, разглядеть лицо водителя было невозможно. Я видела лишь тёмный, застывший контур. Крупный, широкоплечий, монолитный. Этот силуэт не двигался. Барсов просто ждал, он приехал работать.

Тёма быстро добежал до машины, дёрнул пассажирскую дверь и нырнул на переднее сиденье. Седан плавно, без единого рывка тронулся с места, послушный железной руке нового водителя, и исчез за коваными воротами посёлка.

Тонкая ткань вернулась на место. Я осталась стоять одна посреди огромной кухни. На столе осталась недопитая чашка Тёминого чая. Барсов увёз моего сына в эпицентр пятничного кошмара, и мне оставалось только ждать.

Прошло около четырёх часов. Я ходила по дому из угла в угол, не находя себе места, когда на телефон пришло сообщение от Артёма. Я схватила мобильный, ожидая худшего, но текст заставил меня застыть посреди гостиной:

«Мам, это просто жесть!!! Тот водитель, которого папа вместо Олега прислал... Никита... Короче, я тебе дома расскажу, у мен я руки до сих пор трясутся. Он этих уродов у корпуса... Блин. Мам, это было страшно».

***

Никита.

Я загнал «Камри» на парковку прямо перед главным корпусом, перекрывая выезд какому-то пижонскому «БМВ». У ступеней уже тёрлась кучка парней в дорогих шмотках. Расслабленные позы, громкий смех, уверенность людей, которых в жизни ещё ни разу по-настоящему не били.

Я плавно остановил машину и бросил взгляд на Артёма. Тот сидел, вжав голову в плечи, пальцы побелели на лямке рюкзака.

— Приехали, Громов, — спокойно сказал я.

Тёма судорожно сглотнул, кивнул и дёрнул ручку двери. Я остался в салоне, лениво опустив ладони на руль, но взгляд мой сразу включился в режим сканера. Я отследил, как Громов-младший поднимается по ступеням. Заметил, как кучка мажоров у входа оживилась. Центровой у них, высокий кудрявый парень в замшевом бомбере, при виде Тёмы криво оскалился и что-то громко крикнул ему в спину. Остальные хохотнули. Артём даже плечи не развернул, просто вжал голову, ускорил шаг и скрылся за тяжёлыми дверями.

Я чуть сузил глаза, разглядывая этого кудрявого сквозь стекло. Запомнил лицо и шмотки. Пятеро в обойме. Пометочку сделал.

Я отъехал вглубь парковки, подальше от камер, заглушил мотор. Снял пальто, оставшись в простых тёмных джинсах и чёрной облегающей футболке, скрывавшей меньше, чем стоило бы. В свои двадцать два среди этих первокурсников я сойду за своего, разве что взгляд слишком тяжёлый, не студенческий.

Я вышел, открыл багажник и достал неприметный спортивный рюкзак, чисто для антуража. Перекинул одну лямку через плечо и двинулся к корпусу. У входа как раз шёл плотный поток. Какой-то парень в очках суетливо приложил пропуск к турникету, и я плавно, как тень, вклинился прямо за его спиной, проходя контроль. Охрана на входе даже ухом не повела.

Внутри гудел улей. Я шёл не торопясь, оценивая обстановку. Наткнулся на стенд с расписанием юрфака, быстро нашёл нужную группу. Первая пара — римское право, аудитория 302. Всего сегодня три пары, значит, пацан освободится ближе к двум часам дня. Времени вагон.

Мимо прошли три студентки, на ходу бурно обсуждающие какого-то препода. Заметив меня, они мгновенно замолчали, стрельнули глазами по моим плечам и татуировке. Я спокойно встретил взгляд самой смелой, девчонки сразу прыснули в ладони и зашептались, а я пошёл дальше. Мне нужна была информация. Прошёлся по этажам, заглянул в буфет, постоял на уличной курилке. Весь этот студенческий улей жил своей шумной, беспечной жизнью, и обсуждать Громова никто, конечно, на каждом углу не собирался. Но в таких местах слухи всегда циркулируют вокруг местных «авторитетов».

В кофейном холле я приметил кучку первокурсников-активистов, из тех, кто вечно варится в профкомах и знает каждую собаку на потоке. Купил кофе, встал рядом у высокого столика. Когда они заспорили про какую-то предстоящую вечеринку, я ненавязчиво вклинился в разговор, подкинув пару фраз на их сленге. Слово за слово, и я аккуратно, без нажима, перевёл тему на утреннюю компанию у крыльца. Спросил чисто мимоходом, кивнув на окно: «А что за кудрявый там на входе воздух сотрясал? Наглый какой-то».

Пацаны охотно заглотили наживку. Через две минуты я уже знал, что кудрявого зовут Ромка Казанцев, что он тут считает себя неприкасаемым королём, потому что батя сидит в областной прокуратуре, а за ним хвостиком ходит местная шобла. Ради интереса я закинул удочку дальше, спросив про паренька, которому этот Казанцев что-то кричал в спину. Студенты пренебрежительно хмыкнули. Оказалось, Артёма Громова на юрфаке прессовали уже вторую неделю чисто ради забавы, как безобидного, домашнего «мамсика», который никогда не даст сдачи.

Информацию принял. Всю картину согнал.

На переменах я держался в тени. Стоял у колонны в коридоре, листал телефон. Артём выходил из аудитории, забивался в самый дальний угол с учебником, стараясь быть невидимым. Казанцев со своими псами пару раз проходил мимо, демонстративно задевал парня плечом, что-то цедил сквозь зубы. Громов-младший только ниже опускал голову.

Я всё видел. Спрос будет позже. Чисто по моему уставу.

Пары закончились, по расписанию последней стояла физкультура, и студентов выгнали на уличный стадион за корпусом. Артём шёл позади всех, уныло глядя под ноги.

Я двигался следом, держа дистанцию, аккуратно срезая углы по заросшим аллеям.

Из-за кустов сирени у самого стадиона неожиданно выскочили двое. Один, крепкий боксёрчик, с ходу ухватил Артёма за шкирку куртки и резко рванул на себя, утягивая за угол здания. Там был глухой кирпичный закуток, куда не выходили окна университетских кабинетов. Самое глухое место, которое эти щенки выбрали для своего триумфа.

Я бесшумно завернул за угол и остановился, прислонившись плечом к шершавой стене. Всё оказалось предсказуемо: Артёма уже толкнули в грудь, и он полетел на землю, испачкав джинсы в сырой грязи. Перед ним стояли трое. Казанцев в своём замшевом бомбере и двое его цепных псов, включая того боксёрчика.

— Ну что, Громов, думал, на выходных отсиделся и всё, соскочил? — Казанцев сделал шаг вперёд, брезгливо разглядывая желтоватый синяк на скуле Тёмы. — На колени встал. Быстро. Пока я тебе вторую сторону не разукрасил.

— Опа... Пацаны, — тихо, с лёгкой хрипотцой произнёс я, делая шаг из тени стены. — А чё тут происходит?

Три мажора резко обернулись. Казанцев окинул меня презрительным взглядом: обычные джинсы, футболка, спортивный рюкзак на плече. Студент какой-то левый, который явно дорогу попутал.

— Ты кто такой вообще? Вали отсюда, пока тебе самому тут не наваляли, — рявкнул боксёрчик, делая шаг навстречу и бычась.

— Да я как бы... брат Артёма, — я чуть склонил голову набок, криво усмехнувшись. Говорил нарочито спокойно.

Мажоры переглянулись и дружно хихикнули.

— Брат? Ну сейчас и брату лицо поправим, — боксёрчик резко, исподтишка, решил выкинуть правый прямой в мою челюсть.

Обычный дворовый удар. Размашистый, читаемый ещё с плеча. Я даже рюкзак не скинул. Сделал короткий уклон влево, уходя с линии атаки, и встречный, тяжелый хук точно в печень. Чётко, профессионально, с доворотом корпуса. Боксёрчик мгновенно потерял воздух, хрюкнул и сложился пополам, рухнув на колени и хватаясь за правый бок.

Второй мажор нахмурился, попытался двинуться на меня, но я сработал на опережение. Шаг вперёд, жёсткий лоу-кик по опорной ноге, от которого парень вскрикнул, теряя равновесие, и короткий хлёсткий удар ладонью снизу вверх точно в нос. Послышался сухой хруст, брызнула кровь, мажор отлетел к кирпичной стене, сползая по ней на корточки и размазывая юшку по лицу.

Всё заняло три секунды. Со стороны это, наверное, выглядело эффектно: быстро, чисто, без лишних движений. Но для меня тут не было никакой красоты, только сухая геометрия и физиология: уход с линии атаки, удар на выдохе, сломанная траектория. Мои руки помнили сотни таких уличных разборок, отцовская школа в подвалах зря не прошла. Даже адреналин не поднялся. Слишком лёгкая работа.

Казанцев остался один. Из него в миг вылетела вся спесь. Он стоял, бледный как мел, переводя взгляд с корчащихся на земле приятелей на меня. Артём на земле вообще замер, боясь дышать от увиденного. У него на лице читался такой шок, будто перед ним только что разверзлась земля.

Я медленно подошёл к Казанцеву. Тот попытался было дёрнуться назад, но я резко, без предупреждения, пробил ему короткий, плотный апперкот в челюсть. Не наповал, чисто чтобы сбить спесь и пустить кровь. Кудрявый отлетел назад, спиной впечатываясь в кирпичную кладку. Зубы клацнули, изо рта потянулась тонкая красная струйка.

Пока он не сполз, я схватил его за лацканы замшевого бомбера, приподнимая на цыпочки и фиксируя у стены. Приблизил своё лицо, глядя мажору прямо в расширенные, мечущиеся зрачки.

— Значит так, уроды, — тихо, почти шёпотом отчеканил я, чувствуя, как парень под моими пальцами начинает мелко дрожать. — Если мой брательник хоть раз заикнётся, что кто-то в этом вузе на него косо посмотрел, слово кривое сказал или толкнул... спрашивать я буду чисто с тебя, Казанцев, и с твоих псов. Понял меня? Мне плевать, кто его обидит — старшекурсники, физрук или заезжие гастролёры. Спрос будет с вас. Теперь вы — его личная охрана. Пылинки с него сдувать будете, если хотите доучиться и остаться целыми.

Я чуть сильнее вжал его в кирпичи, заставляя хрипеть.

— И про батю своего прокурорского забудь, — голос стал ещё тише, превращаясь в ледяное шипение. — Передай ему привет. Скажи, от Барсова. Он умный мужик, сразу всё поймёт и объяснит тебе, почему в эту сторону даже дышать громко не стоит. Расклад уяснил?

Казанцев судорожно, мелко закивал, давясь собственной кровью. Судя по всему, фамилию мою он слышал впервые, но мой тон подействовал покруче любого апперкота. Парень сообразил, что я не блефую: против такой уверенности никакие папины связи не сработают, и связываться со мной его прокурорскому бате будет себе дороже.

Я чуть встряхнул его, заставляя смотреть прямо на меня. Этот разговор для меня был не более чем ленивой разминкой между делом, но правила игры мажору нужно было вбить намертво.

— Запомни. Для вас он больше не «мамсик» и не «малыш». Отныне для каждого из вас он Артём Дмитриевич. Понял меня? Кивни ещё раз.

Кудрявый снова послушно закивал. Я разжал пальцы, брезгливо отпустил дорогую куртку, позволяя ему сползти по стене, и повернулся к Громову-младшему. Протянул ему руку, помогая подняться.

— Вставай, Артём Дмитриевич, — я похлопал его по плечу, сбивая пыль. — Отряхивайся и иди на стадион. Физра сама себя не отзанимается.

Тёма моргнул, всё ещё тяжело дыша от адреналина.

— Я в машину. Жду тебя там, — я улыбнулся, бросив короткий взгляд на притихших мажоров у стены. — Иди спокойно. Парни тебя проводят, если надо. И форму донести помогут. Правда, Казанцев?

Кудрявый судорожно шмыгнул разбитым носом и поспешно закивал.

Тёма поднялся, отряхнул джинсы. В его глазах был такой дикий восторг и преклонение передо мной, будто перед ним стоял бог. Он расправил плечи, развернулся и уверенным шагом пошёл обратно к стадиону. А за ним, едва переставляя ноги и утирая кровь, поплелась его новая «личная охрана».

Я проводил их взглядом, развернулся и не торопясь пошёл к выходу с территории вуза. Минут через десять я уже сидел в «Камри». Завёл мотор, накинул обратно пальто. Достал телефон, открыл чат с Громовым-старшим. Набрал короткое, сухое смс: «Дмитрий Анатольевич, вопрос в институте закрыт. С обидчиками провел беседу, расклад он принял. Угрозы для Артёма больше нет. Жду Артема с последней пары, после чего возвращаемся на адрес».

Нажал «отправить». Бросил мобильный на торпеду, откинулся на кожаное сиденье и прикрыл глаза.

Пара закончилась через час. Артём шёл к машине уже совсем другой походкой: плечи развёрнуты, шаг свободный, подбородок вверх. Казанцев со своей шоблой плёлся чуть позади, как побитые псы, провожая его до самой калитки вуза. Материал усвоили на отлично.

Тёма прыгнул на пассажирское сиденье, захлопнул дверь и повернулся ко мне. Его буквально трясло от возбуждения, глаза горели.

— Никит, это... это просто жесть! Ты бы видел их на поле! Ромка мне мяч сам отдавал, пацаны с потока вообще в шоке, никто не понял, что случилось! — затараторил он, активно размахивая руками. — Слушай, ну ты же не просто водитель, да? Обычные водилы так людей в печень не складывают. Кто ты вообще такой?