(Не) фиктивная жена: контракт на Барселону

— Виндсерфинг и социальный проект для детей, — повторил он негромко. — Дорогое удовольствие. Но, кажется, я начинаю понимать, почему ты так любишь большие веса, Алина. Только под ними шум в голове наконец замолкает, а мечты становятся весомыми, верно?

Я вздрогнула. Он попал в самую точку, содрал пластырь с раны, о которой я сама боялась вспоминать.

— Пора ехать, — он резко встал, возвращая себе маску делового человека, но я видела, что его движения стали чуть менее отточенными. — Завтра великий день. Елизавета Дмитриевна прилетает в полдень. Постарайся найти свою «тишину» этой ночью, Алина. Она тебе понадобится, чтобы выстоять против её допроса.

В машине мы молчали. Но это была не та ледяная тишина, что в начале вечера. Она была заряженной, плотной, как будто между нами протянули невидимый провод, по которому только что пустили первый слабый ток.

Дорога обратно в поместье казалась короче, чем обычно. Артем вел машину молча, сосредоточенно глядя на ленту шоссе, освещенную холодным неоном. Но внутри его привычный, выверенный до миллиметра порядок мыслей впервые за долгое время превратился в некое подобие броуновского движения.

Он искоса взглянул на Алину. Она сидела в профиль, прислонившись затылком к кожаному подголовнику, и в полумраке салона линия её шеи, подчеркнутая изумрудным шелком, казалась высеченной из фарфора. Артем поймал себя на том, что его чисто мужской, эстетический интерес, который он так старательно упаковывал в обертку «деловой необходимости», начал вырываться наружу. Он не был слепым: он видел её в зале, знал цену этим в меру рельефным плечам и тонкой талии, но здесь, в мягком свете приборной панели, её спортивная подтянутость в сочетании с хрупкостью платья создавала опасный коктейль.

Но больше всего его сбивало с толку не тело. Его сбивал с толку её ум.

«Виндсерфинг. Книга. Социальные залы в регионах», — пронеслось у него в голове. Он ожидал встретить уставшую женщину, борющуюся за выживание, а нашел личность с таким масштабом амбиций, который заставил бы его совет директоров нервно курить в сторонке. Ему было чертовски интересно с ней разговаривать. Её ирония не была защитной реакцией слабака — это было оружие равного.

Артем почувствовал легкое раздражение на самого себя. Он планировал нанять функцию, а нанял стихийное бедствие с запахом корицы и железной волей. Елизавета Дмитриевна либо сразу распознает подвох, либо… либо она влюбится в Алину так же быстро, как он сам начинает признавать, что эти два месяца в одном доме будут самым сложным испытанием для его хваленого самоконтроля.

— О чем ты думаешь? — не оборачиваясь, спросила Алина. Её голос в тишине машины прозвучал слишком интимно.

— О том, что твой проект со спортзалами в регионах — это налоговый ад, — сухо ответил он, крепче сжимая руль, чтобы скрыть внезапное напряжение. — Но если мы не провалимся завтра, я, возможно, подскажу тебе, как оптимизировать налогообложение.

Он не сказал ей, что на самом деле думал о том, как свет уличных фонарей играет в её глазах, делая их похожими на два куска янтаря. Это не входило в контракт. Это вообще ни во что не входило.

Чтобы не пропустить уведомление о выходе следующей главы, нажмите „Подписаться на автора“. Так мы точно не потеряемся!

Глава 6. Репетиция с риском для жизни

Пока Дима с утра совершал разведывательные набеги на холодильник, а Аня тестировала звукоизоляцию своей новой комнаты (спойлер: она идеальна, криков «Мам, где мой зарядник!» почти не слышно), я забаррикадировалась в ванной и набрала Ленку.

— Алина, если ты сейчас скажешь, что ты в заложниках, я вызову полицию. Но если ты скажешь, что ты в гардеробной, я вызову такси и приеду грабить, — голос Ленки в трубке вибрировал от предвкушения.

— Я в доме у Артема, — прошептала я, оглядывая мраморную столешницу, на которой можно было бы проводить хирургические операции. — Тут полотенца пахнут альпийской свежестью и личными амбициями богатого человека. Лен, у него повар спорит с Димой по-французски.

— Боже мой! — взвизгнула подруга. — Где выдают таких мужчин? Это какая-то секретная подписка? В моем спортзале максимум, что можно найти, — это парня, который пахнет старыми носками и пытается занять мою степ-платформу. Спроси у своего Артема, нет ли у него брата-близнеца. Или хотя бы кузена с такой же челюстью и банковским счетом. Мне тоже надо! Срочно!

— Лен, это контракт, — напомнила я себе и ей, поправляя воротник шёлкового халата. — Через двенадцать часов прилетает Елизавета Дмитриевна. Я чувствую себя как сапер, который вместо красного провода должен перерезать нитку жемчуга.

— Алина, расслабься и получай удовольствие от эргономики. Ты — королева этого замка из стекла. По крайней мере, на два месяца.

Я вышла в коридор и замерла. Внизу, в огромной гостиной, разворачивалась сцена, которую мой внутренний голос пометил тегом «Сюрреализм».

Артем сидел на диване, небрежно отложив планшет, и... играл в приставку с Димой.

— Неплохо, малец, — Артем ловко увернулся от виртуального подката. — Но инерция в этой игре прописана по законам физики. Учись рассчитывать траекторию, а не просто жать на кнопки.

— Это читерство! — вопил Дима, чьё лицо сияло ярче, чем все светодиоды этого дома. — Вы просто купили этот уровень!

— Я купил компанию, которая создала эту игру, Дима. Я знаю все лазейки, — парировал Артем с той самой сухой усмешкой, от которой у меня потеплели ладони.

В этот момент из своей комнаты выплыла Аня. Она скрестила руки на груди, окинув гостиную взглядом, полным подросткового скепсиса.

— И как долго продлится этот сеанс «образцового отцовства»? — ядовито спросила она. — После приезда бабушки вы снова превратитесь в функцию с калькулятором вместо сердца?

Артем даже не повернул головы, продолжая мастерски вести мяч на экране. — Аня, функция с калькулятором — это мой рабочий режим. Сейчас у меня режим «отдых перед бурей». И, кстати, если ты планируешь продолжать в том же духе, советую подтянуть аргументацию. Твои шпильки пока слишком предсказуемы. Хочешь победить — бей в логику, а не в эмоции.

Аня осеклась. Она явно не ожидала, что её «великое сопротивление» встретит такой хладнокровный отпор. — Логика в том, — буркнула она, — что этот диван слишком белый для нормальных людей.

— Именно поэтому я купил три запасных чехла, — спокойно ответил Артем, наконец отложив джойстик и подняв взгляд на меня. — Алина, иди сюда. Нам нужно обсудить финальный аккорд. Бабушка любит, когда я проявляю... «спонтанную нежность».

Воздух в комнате мгновенно наэлектризовался. Дима и Аня замерли. — Спонтанную нежность? — переспросила я, чувствуя, как пульс начинает отстукивать чечётку.

— Да. Вроде того, как я сейчас собираюсь тебя обнять. Гравитация Артема Северского вступила в полную силу. Артем поднялся с дивана, и гостиная, которая мгновение назад казалась просторной, вдруг схлопнулась до размеров ринга. Дима замер с джойстиком в руках, Аня демонстративно закатила глаза, но не ушла — подростковое любопытство всегда сильнее подросткового цинизма.

— Спонтанная нежность, Алина, — повторил он, сокращая расстояние между нами. — Это не когда я пожимаю тебе руку, как деловому партнеру. Это когда я смотрю на тебя так, будто забыл, как дышать.

Он остановился в полушаге. От него пахло мятой и чем-то неуловимо опасным, что мой внутренний голос пометил как «зона высокого напряжения, вход без каски запрещен».

— Артем, дети смотрят, — прошептала я, чувствуя, как шелк халата предательски скользит по плечам.

— Тем лучше. Они — наши главные зрители. Если они поверят, то Елизавета Дмитриевна и подавно, — он протянул руку и намотал прядь моих волос на палец. Жест был собственническим. — Скажи мне, Алина, что ты делаешь, когда я подхожу так близко?

— Я... вспоминаю таблицу умножения, чтобы не сойти с ума, — честно ответила я.

Он едва заметно усмехнулся. — Плохая стратегия. Лучше вспоминай, что через двенадцать часов мы должны выглядеть как пара, которая провела полгода в режиме «не можем оторваться друг от друга».

Он положил ладонь мне на талию. Его пальцы были горячими, а хватка — уверенной. Я почувствовала, как по телу пробежала волна, которую не объяснишь никакой «деловой этикой». Это была чистая, концентрированная химия, разрушающая все мои баррикады.

— Фу-у-у, — подал голос Дима. — Мам, вы что, будете целоваться?

— Это называется «взаимная симпатия», Дима, — парировал Артем, не отрывая взгляда от моих глаз. — Учись ценить эстетику момента. Аня, как считаешь, уровень правдоподобности достаточный?

Аня прищурилась, изучая нас как редкий вид насекомых под микроскопом. — На троечку, — вынесла она вердикт. — Мама выглядит так, будто ждет, что вы сейчас предъявите ей счет за аренду воздуха. Расслабься, мам. Ты же в «стеклянной клетке», веди себя как птичка, а не как жертва налоговой проверки.

— Видишь? — Артем наклонился к самому моему уху, и его дыхание обожгло кожу. — Даже дети чувствуют фальшь. Нам нужно больше… практики.

Он не поцеловал меня. Он просто прижался своим лбом к моему, и в этой тишине я услышала, как бьется его сердце — быстро, рвано, совсем не так, как полагается человеку с «калькулятором вместо души».

— Завтра в это время здесь будет бабушка, — прошептал он. — И у нас не будет права на второй дубль. Считай этот вечер последним предупреждением, Алина. Твоя ипотека и Барселона Димы стоят того, чтобы ты научилась не вздрагивать от моего касания.

Он отстранился так же внезапно, как и подошел, оставив меня одну в эпицентре бури, которую сам же и создал.

— Пойдем, Дима. Покажу тебе, где в этом доме настоящий газон, а не виртуальный, — бросил он через плечо, направляясь к выходу в сад.

Я смотрела ему в спину, чувствуя, как дрожат колени. «Троечка», — сказала Аня. Если это была «троечка», то я боюсь представить, что случится, когда Артем Северский решит выложиться на «десятку».

Дом Артема ночью превращался в декорацию к фильму о высокотехнологичном одиночестве. Подсветка вдоль плинтусов горела приглушенным лунным светом, а тишина была такой плотной, что я слышала собственное дыхание.

Я стояла в «нашей» спальне, прижавшись лбом к холодному панорамному стеклу. Завтра. В полдень приземлится самолет Елизаветы Дмитриевны, и мой карточный домик из изумрудного шелка и выученных фактов о Сорбонне должен будет выдержать ураган. Что, если я забуду имя его детской собаки? Что, если я посмотрю на Артема не «с обожанием», а с привычным желанием проверить его технику приседа?

Но, честно говоря, страх перед бабушкой-императрицей занимал лишь половину моих мыслей. Вторая половина — та, что постыдно капитулировала перед обстоятельствами, — была занята мужчиной, который сейчас вошел в комнату.

Артем двигался бесшумно. Он уже снял пиджак и расстегнул верхние пуговицы рубашки. В полумраке его фигура казалась еще массивнее, а аура контроля — еще ощутимее.

— Ты всё еще не в постели, Алина, — не вопрос, а констатация. — Если завтра у тебя будут темные круги под глазами, мне придется объяснять бабушке, что мы провели ночь в спорах о Прусте. Она не поверит.

— Я просто… — я обернулась, стараясь не смотреть на то, как свет ложится на его ключицы. — Я прокручиваю в голове нашу легенду. Гусь, Сорбонна, твой шрам на колене. Мне кажется, я подготовилась к экзамену, на котором меня всё равно завалят.

— Бабушка ценит не факты, а искренность реакции, — Артем подошел к своему «спальному месту» — массивному кожаному дивану в углу. Он бросил на него подушку и одеяло с таким видом, будто это был походный бивак, а не мебель стоимостью в мой годовой бюджет. — Просто будь собой. Только чуть более… привязанной ко мне.

Я присела на край огромной кровати. Она была мягкой, как облако, но я чувствовала себя на ней как на электрическом стуле.

— Почему меня это так волнует? — вырвалось у меня прежде, чем я успела включить внутренний фильтр. — То, что ты здесь. В одной комнате. Это же просто работа. Два месяца в командировке.

Артем замер, расстегивая манжеты. Он медленно повернул голову в мою сторону. Между нами было метра три, но расстояние казалось заряженным, как воздух перед грозой. В его взгляде промелькнуло то самое, что я заметила в машине — уже не прагматизм, а чистый, неразбавленный интерес.

— Возможно, потому, Алина, что мы оба понимаем: геометрия этого пространства изменилась, — его голос стал тише, вибрируя где-то у меня под ребрами. — Одно дело — спорить в спортзале, и совсем другое — делить воздух в спальне. Твой мозг пытается классифицировать меня как «работодателя», но твой инстинкт самосохранения шепчет, что я — мужчина, который слишком внимательно слушал твои мечты о тишине.

Я сглотнула. Он был прав. Мой чертов инстинкт орал во весь голос. Но не о том, что Артем опасен, а о том, что он… чертовски притягателен в своей этой новой, неприкрытой честности.

— Спи, Алина, — он отвернулся, выключая основной свет. Остались только тусклые ночники. — Я на диване. Между нами невидимая граница в три метра. Считай это зоной демилитаризации.

Я легла, натянув одеяло до подбородка. В темноте я слышала шорох его одежды, а потом — тяжелый вздох, когда он устроился на своем диване.

Я закрыла глаза, но сон не шел. Вместо него пришло осознание: завтра приедет Елизавета Дмитриевна, и это будет сложно. Но самое сложное уже случилось — я перестала видеть в Артеме просто «чек на Барселону».

Я повернула голову на подушке и вдруг заметила на тумбочке что-то белое. Протянув руку, я коснулась плотной, дорогой кожи. Это был блокнот. Тот самый, в который я могла бы вписать свою книгу. Без записок, без слов, просто знак того, что он услышал.

— Артем? — тихо позвала я в темноту.

— Спи, — отозвался он низким, вибрирующим голосом. — Это просто бумага. Писать придется тебе самой.

Я прижала блокнот к груди. Тишина внутри, о которой я мечтала в ресторане, внезапно наступила. Но она не была пустой.

Три метра «демилитаризованной зоны» между кроватью и диваном. Мы все строим такие границы, когда боимся, что кто-то подойдет слишком близко и увидит наши трещины. Как думаете, Артём защищает Алину от себя или себя от неё? И случалось ли вам чувствовать себя в полной опасности, находясь в самой безопасной комнате мира? Ставьте звездочки в поддержку Алины и делитесь мыслями 🌙✨

Продолжение выйдет во вторник в 08:00. Подписывайтесь на книгу, чтобы не пропустить уведомление!

Глава 7. Территорияванной и эффект бабушки-цунами

Второе утро в статусе «жены миллионера» началось не с шампанского в постель, а с панического осознания того, что я опять не одна. В моей квартире я — бессменный диспетчер, знающий траекторию каждого полета тапок. Здесь же пространство принадлежало мужчине, который даже зубную щетку ставил с математической точностью.

Я выскользнула из-под одеяла, стараясь не шуметь, и направилась в ванную, похожую на филиал спа-салона на Марсе. Но стоило мне толкнуть матовую стеклянную дверь, как я едва не врезалась в голую широкую мужскую грудь.

Артем стоял перед зеркалом, обмотанный полотенцем на бедрах. На его лице была пена для бритья, а в руках — станок. В полумраке утра его плечи казались еще шире, а капли воды на коже блестели, как немой упрек моей несобранности.

— Ой! — я резко затормозила, чувствуя, как лицо обдает жаром. — Я думала… ты еще спишь на своем стратегическом диване.

Артем медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по моей пижаме — старой, уютной футболке с выцветшим принтом «Йога — это не мое», которую я в спешке не успела заменить на что-то более «семейное».

— В этом доме утро начинается в шесть, Алина. Биржи не ждут, пока ты досмотришь сны о виндсерфинге, — он спокойно вернулся к бритью, ничуть не смущенный моим присутствием. — Заходи. Здесь два умывальника. Считай это тренировкой командного взаимодействия.

Я нерешительно подошла к соседней раковине. Было что-то запредельно интимное в том, чтобы чистить зубы бок о бок с человеком, чье имя я еще вчера произносила с приставкой «вы». В зеркале наше отражение выглядело… странно правильным. Он — сосредоточенный, пахнущий мятой и сталью; я — растрепанная, с глазами, в которых еще плескалось ночное беспокойство.

— Аня и Дима уже на кухне, — произнес он, смывая пену. — Дима пытается уговорить моего повара, что нутелла — это овощ. У них завязалась интересная дискуссия.

Я невольно улыбнулась. — Прости. Дима — мастер дипломатии, когда дело касается сахара. Артем отложил полотенце и повернулся ко мне. Дистанция сократилась до критической. — Алина. Через четыре часа здесь будет Елизавета Дмитриевна. Маскировка должна быть идеальной. Если она увидит, что мы в ванной ведем себя как два вежливых соседа в коммуналке, она выпишет нам «волчий билет» до того, как подадут закуски.

Он протянул руку и аккуратно убрал запутавшуюся прядь моих волос за ухо. Жест был коротким, почти техническим, но мой пульс подскочил до отметки «интенсивное кардио».

— Поняла, — выдохнула я, глядя на его отражение. — Никакой вежливости. Только имитация глубокой привязанности.

— Именно. А теперь иди завтракай. Тебе нужны силы. Бабушка не просто «проверяет на прочность». Она ломает всё, что не имеет стального стержня.

Кухня Артёма была шедевром минимализма, в котором даже крошки от тостов казались художественным беспорядком. Но мои дети обладали уникальным талантом: они могли превратить любую «стеклянную клетку» в филиал детской площадки за рекордные сорок секунд.

Когда я вошла, Дима сидел на высоком барном стуле, размахивая ложкой перед лицом повара — мужчины с такой выправкой, будто он раньше готовил исключительно для королевских особ в изгнании.

— Послушайте, — веско говорил Дима, — орехи растут на деревьях? Растут. Значит, это плоды. А плоды — это почти овощи. Следовательно, шоколадная паста — это салат. Мам, скажи ему!

— Дима, боюсь, твоя биологическая классификация разобьется о суровую реальность овсянки, — я опустилась на соседний стул, чувствуя, как шёлк халата холодит кожу.

Аня сидела поодаль, уткнувшись в телефон, но я видела, как она украдкой рассматривает безупречные поверхности из белого камня. В воздухе висело то самое утреннее напряжение, когда ты пытаешься понять: ты всё ещё в своей жизни или тебя случайно телепортировало в каталог «Идеальный дом и его неидеальные обитатели».

В этот момент в кухню вошел Артём. Он уже сменил домашний вид на безупречные домашние темные брюки и футболку, которая подчеркивала его плечи так бескомпромиссно, что я едва не подавилась своим свежевыжатым соком.

— Дима прав, — произнес Артём, проходя мимо и — боже, он действительно это сделал? — мимоходом коснувшись моей руки. Его пальцы задержались на моей коже ровно на три секунды дольше, чем требовала вежливость. — Ореховая паста — это стратегический ресурс. Выдай ему «салат», Луи. Сегодня у нас особый день.

Дима победно вскинул кулак, а я замерла, глядя на свою руку. Пункт 1.4 контракта («Никаких чувств») сейчас казался мне самой смешной шуткой в истории человечества. Как можно не чувствовать, когда гравитация этого мужчины меняет наклон пола под твоими ногами?

— В полдень приземляется борт, — Артём сел напротив меня, и его взгляд — тяжелый и собственнический — приковал меня к месту. — Алина, Елизавета Дмитриевна не выносит фальши. Если она заметит, что ты боишься прикоснуться к моей чашке или что я не знаю, сколько сахара ты кладешь в кофе, она устроит нам инквизицию прямо за ланчем.

— Я не кладу сахар, — быстро ответила я.

— Я знаю, — он едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке было больше опасности, чем в его ледяном спокойствии. — И я знаю, что ты кусаешь губу, когда нервничаешь. И что ты пьёшь воду трижды за ночь.

Я замерла с ложкой в воздухе. — Ты... ты действительно собирал досье?

— Я изучал свой актив, — он откинулся на спинку стула, не сводя с меня глаз. — А теперь ешь. Нам нужно выглядеть как пара, которая провела бурное утро, а не как два стартапера перед питчингом. Аня, Дима — к вам это тоже относится. Вы не «гости». Вы — часть моего личного хаоса, который я наконец-то решился впустить в дом.

Аня медленно отложила телефон и посмотрела на Артёма. — Вы серьезно думаете, что мы сможем это сыграть? — тихо спросила она.

— Аня, — Артём подался вперед, и его голос приобрел ту самую вибрирующую силу, — я не думаю. Я плачу за результат. Но если тебе нужно другое оправдание — представь, что это единственный способ увидеть, как я, великий и ужасный Артём Северский, буду пытаться угодить пожилой леди, которая считает, что я всё ещё не умею завязывать галстук.

Аня хмыкнула. Лед начал трещать. — Ладно. Но если она спросит, почему вы такой зануда, я не стану врать.

— Договорились, — Артём перевел взгляд на меня. — Алина, через два часа мы переодеваемся. Надень то изумрудное платье. Я хочу, чтобы бабушка сразу поняла, почему я «потерял голову». В нём ты выглядишь как катастрофа, от которой невозможно отвести взгляд.

Я смотрела на него и понимала: два месяца — это слишком много. Потому что ещё пара таких завтраков, и я сама поверю, что этот шёлк, этот кофе и этот невыносимый мужчина — моя настоящая жизнь.

***

Полдень наступил внезапно. Черный «Майбах» медленно вплыл во двор, и я почувствовала, как ладони становятся влажными, сжимая руки детей на ступенях дома. Дима был в непривычно чистой рубашке, Аня — с выражением лица «я здесь под давлением обстоятельств».

Из машины вышла женщина, которая, казалось, привезла с собой собственный климатический пояс. Елизавета Дмитриевна была одета в безупречный жемчужно-серый костюм. Осанка — как у гвардейца, взгляд — как у снайпера, выбирающего цель.

Артем поцеловал её в щеку, и они направились к нам. Я сделала шаг вперед, нацепив свою самую естественную из неестественных улыбок.

— Так вот она какая, — голос бабушки был глубоким и неожиданно звучным. Она остановилась в двух шагах и окинула меня взглядом, от которого, казалось, должна была осыпаться штукатурка со стен. — Алина, верно?

— Здравствуйте, Елизавета Дмитриевна. Мы очень вас ждали, — произнесла я, стараясь не дрожать.

Бабушка не ответила. Она подошла ближе, бесцеремонно взяла меня за руку и перевернула ладонь вверх, разглядывая мозоли от штанги, которые не смог скрыть ни один крем.

— Артемий сказал, что ты — женщина с характером, — она подняла на меня свои ледяные глаза. — Но я вижу здесь не характер, а тяжелый физический труд. Скажи мне, деточка, ты заставляешь моего внука носить тебя на руках, или ты сама привыкла тащить на себе всё, включая его сомнительные оправдания?

В воздухе повисло тяжелое молчание. Артем едва заметно напрягся рядом со мной. Это был первый тест. Прямой удар в челюсть.

Я посмотрела ей прямо в глаза, не отнимая руки. — В нашей семье, Елизавета Дмитриевна, каждый носит то, что ему по силам. Артем носит ответственность за наше будущее. А я… я просто слежу за тем, чтобы у него при этом не подкашивались колени.

Бабушка на мгновение замерла. Тишина стала звенящей. А потом она медленно, почти незаметно, кивнула.

— Остроумно, — сухо бросила она и перевела взгляд на детей. — А это, стало быть, «бонусы» к контракту? Ну, ведите в дом. Хочу посмотреть, не превратили ли вы это архитектурное недоразумение в хлев.

Артем посмотрел на меня через её плечо. В его глазах на долю секунды вспыхнуло нечто похожее на гордость. Или это было просто облегчение, что я не расплакалась в первую минуту?

Елизавета Дмитриевна не просто вошла в дом — она его аннексировала. Её трость отстукивала по мрамору ритм смертного приговора, пока она критически осматривала гостиную, словно выискивая пылинку, посмевшую нарушить стерильность интерьера.

— Слишком много стекла, Артемий, — бросила она, не оборачиваясь. — Жизнь в витрине делает людей хрупкими. Надеюсь, твоя жена не из этого материала.

Мы переместились в столовую. Атмосфера была такой натянутой, что, казалось, если кто-то уронит вилку, сработает сигнализация. Дима сидел непривычно тихо, Аня изучала бабушку с профессиональным интересом антрополога, столкнувшегося с редким видом хищника.

— Итак, — Елизавета Дмитриевна сложила руки на столешнице. На её пальце сверкнул изумруд, размером с надежды моего бывшего на прощение. — Алина, Артемий пел мне дифирамбы о твоей «земной» натуре. Сказал, что ты не из тех, кто питается пыльцой и чужими комплиментами.

Я почувствовала, как Артем под столом слегка коснулся своим коленом моего — короткий сигнал «держись».

— Я предпочитаю стейки пыльце, это правда, — ответила я, стараясь сохранить голос ровным.

— Прекрасно. Потому что я смертельно устала от ресторанной еды и этих дефлопе с семенами чиа, — бабушка хищно прищурилась. — Завтра у нас семейный обед. Только мы. Я хочу попробовать что-то... настоящее. Что-то, что вы готовите друг другу, когда никто не видит. Артемий упоминал какой-то ваш «особенный рецепт», который он обожает.