Третий заход

Завтракаю с Соней. Это моё время, святое: пятнадцать минут, пока Лера в душе, а из кухни пахнет сырниками.

— Пап, а правда, что ты в школе один раз взорвал кабинет химии?

— Неправда. Я взорвал колбу. Кабинет просто… проветривался потом две недели. Кто сказал?

— Дядя Саня. В прошлый раз, когда веники завозил. Он сказал, ты был самый умный в институте, а колбу взорвал, потому что даже умным иногда скучно.

— Дядя Саня — источник ненадёжный, но лестный. Доедай.

— А ещё он сказал, — Соня понизила голос и посмотрела на дверь, — что если меня будут в школе обижать, то чтобы я сразу ему звонила, потому что у него есть монтировка и чувство юмора.

— Это, — говорю, — исчерпывающая характеристика дяди Сани. Но сначала — мне, ладно? Монтировка у нас на крайний случай.

Соня засмеялась и уехала со своими бантами. А я допил кофе и поехал развивать сеть строительных гипермаркетов «Шумилов-Строй» — все девять магазинов, флагман на Объездной, основана в девяносто восьмом Павлом Аркадьевичем Шумиловым, царствие ему небесное, поднята и удержана Тамарой Викторовной Шумиловой, дай бог ей здоровья, — и это не сарказм, я серьёзно: дай бог ей здоровья, потому что без неё эта махина осыплется за год, и я это знаю лучше всех, потому что я единственный, кто смотрит на махину незамыленным глазом. Мне за это, правда, ничего не полагается, кроме таблички.

Офис управления сетью — второй этаж над флагманом. Мой кабинет — в конце коридора, рядом с серверной. Символизм оценил не сразу, года через два: сервер ведь тоже важный и гудит, а мнения его никто не спрашивает.

В десять — совещание по ассортиментной политике. Веду не я. Вернее, веду формально я, а фактически — Гнедин. Виктор Аркадьевич Гнедин, исполнительный директор, правая рука Тамары Викторовны, работает в компании с первого магазина, двадцать семь лет, — живого Павла Аркадьевича застал считаные месяцы и не упускает случая об этом напомнить.. Со мной он безукоризненно вежлив — вежливость у него отдельная, такая, что после неё хочется вымыть руки. «Артём Сергеевич, любопытная мысль. Передадим в работу». В переводе с гнединского «передадим в работу» означает «похороним с почестями». У него в кабинете, я думаю, скопилась уже целая пачка моих «любопытных мыслей», аккуратно похороненных одна за другой.

Сегодня я приношу проект, который готовил три месяца, — настоящий, с цифрами. Суть простая: наш флагман теряет молодого покупателя — все, кто моложе сорока, уходят в федеральные сети и маркетплейсы, у нас же покупают те, кто привык с двухтысячных. Я предлагаю зону «сделай сам»: мастер-классы по выходным, прокат инструмента, сборные наборы для новичков, детский уголок при кассах. Пилот на флагмане, бюджет скромный, окупаемость я посчитал тремя сценариями, даже пессимистичный — четырнадцать месяцев.

Двадцать минут держу зал. Это у меня получается хорошо: когда я говорю о деле, у меня пропадает это вечное «извините, что я тут». Директора магазинов слушают. Молодой Крутов с Объездной даже кивает. И тут Гнедин снимает очки.

— Артём Сергеевич, любопытная мысль. — Пауза. Он протирает очки платком не спеша, всем видом показывая, что торопиться — это к подчинённым, а у него на это давно нет причин. — Но вот какое дело. Павел Аркадьевич, царствие небесное, всегда говорил: мы торгуем стройкой. Развлечениями пусть занимается кто-то другой. Наш покупатель — прораб и хозяин. Мастер-классы — это, простите, для тех, кто дрель в руках не держал.

— Так я об этом и говорю, Виктор Аркадьевич. Тех, кто держал, — всё меньше. Новые не приходят. Посмотрите на возрастную структуру чеков, она в приложении три…

— Приложение три мы изучим. — Он надевает очки. Всё, презентация окончена. — Передадим в работу. Коллеги, по йогуртам… простите, по герметикам.

Смешок по залу, вежливый, адресован вроде бы шутке начальства — только долетает он почему-то до меня, и разницы я, если честно, не чувствую. Крутов, который кивал, теперь изучает свой ежедневник. Я закрываю ноутбук. Внутри — знакомое: горячее поднимается от груди к горлу и там останавливается, потому что горло у меня за двенадцать лет научилось не пропускать это наружу. Опускается обратно. Оседает где-то. Где-то — это я знаю где. Это место потом просит коньяка.

После совещания ко мне в кабинет заглянул Крутов с Объездной — из всех кивавших единственный дошёл до двери. Ему тридцать четыре, он самый молодой из директоров магазинов и самый зубастый — флагман ему дали два года назад, и он выжал из него всё, что можно выжать, не меняя ничего по сути.

— Артём Сергеевич, я чего зашёл. — Он прикрыл дверь. — Идея-то рабочая, с мастер-классами. Я у федералов видел, как это работает, у них суббота на этом стоит. Я бы у себя попробовал.

— Так а что ж вы на совещании молчали, Дмитрий Олегович?

Он посмотрел на меня с искренним удивлением. Так смотрят на взрослого человека, который спросил, почему нельзя переходить дорогу на красный, когда машин нет.

— Так Виктор Аркадьевич же высказался, — сказал он просто. — Куда я против него? Мне через полгода бюджет на ремонт согласовывать. Только в трусы меня не записывайте. Я — надолго. Это разные вещи.

И ушёл. А я остался сидеть с этой формулой: «я — надолго». Красивая формула. Ею, я думаю, у нас в компании человек тридцать пользуется. А может, и не только в компании. Может, ею полстраны бреется по утрам. Я и сам хорош: чем я, собственно, лучше? Тем, что мои «любопытные мысли» хоронят публично, а не в рабочем порядке?

А в обед был звонок. Я как раз стоял в торговом зале флагмана, у стеллажа с крепежом, — я люблю торговый зал, там настоящее: люди, тележки, вопросы, очередь у распила, — и обсуждал с завсекцией выкладку. И тут телефон: «Тамара Викторовна».

— Артём. — Она никогда не здоровается со мной по телефону. Здороваются с чужими, а я свой, в том особом смысле, в каком своей бывает мебель. — Мне сказали, ты опять завёл разговор про свои кружки по интересам. Артём, у меня к тебе просьба. У компании сейчас непростой период, у людей не должно быть ощущения, что руководство развлекается. Твоя энергия нужна в другом. Займись логистическим центром, там опять срыв по срокам. Хорошо?

Пауза ровно такой длины, чтобы я успел сказать «хорошо». Я успеваю.

— Вот и славно. Вечером у нас ужин, Лера сказала тебе? В семь. Не опаздывай, пожалуйста, будут Вершинины.

Отбой. Я стою у стеллажа с крепежом. Завсекцией смотрит на меня и деликатно отворачивается к саморезам. «Мне сказали». Между совещанием и её звонком прошло два часа. Докладывает Гнедин, я знаю. Я даже не злюсь на него за это — велика ли доблесть донести на сервер из коридора. Меня в этом звонке убивает другое слово, я его потом весь день ношу, как камешек в ботинке: «развлекается». Три месяца работы, три сценария окупаемости. Развлекается.

Ужин у Тамары Викторовны по средам — это институция. Стол на двенадцать персон, Галина Степановна к семи превосходит себя, приглашённые — по списку, который согласовывается где-то в недрах тёщиной записной книжки. Сегодня Вершинины: он — владелец сети аптек, она — бывшая одноклассница тёщи. Плюс мы с Лерой, плюс Гнедин с супругой — он на семейных ужинах бывает чаще, чем я считаю нужным, но кто ж меня спрашивает.

Я приехал без пяти семь. В шесть пятьдесят, в машине на подъездной дорожке, я сделал то, что делаю перед каждым таким ужином и о чём не знает никто, кроме бардачка: два глотка коньяка из плоской фляжки. Захмелеть от такого с моей комплекцией нельзя, расчёт на другое: между мной и вечером появляется тонкая прокладка, амортизатор. С ним тёщины реплики приходят как будто через слой ваты. Я это называю «броня». Я, если честно, догадываюсь, как это называется на самом деле, но у меня с этим знанием договор: оно молчит, я не спрашиваю.

За столом было как всегда. Вершинин рассказывал про рыбалку в Астрахани. Тёща царила. Она это умеет — царить: ей семьдесят один, спина прямая, как у балерины, кольца старинные, голос поставлен. Я на неё иногда смотрю с чистым восхищением, безо всякой иронии: она в девяносто восьмом, овдовев, удержала бизнес, который рвали на части такие люди, что Вершинин против них — одуванчик. Она гений, без преувеличения. Мне бы только хотелось, чтобы этот гений не тренировался на мне.

— А что Артём? — спросил Вершинин из вежливости, между осетриной и горячим. — Как развитие?

— Артёмушка у нас творческая личность, — сказала тёща раньше, чем я открыл рот. Она всегда успевает раньше. — Он у нас недавно предлагал в гипермаркете кружки́ открыть. Очумелые ручки. — Она улыбнулась, и стол улыбнулся вместе с ней. — Я говорю: Артёмушка, давай ты сначала с логистическим центром разберёшься, а потом уже макраме. Правда, Витя?

— Идея была любопытная, — ровно сказал Гнедин, глядя в тарелку. — Сырая, но любопытная.

— Молодёжь, — резюмировал Вершинин непонятно про кого, и разговор уехал к аптекам.

Я сидел и улыбался. У меня хорошая улыбка для таких случаев, натренированная: губы работают автономно, лицо занято улыбкой, а сам я в это время где-то в другом месте. Обычно я в бане. Мысленно протапливаю, развешиваю веники, слушаю, как Санёк рассказывает про Грибана. Четверг уже завтра. Я улыбался и наливал себе вина — здесь можно, здесь все пьют вино, здесь моя норма никому не заметна, и это, если вдуматься, самое удобное в этих ужинах.

Лера нашла под столом мою руку и сжала. Есть у неё это — она всегда чувствует момент, когда во мне что-то накреняется, и сжимает руку. Двенадцать лет сжимает. Я в такие секунды её люблю до горловой боли и тут же, следом, задаю себе вопрос, на который у меня нет ответа: если ты всё видишь, Лер, если ты всё чувствуешь — почему ты молчишь? Хоть бы раз, хоть бы одним словом — при ней, при матери: «Мама, а ведь Артём прав». Но нет. За столом слово так и не прозвучало, хотя рука под столом сжала мою уже привычно, безошибочно. Такая у нас с ней негласная конституция: любовь помалкивает, лояльность выходит на люди — да и то по праздникам вроде этого.

Перед десертом я вышел на веранду — «покурить», хотя я не курю; на этих ужинах «покурить» — единственная легальная форма побега. Через минуту туда же вышел Гнедин. Мы постояли рядом, глядя на тёщин сад, где каждый куст стоит, как мебель.

— Вы не обижайтесь на Тамару Викторовну, Артём Сергеевич, — сказал он, раскуривая свою трубочку. Он один из последних людей в городе, кто курит трубку, и я подозреваю, что трубку он выбрал по той же причине, что и манеру говорить медленно, с паузами, чтобы все ждали. — Она человек старой закалки. Ей важно, чтобы каждый… — пауза, дымок, — … занимался своим делом.

— А какое дело моё, Виктор Аркадьевич? Просветите. Двенадцать лет работаю — не могу понять.

Он повернулся и посмотрел на меня внимательно. На короткий миг вежливость с него сошла, как плёнка с воды, и я увидел глаза человека, который двадцать семь лет стоит у трона и всерьёз не любит, когда возле трона появляются посторонние.

— Ваше дело, Артём Сергеевич, — сказал он мягко, — семья. Лера, Сонечка. Это же самое главное. А бизнес — дело наживное… для тех, кто его наживал.

И ушёл в дом, оставив меня с этой фразой, как с плевком за пазухой. В ней всё стояло на месте: «ваше дело — семья» — сиди при жене; «кто наживал» — без тебя разобрались. Плюс мягкость, к которой не прицепишься. Попробуй перескажи такое — выйдет, что человек мне комплимент сделал про семью. Высокое мастерство. Я так не умею. Я, когда захочу задеть, сначала три дня репетирую, потом извиняюсь.

Домой ехали молча. То есть Лера рассказывала про Сонину учительницу, а я угукал — это у нас называется молча. Дома, когда она ушла наверх, я зашёл в кабинет. Кабинет у меня хороший, тёща обставляла: кожа, дуб, на полке — подарочные книги о лидерстве, которые никто никогда не открывал, даже пыль на них какая-то нетронутая, музейная. Одна называется «Искусство побеждать», в дорогом переплёте, с золотым обрезом, — я её однажды всё-таки раскрыл, из любопытства, и наткнулся на дарственную надпись самому Павлу Аркадьевичу от какого-то бизнес-тренера, дата — год моей свадьбы. С тех пор книгу не трогал: там, где чужой автограф покойнику, моё любопытство обычно заканчивается. Я достал из нижнего ящика коньяк и налил. Первую выпил стоя, у окна. За окном подсвеченный можжевельник — ландшафтный дизайнер сказал, это «сдержанная роскошь». Вторую налил и сел.

И вот сижу я, мужчина сорока одного года, в собственном… в кабинете, — с коньяком, и делаю то, что делаю каждую среду после ужина: провожу переговоры. Я в этих воображаемых переговорах — блестящий. Я говорю тёще: «Тамара Викторовна, давайте начистоту. Двенадцать лет я делаю вид, что работаю, а вы делаете вид, что я работаю. Флагман теряет два процента трафика в год, интернет-направление у нас на уровне две тысячи двенадцатого, Гнедин последний раз был в торговом зале при позапрошлом президенте… — нет, без президента, — Гнедин последний раз был в торговом зале, когда там инвентаризация была, и то не дошёл. Вы гений, но ваш бизнес стареет вместе с вашим окружением, и единственный человек, которому не всё равно, сидит в конце коридора у серверной». Говорю блестяще и убедительно. Тёща в этих переговорах молчит, поражённая, а потом говорит: «Что ж ты раньше молчал, Артём».

Я допил вторую и убрал бутылку. Три — лишнее, у меня по средам две. У меня система. Человек с системой уверен, что уж он-то не спивается. Он просто пьёт по расписанию.

Наверху Лера ещё не спала — читала. Я лёг рядом, она отложила телефон.

— Тём. Ты же не обижаешься на маму? Она не со зла. Она просто так устроена: ей надо, чтобы всё было под контролем, она иначе не умеет. Она тебя ценит, правда. Она мне сама говорила.

Вот оно. Она мне сама говорила. До меня такие слова доходят только в пересказе, и я двенадцать лет живу на этих пересказах, как на гуманитарной помощи.

— Не обижаюсь, — сказал я. — Спи.

И она уснула — у неё это быстро, совесть чистая, день удался. А я лежал и смотрел в далёкий потолок без единого пятна. В четверг — баня. Расскажу мужикам про «макраме» — Санёк изобразит Гнедина, у него отлично выходит, будем ржать. Про фляжку в бардачке не расскажу. Про переговоры с тёщей в пустом кабинете не расскажу. Про то, что я, кажется, единственный человек, который репетирует смелость по средам, под коньяк, перед можжевельником с подсветкой, — не расскажу.

Хотя для этого у нас и заведён третий заход.

Я просто не созрел. Тёма зреет двенадцатый год — так, кажется, говорит обо мне Санёк, когда думает, что я не слышу.

Слышу, Саня. Всё я слышу.

Г