(Не) фиктивная жена: контракт на Барселону

Я замерла. В горле внезапно пересохло. Артем не упоминал мне ни о каких рецептах. В нашей «легенде» мы питались исключительно любовью и воспоминаниями о Сорбонне.

— О, — я быстро взглянула на Артема, ища подсказку. Он сохранял лицо игрока в покер, но я видела, как напряглась его рука на бокале. — Вы имеете в виду... то самое блюдо?

— Именно, — кивнула Елизавета Дмитриевна. — Он сказал, что это «вкус его дома». Жду завтра в два. И упаси тебя бог, Алина, подпустить к плите повара Артемия. Я отличу руку наемника от руки любящей женщины по количеству соли.

Когда бабушка удалилась в свои покои (которые она заняла с видом законной владелицы), я буквально рухнула в кресло.

— «Вкус моего дома», Артем? Серьезно? — прошипела я, когда мы остались одни. — У тебя дома пахнет только антисептиком и дорогим кофе! Что я должна приготовить? Гуся в винном соусе? Фрикасе из твоих невыполнимых обещаний?

Артем потер переносицу. Вид у него был на редкость помятый. — Прости. Она прижала меня, расспрашивала о быте. Я ляпнул первое, что пришло в голову, чтобы она отстала. Я сказал, что ты готовишь потрясающий... — он замялся, — пирог с мясом и какими-то секретными травами. Сказал, что это рецепт твоей прабабушки.

— У моей прабабушки из секретных рецептов был только самогон и капуста! — я вскочила, начиная мерить комнату шагами. — Артем, я умею варить пельмени и жарить идеальную яичницу для двоих детей. Но «семейный пирог с травами» для женщины, которая обедала с королевой? Это фиаско.

Артем встал и подошел ко мне. На этот раз в его взгляде был не просто интерес, а солидарность двух заговорщиков, загнанных в угол. — Алина, ты приседаешь с сорокакилограммовым весом. Ты справишься с духовкой. Я помогу.

— Ты? — я иронично выгнула бровь. — Ты знаешь, где на кухне включается свет?

— Я знаю, как гуглить лучшие рецепты и как нарезать лук так, чтобы не плакать, — он едва заметно улыбнулся. — У нас есть вечер. Мы проведем «ночной дозор» на кухне. Это будет наш первый совместный... проект. Без протокола.

Я посмотрела на него — с закатанными рукавами и этим странным, азартным блеском в глазах. И внезапно поняла, что завтрашний пирог пугает меня гораздо меньше, чем перспектива провести всю ночь на кухне вдвоем с Артемом.

Друзья, ваша лучшая поддержка для меня — это „звездочки“ и добавление в избранное. Это помогает истории Артема и Алины подниматься в рейтинге Литрес. Спасибо, что читаете!

Глава 8. Мука, базилик и кодекс чести

Кухня Артема в два часа ночи напоминала операционную, в которую ворвались варвары. Стерильные поверхности из белого камня теперь были припорошены мукой, а в воздухе стоял густой аромат поджаренного лука и какого-то дикого азарта.

— Артем, резать лук такими кубиками — это преступление против гастрономии. Бабушка решит, что мы готовим рагу для лесорубов, а не семейный пирог, — я отобрала у него нож, случайно коснувшись его пальцев.

Тепло его кожи на мгновение выбило меня из колеи. Это касание было коротким замыканием в системе, которую я так тщательно выстраивала из цинизма и материнского долга.

— Я оптимизирую процесс, Алина. Крупные куски — меньше времени на подготовку, — он не отошел, оставаясь за моей спиной так близко, что я чувствовала жар его тела сквозь тонкую футболку. — И вообще, ты сказала, что это рецепт твоей прабабушки. Могла бы она быть... чуть менее придирчивой к форме нарезки?

— Моя прабабушка выживала в такие времена, когда лук был роскошью, так что она бы оценила твой энтузиазм, но не технику, — я ловко застучала ножом по доске. — Иди лучше замешивай тесто. И постарайся не выглядеть так, будто ты подписываешь смертный приговор своим акциям. Расслабь кисти, Северский. Тесто чувствует страх.

Артём хмыкнул и закатал рукава выше локтей. Я замерла на секунду, разглядывая его предплечья — сильные, с четко прорисованными венами и кожей, под которой перекатывалась уверенная мощь. Это были руки человека, который привык держать за горло целые корпорации, но сейчас они были по локоть в муке. Это зрелище было странно... домашним. И пугающе притягательным. Я почувствовала, как по комнате разливается то самое «запретное» электричество.

— Знаешь, — произнес он, вминая ладонями упругое тесто, — я не готовил ничего сложнее кофе последние десять лет. Моя жизнь — это графики, перелеты и отели, где еду приносят на серебряном подносе.

— И каково это? — я бросила лук на сковородку, и он зашипел, наполняя кухню уютным звуком. — Жить в мире, где всё всегда «безупречно»?

— Скучно, — коротко бросил он, и в его голосе проскользнула та самая честность, которую он обычно прятал за иронией. — Отели сливаются в один бесконечный коридор. Иногда я просыпаюсь и не сразу понимаю, в каком часовом поясе нахожусь. Пока не приехала ты с твоими штангами, кроссовками и детьми, которые считают, что мой дом — это игровая площадка... я и не замечал, насколько здесь тихо. Слишком тихо. Стерильно, как в склепе с хорошим ремонтом.

Я обернулась, держа лопатку как щит. На его скуле, прямо под левым глазом, красовалось вызывающее белое пятно от муки. Оно делало его — железного Артема Северского — уязвимым. Почти человечным.

Не раздумывая — это вообще была плохая ночь для раздумий, — я потянулась и стерла пятно кончиком пальца. Кожа под моими пальцами была горячей и слегка влажной.

Артем замер. Время в кухне остановилось, как сломанный механизм. Его взгляд мгновенно потяжелел, сфокусировавшись на моих губах с такой интенсивностью, что я забыла, как дышать. Шум шкварчащего лука отошел на задний план, уступая место гулкому стуку моего собственного сердца.

— Алина, — его голос стал на октаву ниже, превратившись в вибрирующий рокот, от которого у меня подкосились колени. — В контракте был пункт о дистанции. Помнишь?

— Пункт 1.4, — прошептала я, не в силах отвести взгляд. — «Никаких чувств».

— Именно, — он медленно сократил последние сантиметры между нами. Его руки, всё еще испачканные в муке, зависли в воздухе, не решаясь коснуться моего светлого свитшота, но его тело уже почти прижимало меня к горячей плите. — Но проблема в том, что мука плохо сочетается с юридическими терминами. А ты... ты пахнешь домом и опасностью.

Гравитация, о которой мы столько шутили, снова сделала свое дело — пространство между нами сжалось до нескольких сантиметров. В его глазах уже не было «сухого прагматика». Там был мужчина, который только что осознал, что его жизнь в витрине дала трещину, и сквозь неё пахнет домом, жареным луком и этой невыносимо настоящей женщиной.

— У тебя мука... была, — прошептала я, не в силах отвести взгляд.

Мой внутренний голос в панике подсказывал, что сейчас самое время пошутить про сальмонеллу или стоимость его химчистки, но слова застряли в горле. — «Никаких чувств». Полная... эмоциональная... изоляция.

Он наклонился так близко, что кончик его носа коснулся моего. Это не был поцелуй, это была пытка близостью. Воздух между нами буквально трещал.

— У тебя лук горит, — выдохнул он мне прямо в губы, но не двинулся с места.

— Плевать на лук, — ответила я, чувствуя, как мир сужается до этой точки соприкосновения наших взглядов. — Мы назовем это «карамелизацией». Или «авторской прожаркой Северского».

Артём едва заметно улыбнулся — не той холодной улыбкой акулы бизнеса, а по-настоящему. Он не поцеловал меня, но его взгляд сделал это за него, проникая глубже, чем любые касания. Мне стало невыносимо.

— Если мы завтра провалимся с этим пирогом, Елизавета Дмитриевна решит, что наша «любовь» такая же сырая, как это тесто, —я попыталась перевести дыхание, глядя на Артема снизу вверх. Мой голос звучал на удивление тонко в этой огромной, пахнущей мукой кухне.

Артем не ответил сразу. Его взгляд, тяжелый и опасно темный, скользнул по моим губам, задерживаясь там ровно на секунду дольше, чем позволял здравый смысл.

— Мы не провалимся, Алина. Я не проигрываю партии, в которые инвестирую столько... усилий, — его голос стал еще октаву ниже, превратившись в вибрирующий рокот.

— Ведь ты сейчас пойдешь добавлять в него секретный ингредиент — прошептал он, медленно отступая, словно с трудом разрывая невидимые цепи, которые только что стянули нас в одно целое. — Пока я не решил, что пирог — это не самое интересное, чем мы можем заняться на этой кухне в три часа ночи.

— Капусту? — усмехнулась я, пытаясь восстановить самообладание.

— Нет. Твою веру в то, что мы сможем обхитрить бабушку.

Я смотрела, как он возвращается к тесту, работая с такой яростью, будто оно было виновато во всех его грехах, накопленных за годы холодного одиночества в этом стеклянном замке. Мой пульс всё ещё отбивал чечётку, а в животе порхали бабочки, которые явно не входили в ингредиенты семейного рецепта. Гравитация Артема Северского была официально признана зоной стихийного бедствия, и у меня не было ни единого шанса на эвакуацию.

Мы проработали до четырех утра. Пирог, румяный и ароматный, наконец остывал на решетке. Мы сидели на полу в пустой, залитой лунным светом кухне, прислонившись спинами к холодному мрамору острова.

— Артем? — позвала я, чувствуя, как сонливость смешивается с каким-то странным теплом в груди.

— М-м?

— Почему ты на самом деле выбрал меня? Только честно. Бабушка ведь права — в Москве полно женщин, которые сыграли бы эту роль безупречно.

Он долго молчал, глядя на тени от сосен на полу. — Потому что ты не играешь, Алина. Ты сражаешься. За детей, за свою тишину, за этот чертов пирог. А мне... мне давно хотелось быть на чьей-то стороне в настоящем бою, а не в корпоративной песочнице.

Я закрыла глаза, чувствуя, как его плечо касается моего. Завтра будет Елизавета Дмитриевна. Но сейчас, в этой мучной тишине, я впервые подумала, что два месяца — это, возможно, слишком мало.

Она быстро отогнала от себя мысли об этом. Заводить новые отношения в ближайшее время в её планы не входило — ей было вполне комфортно в текущем статусе. Главное, что она не была готова снова впускать в свою жизнь боль, которую неизбежно приносит близость.

— Иди спать, Алина, — негромко произнес он, глядя не на меня, а на таймер духовки. — Тебе нужно хотя бы пару часов покоя перед тем, как начнется наше главное шоу.

Я медленно встала, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — А ты?

— А я посижу ещё немного. Проверю пирог... и приму ледяной душ. — Он наконец поднял на меня глаза, и в них была такая честная, неприкрытая жажда, что я почти забыла, как дышать. — Очень холодный душ.

Я медленно попятилась к выходу, чувствуя, как кожа на шее всё еще горит от его дыхания.

— Доброй ночи, Артем, — выдохнула я у самой двери.

— Иди, Алина, — бросил он, не оборачиваясь. — И, ради всего святого, не возвращайся за водой.

Я почти бежала по коридору, а за моей спиной Артем остался один на один с остывающей духовкой и необходимостью принять очень, очень холодный душ.

***

Артем стоял неподвижно, пока звук ее торопливых шагов не затих на втором этаже. Только тогда он позволил себе выдохнуть — тяжело, рвано, словно все это время в его легких не хватало кислорода.

Он рухнул на высокий стул, тот самый, на котором сидела она, и уставился на свои руки. Они все еще были в белой пыли, но он видел не муку — он чувствовал фантомное тепло ее кожи там, где она коснулась его щеки. Всего одно движение пальца, а эффект был такой, что его безупречно настроенный мир полетел к чертям, закоротив систему так, что в ушах до сих пор звенело.

«Идиот», — мысленно выругался он, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

В его мире все имело цену, срок окупаемости и четкий график выхода. Алина в этот график не вписывалась. Она ворвалась в его стерильное пространство со своим смехом, подгоревшим луком и этой невыносимой, «вызывающей искренностью», которая лишала его привычной брони. Он планировал купить ее время, а в итоге, кажется, сам попал в долговую яму, из которой не было выхода.

Взгляд упал на пирог. Тот источал аромат, который Артем раньше считал атрибутом сентиментальной литературы для домохозяек. Теперь этот запах казался ему самым честным, что было в этом доме за последние десять лет.

Он резко вскочил. Оставаться здесь, в этой тишине, пропитанной ее ароматом и вкусом неслучившегося поцелуя, было самоубийством для его самообладания.

Артем не пошел наверх — он знал, что если столкнется с ней в коридоре, то просто прижмет ее к стене и наплюет на все пункты контракта. Вместо этого он направился к небольшому гостевому санузлу рядом с гостиной.

В тесном пространстве, отделанном темным сланцем, было душно. Он рывком скинул футболку, испачканную мукой — белое на черном, как как флаг его капитуляции. Он выкрутил кран до упора. Ледяная вода ударила по плечам, заставляя мышцы окаменеть. Артем уперся руками в холодный кафель, подставив голову под поток, который должен был заморозить мысли о том, как ее губы дрожали в сантиметре от его собственных.

Он пытался вспомнить пункты контракта, котировки акций, расписание завтрашнего дня — любые цифры, любую логику. Но перед глазами стояло только пятно на ее свитшоте и то, как она закусила губу, когда он подошел слишком близко. Его тело горело, и ни один арктический поток не мог потушить этот пожар.

«Это просто два месяца, — убеждал он себя, чувствуя, как холод пробирает до костей. — Просто бизнес. Просто Барселона для мальчишки».

Но ледяная вода не помогала. Потому что в глубине души он уже знал: завтра самой трудной частью спектакля будет не имитация любви, а попытка скрыть, насколько сильно эта имитация стала для него необходимой.

Выключив воду, он долго стоял в темноте душа, слушая, как капли разбиваются о поддон. В его жизни всегда был порядок. Но этой ночью он окончательно понял: порядок мертв. Да здравствует хаос по имени Алина.

Глава 9. Рецептвыживания и скелеты в шкафу

Стол был накрыт с той пугающей симметрией, которая бывает только в домах, где хаос считается государственным преступлением. В центре, на старинном серебряном блюде, покоился наш пирог. Он выглядел вызывающе домашним в окружении тонкого фарфора, словно парень в кедах на балу у регента.

— Запах… сносный, — Елизавета Дмитриевна отрезала крошечный кусочек и отправила его в рот с видом дегустатора ядов. — Тесто тонкое. Но секрет не в муке, Алина. Секрет в том, что женщина, которая умеет так обращаться с начинкой, обычно скрывает за этим очень много острых углов.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Мой внутренний голос, подозрительно похожий на сарказм, шепнул: «Ну вот, сейчас начнется вскрытие».

— Скажи мне, дорогая, — бабушка отложила вилку, и её взгляд стал острым, как бритва, — твой бывший муж, этот… Алексей. Он ведь был художником? Или поэтом? Кем-то из тех, кто путает «свободу самовыражения» с неумением платить по счетам?

Артем, сидевший напротив, замер. Его бокал застыл в сантиметре от губ. В столовой воцарилась тишина, в которой было слышно, как Дима в соседней комнате спорит с Аней о правилах офсайда.

Воздух в столовой мгновенно загустел, превратившись в невидимый кисель, через который было трудно даже дышать. Я почувствовала себя героиней фильма, у которой внезапно отключили звук, оставив наедине с тиканьем антикварных часов, бьющих прямо по вискам.

Атмосфера в доме Артема всегда была прохладной, но сейчас она стала арктической. Свет от тяжелой люстры дробился в гранях хрусталя, рассыпаясь по скатерти острыми ледяными искрами. За панорамным окном сосны замерли, словно тоже боялись пропустить вердикт Елизаветы Дмитриевны. Это было то самое «дорогое» напряжение — когда за фарфоровыми чашками и вежливыми полуулыбками скрывается готовность нанести удар в самое слабое место.

Запах мясного пирога, который еще пять минут назад казался уютным и спасительным, вдруг стал неуместным, почти вульгарным. Он кричал о моей «обычности», о пятиэтажке в спальном районе и о жизни, в которой счета оплачиваются кровью и потом, а не щелчком пальцев.

Артем поставил бокал на стол. Звук соприкосновения тонкого стекла с деревом прозвучал как выстрел. В его глазах вспыхнуло то самое темное электричество, которое я видела ночью на кухне. Он не просто сидел рядом — он превратился в натянутую струну, готовую лопнуть и разнести эту столовую в щепки, если бабушка переступит черту.

— Он был искателем приключений, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. — Просто его главным приключением стал поиск выхода из ответственности.

— Артемий сказал, что он оставил тебя с двумя детьми и долгами, — продолжала Елизавета Дмитриевна, прищурившись. — Довольно банальная история. Как ты это пережила? Плакала в подушку или сразу пошла в спортзал, чтобы выжать из себя эту слабость вместе с потом?

Внутри меня вскипела старая, горькая волна. Перед глазами на мгновение всплыла та пустая квартира и его слова: «Прости, я не вывожу». Я почувствовала, как пальцы под столом сжались в кулаки. Еще одну боль я не вынесу, — напомнила я себе. — Никакой близости. Только контракт.

Артем посмотрел на меня. В его глазах я увидела не просто сочувствие — это было что-то среднее между яростным желанием меня защитить и тихим восхищением. Он знал, что это больно. Он видел мои мозоли. И сейчас он смотрел на меня так, будто готов был перевернуть этот чертов стол, лишь бы избавить меня от этого допроса.

— Бабушка, — начал он низким, предупреждающим голосом, но я незаметно коснулась его ноги своей под столом. Нет. Я сама.

— Я не плакала в подушку, Елизавета Дмитриевна, — я подняла голову, встречая её взгляд. — У меня не было на это времени. Когда у тебя на руках двое детей, подушка — это место, где ты отключаешься на четыре часа, чтобы завтра снова быть и щитом, и мечом. Мой бывший муж научил меня одной важной вещи: нельзя строить дом на человеке, который сам — песок. Поэтому я построила его на себе. И Артем… Артем - это бетон и арматура. Он фундамент. Не потому, что я слабая, а потому, что даже самому прочному кремню нужно на чем-то стоять, чтобы не уйти в землю

Артем сделал глубокий вдох. Я видела, как его челюсть расслабилась, а в глубине зрачков вспыхнуло что-то по-настоящему теплое. Он восхищался. Не моей физической силой, а тем, как я выстояла под этим психологическим прессом, не теряя достоинства.

Бабушка молчала долго. Она медленно доела кусочек пирога и промокнула губы салфеткой.

— Слишком много перца, Алина, — сухо произнесла она, но в её голосе уже не было льда. — В твоих словах слишком много перца. Но… пирог действительно хорош. Пожалуй, Артемий прав. Ты не ваза. Ты — кремень. А кремень — это то, что высекает искру.

Она кивнула своим мыслям и вдруг улыбнулась — впервые по-настоящему. — Налейте мне еще вина. И расскажите, как этот «кремень» умудрился не прибить моего внука при первой встрече.

Глава 9 Рецепт выживания и скелеты в шкафу (продолжение)

Я выдохнула. Под столом нога Артема всё еще прижималась к моей, и на этот раз я не стала её убирать. Нам нужно было это тепло. Хотя бы на время этого обеда.

Когда Елизавета Дмитриевна скрылась в недрах правого крыла дома, чтобы «предаться послеобеденной меланхолии», в столовой повисла тишина, тяжелая, как невыплаченный кредит. Я все еще сжимала в руках салфетку, чувствуя, как адреналин медленно вытекает из вен, оставляя после себя ледяную пустоту.

Артем не ушел. Он стоял у окна, заложив руки в карманы брюк, и его широкая спина казалась единственной неподвижной точкой в этом шатком мире.

— Ты была... великолепна, — произнес он, не оборачиваясь. Его голос звучал глухо, с какой-то странной трещиной. — Бабушка не просто проверяла тебя. Она пыталась найти трещину в броне. А ты выдала ей манифест выживания.

Я горько усмехнулась, вставая из-за стола. — Манифест? Артем, я просто сказала то, что говорю себе каждое утро перед зеркалом. Что я — это кремень. Это мой код безопасности.

Артем медленно повернулся. В его глазах не было привычной ироничной дистанции. Там было то самое восхищение, смешанное с сочувствием, которое я видела за обедом, но теперь оно стало концентрированным. Он сделал шаг ко мне, сокращая расстояние, которое я так старательно охраняла. Завтра бабушка хочет поехать на твою тренировку в зал, — произнес он, и в его голосе промелькнула та самая сухая сталь. — Она хочет увидеть твой «кремень» в действии.

Я замерла, чувствуя, как ладони мгновенно стали влажными. — Зачем ей это? — спросила я, стараясь, чтобы мой шепот не дрожал. — Разве пирога и идеальной легенды недостаточно? Зачем устраивать этот гладиаторский осмотр?

Артем подался вперед, сокращая дистанцию до той отметки, где воздух начинает искрить. — Потому что она не верит словам, Алина. Она верит усилиям. Она хочет увидеть, как ты справляешься с весом, который кажется непосильным. Для неё это проверка на то, сможешь ли ты выстоять рядом со мной, когда наш мир начнет трещать по швам. Ей нужно знать, что ты не сломаешься под давлением.

Он сделал паузу, и его взгляд потяжелел, становясь почти осязаемым. — И постарайся не уронить штангу, Алина. Потому что я всё равно буду стоять там, за твоей спиной, чтобы её подхватить. Не потому, что я не верю в тебя. А потому, что в этом спектакле я больше не могу позволить тебе падать в одиночку.

Это прозвучало как клятва, замаскированная под инструктаж. Мой внутренний голос ехидно заметил, что страховать меня будет мужчина в костюме стоимостью в мою квартиру, и это, пожалуй, самая странная форма романтики, которую я когда-либо встречала.

Спортзал в семь утра при Елизавете Дмитриевне напоминал не тренировочную базу, а ложу в Большом театре, куда по ошибке занесли штанги. Бабушка восседала на скамье для жима, выпрямив спину так, будто под её жемчужным серым жакетом был скрыт титановый корсет. Её трость с набалдашником из слоновой кости покоилась рядом, а взгляд сканировал пространство с эффективностью тепловизора.

— Железо не лжет, Алина, — произнесла она, когда я подошла к силовой раме. — В бизнесе можно подделать отчеты, в любви — стоны. Но гравитацию обмануть нельзя. Покажи мне, на чем держится твой «кремень».

Я чувствовала себя гладиатором на арене. На мне были мои привычные черные леггинсы и майка-борцовка, открывающая плечи. Обычно в зале я растворяюсь в процессе, но сегодня под прицелом бабушки и Артема, который стоял чуть поодаль, натягивая перчатки для кроссфита, каждое мое движение казалось манифестом.

Артем подошел к раме. В его движениях не было вчерашней «стеклянной» отстраненности. Он выглядел... фундаментально. Серые спортивные брюки, футболка, облегающая мощную грудь, и взгляд, в котором читался не вызов, а обещание.

— Давай вместе, — негромко сказал он. — Работа в паре. Я страхую, ты ведешь.

— Я справлюсь сама, Артем. Я всегда справляюсь сама, — я начала навешивать блины на гриф. 20, 10, еще по 10. Металл холодил пальцы, возвращая мне чувство реальности.

— В этом твоя главная ошибка, — он встал за моей спиной. — Ты путаешь автономность с прочностью.

Я вошла под штангу. Гриф лег на трапеции как родной. Вдох. Глубокий, до самого живота. Я сняла вес со стоек и почувствовала, как мир сузился до этой стальной палки и моих стоп, врастающих в пол.

— Глубже, Алина. Контролируй таз, — голос Артема звучал прямо над моим ухом, низкий и вибрирующий.

Я ушла вниз. На середине подъема, там, где мышцы начинают кричать «хватит», я почувствовала, что инерция подводит. Секунда сомнения — та самая точка, где штанга обычно побеждает. И в этот миг я ощутила его руки.

Он не перехватил вес. Он лишь коснулся моих ребер своими ладонями, создавая ту самую «армированную» поддержку, о которой говорил вчера. Это не было помощью слабому. Это было усиление сильного. Его тепло прошило меня насквозь, и я вытолкнула вес вверх с такой легкостью, будто за спиной выросли крылья.

— Видишь? — выдохнул он, когда я вернула штангу на стойки. — Фундамент не заменяет здание. Он просто не дает ему рухнуть под внешним давлением.

Я обернулась, тяжело дыша. Наши лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. Пот блестел на его лбу, а в глазах было столько нескрываемого восхищения, что мой внутренний забор из «комфортного одиночества» затрещал по швам. Ему было интересно со мной. Ему было важно, чтобы я выстояла. И что греха таить — его близость в этом пропитанном тестостероном и упорством зале выбивала из меня весь мой прагматизм.

— Довольно пасторально, — раздался сухой голос Елизаветы Дмитриевны. Она поднялась, опираясь на трость. — Артемий, ты всегда ненавидел командные виды спорта, предпочитая шахматы и одиночные заплывы. А сейчас ты выглядишь как человек, который нашел свою идеальную опору.

Она подошла ко мне и коснулась моего плеча своей сухой, унизанной кольцами рукой. — Кремень высек искру, Алина. Но берегись — от таких искр иногда сгорают даже самые надежные фундаменты.