
Полная версия:
Танцы казначея

Танцы казначея
Ник Хлорин
Танцы казначея
Автор считает своим долгом предупредить читателя, что повествование ведётся от лица Владислава Михайловича Стрельцова, казначея Королевства Мэленд. Однако не все сцены, представленные в книге, происходили непосредственно у него на глазах. Некоторые эпизоды восстановлены по рассказам других лиц, некоторые – по снам и видениям, некоторые – по документам и слухам. Автор не несет ответственности за достоверность этих сведений.
Читатель, ожидающий линейного повествования, может закрыть книгу.
Пролог
– Я схожу с ума! – заключила Ками.
С минуту она смотрела на меня не мигая. Апартаменты освещал стоявший в углу торшер – высокий и тощий, как цапля. Двух его желтых лампочек оказалось достаточно, чтобы разогнать черноту в глазах госпожи-посла; ее радужка обрела самый добропорядочный из возможных оттенков – карий. Смоляной, почти кромешный, и все-таки не беспросветная темень.
– Господи, ну я же именно этого и боялась! Я тебе рассказывала, да? Мой папа сошел с ума, когда стал знаменитым. Ему еще и тридцати не было, а он уже был «того», представляешь?
Ками вскочила и принялась нарезать по комнате кривые круги, то и дело останавливаясь и для пущего драматизма хватаясь за волосы.
– О Боже, Влад, я ведь никогда этого не желала! Почему именно сейчас, когда у меня наконец-то высокая должность? Ни раньше, ни позже – ну надо же так!
На очередном повороте она задела мизинцем край кухонного острова и замерла. Лопатки напряглись. Ками приподняла ступню. Поставила. Поразминала об пол. И продолжила свой бессмысленный, а теперь еще и травматичный марафон:
– Нужно быть осторожнее! Вдруг кто-нибудь смекнет, что у меня шарики за ролики закатились, пожалуется, куда надо, и меня сместят с поста? О нет! Только не это! Только не это! – Госпожа-посол остановилась напротив меня. Интонация стала совсем визгливой.
И тогда я сжалился.
– Я тоже его видел, Ками.
На меня устремились миндалевидные очи – теперь из тени, до которой не дотянулся героический светильник. Вот оно: полный мрак. «Несите материю!» – требовали эти глаза.
– Серьезно? – В глубине зрачка блеснул неяркий огонек надежды.
К сожалению, я не врал.
Март – первый месяц весны. Солнце греет теплее и ярче, дни становятся длиннее, а ночная мгла отступает – сначала по минуте, потом и по часу, – чтобы к середине мая вовсе перестать навещать святой город имени апостола Петра. Вернувшиеся с юга птицы заводят заливистые песни. На деревьях лопаются почки, город пахнет молодой травой, радостно звенит капель.
Дети запускают сложенные из картона кораблики. Взрослые присоединяются к общему веселью, перепрыгивая через лужи, чтобы не промочить ноги, и порой приземляются рифом прямо посреди чужого плавания.
Словом, весенний воздух пьянит. Дышится глубже, свободнее, сердце начинает биться чаще… По крайней мере, так было раньше.
Эта же весна, как, впрочем, и прошлогодняя, выдалась на редкость холодной даже для неласкового климата русского Северо-Запада. Ни луж вам, ни капели, ни птичьих песен – только обжигающе ледяной ветер хлещет по щечкам до красноты.
Второго марта, около восьми часов вечера, Ками возвращалась в посольство с бутылкой сладкого вина той марки, которую обожают прекрасные представительницы рабочего класса и которая в приличном обществе считается моветоном.
Такие напитки обычно приобретают незадачливые ловеласы для совсем неискушенных барышень или сами барышни – для кухонных девичников.
Ками прекрасно это знала, но ничего не могла с собой поделать – очень уж нравился ей простой химозный вкус. Мне было все равно: я мог пить даже самый дрянной портвейн. Культуре употребления алкоголя меня не учили.
Понадобилось опустошить всю бутылку, чтобы госпожа-посол начала откровение. Будучи довольно удачливой картежницей, она сделала верную ставку, выбрав в собеседники единственного человека, который не посчитал ее сумасшедшей. Не потому, что подобное было для меня нормой, нет. Просто и мне накануне выпало сомнительное удовольствие столкнуться с паранормальным явлением, после которого без пары стаканов, пусть даже и такого плохого вина, уже не уснешь.
Как умные люди, которые, хоть и видят призраков, но не растеряли рациональности, сперва мы сопоставили факты и вычислили, что все началось в феврале.
– Гребаный-гребаный февраль, – повторяла Ками.
Она заметалась по комнате. На лице застыла взвинченная улыбка – та, что появляется у людей на грани истерики – если не за ней.
– Итак, все началось в феврале. Если быть точнее, во второй его половине. – Она говорила сбивчиво, размахивая руками так, что я стал переживать за торшер. – Ты, наверное, помнишь, что было в первой… и раньше.
Ками подошла к столику и уперлась ладонями в край.
– А я вот уже почти забыла! И если вдруг вспоминаю что-то, сразу забыть стараюсь. Тебя тогда там не было, а я… сам понимаешь, – она с шумом осела на кожаное кресло и сразу же развернулась корпусом к окну, демонстрируя мне желтый затылок. – Принеси еще выпить, Влад. Пожалуйста. Все равно, что.
Я не знал, что тогда происходило, и не спрашивал. Новость о Кае и без того оглушила нас; начни я еще тревожиться о Ками, точно бы слетел с катушек.
В следующий раз я встретил ее уже после получения агремана – с новой, безукоризненно уложенной стрижкой. Поговаривали, что за челкой, закрывавшей один глаз, скрывалось нечто, на что лучше не смотреть. Теперь волосы отросли. Оба глаза госпожи-посла были на месте. Разве что белок левого казался чуть розовее – как у людей, сутками работающих за компьютером. Ками за компьютером я, впрочем, не видел ни разу.
Мне захотелось узнать, что случилось в первой половине февраля, но я подавил вопрос. Иначе сил на разговоры о призраках у нас могло не остаться.
Я пересек комнату, порылся в личном мини-баре Ками на подвесной полке и вернулся с бутылкой вишневого ликера.
– Он всегда появляется здесь, у балкона, – продолжила она. – Вернее, почти всегда. Первый раз это произошло в его апартаментах…
К сожалению, посольство стало походить на болото. На первых порах все шло неплохо: Ками с благоговением безутешной вдовы ничего не трогала. Но не успело тело почившего посла репатриироваться на родину, наша любительница эпатажа вызвала архитектора из самого Юпилучче.
– Малахит, – потребовала она. – На стенах малахит. Колонны хочу из аметиста и черного опала. С белым золотом.
Сомневаюсь, что дизайн-проект показался зодчему хорошей идеей, но спорить он не решился, и вскоре нутро старинного особняка превратилось в прибежище лесных кикимор-нуворишей.
От бессонницы я страдал еще с прошлого года, а после известия о захвате Морфей перестал посещать меня вовсе. Однажды, слоняясь по коридорам в тщетных попытках вернуть способность нормально спать, я заметил Ками, тащившую к своим старым апартаментам огромный узел из простыни.
– Майн Фюрер, Вам помочь? – мы давно перешли на «ты», и теперь я мог шутить подобным образом, не опасаясь, что мой завтрак приправят ядом.
– Помоги, – девушка передала мне неуклюжий тюк.
Она выглядела взволнованной, но ничего не объяснила, и я не стал допытываться. Когда мы дошли, она чуть ли не силой затащила меня внутрь.
Обстановка с момента моего последнего визита не изменилась. В углу все так же стоял мольберт, картину на котором скрывала намотанная в несколько слоев тюлевая занавеска с блестящими узорами, разбавлявшая типовой скандинавский интерьер цыганским шиком.
– Я в душ. Жди меня и никуда не уходи. Можешь пока налить выпить, – поставила меня перед фактом госпожа-посол и скрылась за раздвижной дверью.
Что ж. Видимо, суждено мне сегодня сидеть в этой комнате-кухне-кабинете-гостиной до утра, уничтожая запасы импортного алкоголя. Принимаю свою судьбу.
Я машинально провел рукой по холодной столешнице и задел стопку помятых бумаг, которые тут же с приятным шершавым шелестом разлетелись по полу.
Листы были разные: и клетчато-тетрадные, и пожелтевшие А4, и блокнотные, из плотного крафта – но все без исключения исписаны разными чернилами и почерками; на нескольких встретились даже блеклые машинно-печатные буковки.
Почерки в большинстве своем были аккуратными, не похожими на иероглифические закорючки, которые выводила на документах Ками.
Я сел на корточки и вгляделся в текст:
«Ты сегодня мне снился. Живой. Стоишь возле здания районного суда, весь такой живой и красивый, в бежевой шерстяной кофте на молнии, в джинсах и дорогих ботинках. Я подхожу к тебе и спрашиваю так осторожно: «Пойдем пообедаем?». Ты улыбаешься, смотришь на меня с добротой и нежностью, говоришь игриво: «А пойдем!» И мы идем».
«Знаешь, ты ведь даже злиться нормально не умел.
Если вывести из себя, мог лишнего наговорить, но в глазах эти доброта и нежность всегда были.
Читаю про Афганистан. Ты никогда не рассказывал мне про эту войну, а я ее едва помню. Ловлю себя на мысли, что не знаю, что и думать.
Просто, пожалуйста, прошу тебя, вернись и скажи, что это просто розыгрыш. Посмотри на меня. Своди меня пообедать. Расскажи про Афганистан».
«Я сто тысяч раз рассказывала о знакомстве с тобой, и по-прежнему обожаю эту историю.
Мы познакомились на дохуя-светском-приеме. Я раздавала достопочтенным гостям розы у входа в маленьком черном платье (на улице тогда было что-то около минус двадцати, а здание находилось на набережной, и стоять рядом с постоянно открывающейся входной дверью было просто невыносимо, мои зубы мелодично постукивали от холода). А ты зашел с компанией друзей, весь такой бесконечно красивый, в джинсах. На дохуя-светский-прием и в джинсах.
Дрожащими и покрасневшими от холода пальцами я протянула тебе розу. Ты с улыбкой спросил, не холодно ли мне (сразу на «ты»). И мне бы следовало улыбнуться и сказать «нет», но говорить и улыбаться я уже не могла – зубы начали отбивать чечетку. Тогда ты взял меня за руку и прямо с охапкой роз, мимо моей начальницы и фейс-контроля затащил в эпицентр дохуя-светского-приема, где было тепло, красиво, а официанты на подносах клубнику, шампанское и шоколад предлагали.
Ты посадил меня за стол к своим друзьям, взял у официанта целый поднос этой самой клубники, а потом еще шоколадок набрал, и меня ими засыпал. И все на нас смотрели, но подойти никто не решался. И все на нас смотрели, а нам все равно было. И на музыку нам было все равно, потому что ты достал моднейший CD-плеер, а там все мои любимые песни оказались.
Мы танцевали с закрытыми глазами. Я представляла высотные столбы и бесконечное маковое поле вокруг.
А потом мне домой надо было бежать, не потому-что-хочу, а потому-что-дома-не-поймут, и я убежала. Почти, как Золушка, только даже туфельки тебе не оставив.
Но ты меня все равно потом нашел.
Но ты меня все равно потом нашел.
И по променадам со мной гулял, и подарками задаривал. И наотрез отказался прикасаться ко мне, когда я выпила три стакана виски, который был старше меня, и омерзительно опьянела.
Ты слизывал булочные крошки с моих губ, заставляя меня задыхаться от вселенской любви, а потом нежно укладывал на кровать, или грубо прижимал к стене, а за окном в это время лежали и мерзли оранжевые листья осени. И мы потом тоже лежали в этих листьях, держась за руки, кидались ими друг в друга. И я просто ни о чем не думала, мне не надо было думать, потому что я знала, что ты всегда мне поможешь, всегда закроешь, спасешь от всего.
Все раскололось за пару секунд.
Бум.
И я делаю то, что мы собирались делать вместе.
Только сама».
«У меня было две картины, которые подарил мне…
XM… тогда это был близкий друг, а сейчас уже почти никто, но не суть. Обе картины были «говорящие», с намеком, с подтекстом, со сМыслом.
На одной из этих картин был ты. И эта картина говорила мне: «Никогда. Никогда, сука, не дружи с представителями действующей власти, слышишь меня?! Ни-КОГ-да.
ОН забыл картины в старой квартире и не пожелал за ними возвращаться. И только сейчас я осознала, насколько мне были важны те картины. По крайней мере, одна из них.
Которая с тобой».
«Меня вообще-то уже дня три кроет будь здоров.
Почти двадцать лет прошло. Ты бросаешь меня, не снишься мне месяцами, полугодиями. Даже, когда я очень прошу, все равно не снишься. И когда бессонница уже вот-вот доведет меня до ручки, когда я после пачки прозака закрываю глаза на рассвете и вижу всю ту же квартиру, в которой чувствую себя, словно в пыточной камере, ты вдруг входишь в эту квартиру и, как тогда, много лет назад, уводишь меня от этого-всего.
И я хочу спать все больше, а просыпаться совсем не хочу. Но ты избирательный. Приходишь не во все сны.
Я разорвала письма, в которых сообщала всем своим друзьям, что не могу без тебя жить. Кричала о своей боли каждой пылинке вокруг меня. Спрашивала у Пустоты «А КОГДА МНЕ СТАНЕТ ЛЕГЧЕ?!». Пустота молчала – это не ее проблемы вообще-то.
Да, это только мои проблемы, кричать о них не стоило. Но такая уж я. С детства, даже если чуть-чуть стукнусь обо что-то, поднимала шум. А если коленку разобью – истерика на всю неделю, привет.
Это тоже своего рода лекарство – высказаться.
Поставить всех в известность.
Мне плохо.
Помогите.
Но почти двадцать лет назад я даже себя превзошла. О, был ли человек отвратительнее меня? Заваливалась на чужие дни рождения в шикарном черном пальто и на шпильках, а потом с бутылкой вина рыдала на кухне. В промежутке рассказывала всем о чем-то возвышенном.
Так-вот. Меня немного отпустило. И да, одно помогло: ты не уничтожил мою личность. Я не разучилась жить сама. Не перестраивала свой мир под тебя, вокруг тебя. Ты никогда этого не требовал, к счастью, спасибо.
Отпустило, но порой бывают рецидивы. Когда понимаю, что тебя больше не увижу. Что жизнь без тебя пустая. Что было все, а теперь все плохо без каких-либо перспектив».
«(Люблю слово «своеобразный». Как-то очень давно, еще в школе, я спросила у старшей девочки, красивая ли я, а она мне так и ответила: «Своеобразная». Что означало: «Конечно же нет, но я не могу сказать тебе это в лицо, некрасиво как-то получится».)
Тот вечер начался своеобразно. У меня были вишневые взбитые сливки, и мы добавляли их в виски, и ты случайно испачкал ими мою щеку, а потом слизывал, а потом целовал меня, и было так сладко вишнево, и земля из-под ног исчезала. Мы курили в окно, укутавшись в одну простынь вдвоем, и в этот момент пошел снег: самый первый в том году. Так волшебно.
Утром мне было стыдно и счастливо-смешно одновременно. Я не спала ни секунды, хотя ты ушел под утро. Я не могла уснуть, хотя ты меня собственноручно уложил в кроватку, подоткнул одеялко, поцеловал в лобик и назвал своей принцессой.
На пары в тот день я шла, оглядываясь, боясь столкнуться с тобой: стыдненько. А к обеду твой друг мне записку от тебя передал. И я начала смеяться прямо посреди пары. Мне замечание сделали, а я все равно смеялась. И домой прибежала на одном дыхании. А вечером ты узнал, что я не ем два дня, и к себе позвал, и с ложечки кормил.
А потом мы снова сладко-вишнево целовались, ты снимал с меня одежду, шутя, что я могла бы и сама это сделать. Твои плечи были самыми красивыми, кожа самой мягкой, а уши завораживающе-эльфийскими. Объятия самыми нежными и искренними.
Был ли это мой самый счастливый день в моей жизни?
Не исключено.
Я ушла рано утром – мне было надо – самая глупая причина.
Я должна была написать тебе. Или не уезжать вообще. Но что уж теперь, столько времени прошло. Эти отношения закопала я, своими руками, здесь мне не на кого свалить вину. Но это то, из-за чего больно до сих пор.
Я узнавала твой силуэт: издалека, со спины, среди толпы. Сердце замирает, я забываю, как надо дышать.
Я знаю, у тебя от меня миллион проблем было. Слишком любила, чтобы дальше портить тебе жизнь.
Люблю. Люблю. Люблю.
Вернись, пожалуйста, а, это же про…»
– О, читаешь? Как тебе? Местами бред, но встречаются и весьма достойные, не находишь?
Я дернулся и повернул голову.
Ками вышла из душа, обернутая в большое белое полотенце. Белое полотенце поменьше, не такое ворсистое, она водрузила на голову, точно султанскую чалму.
Я сфокусировал взгляд на ее лице, чтобы ненароком не посмотреть ниже и не вспомнить, что там, за махровой тканью, прячется нагое женское тело.
Черты изменились. Дело было не только в том, что стресс на фоне пережитого за последние месяцы обнажил лезвия высоких скул – изменилась и форма носа. Прежде он походил на сломанный клюв стервятника, а теперь в профиль девушки можно было вписать золотое сечение.
Госпожа-посол напоминала актрису из черно-белых фильмов 50-х годов. Сложно сказать, какую конкретно – я не поклонник кинематографа. Наверное, всех сразу. Это была не привычная русская красота, но красота внеземная, рептилоидная. Интересно, в Мэленде она считается привлекательной?
– От кого эти письма, Ками? И кому?
– Без понятия. – Девушка обошла меня. По плечу скользнул пушистый край влажной ткани. – Возле склепа отца иногда оставляют. Любовницы, наверное. Но некоторые красиво пишут, мне нравится, так что прошу собирать и пересылать диппочтой.
Она ловко выудила из шкафчика два стакана и плеснула в них виски. Затем замерла, задумчиво почесала подбородок и снова потянулась к полке, на этот раз за кофейными зернами. Я заметил, что к босой ступне прилип листок, и невольно улыбнулся.
– Сделаю айриш, пожалуй. Кстати, сейчас мое любимое найду. Там стишки.
Ками наклонилась, прищурилась и подняла с пола особенно мятый лист – разлинованный, надорванный по краям. Протянула мне:
– На, сам читай, а то я стесняюсь стихи декламировать.
Я покорно принял бумагу.
«У Бабочек в сердце иммунитет
К моему Никотину.
И режет нам души каждый момент,
Подобно ножам гильотины.
В клочья разорван твой старый портрет.
И зашит по швам.
У Бабочек в сердце иммунитет,
Но Не у наших мам.
Наивные мысли: нужна ли мне жизнь,
Если тебя рядом нет.
Их Буду, Наверно, текилой глушить:
У бабочек – иммунитет.
Сколько еще нужно мне сигарет,
Чтоб пережить этот час?
У Бабочек в сердце иммунитет,
Но Нифига не у нас.
Зеленая Венгрия шлет свой привет,
Целует слюняво в лоб.
У Бабочек в сердце иммунитет,
А ты без Него не смог.
О чем мы мечтали?
Уехать из дома, держа курс на солнечный свет?
Махаонам смешно, и ведь даже к такому
У Бабочек иммуНитет».
– Ну, что думаешь? – выпалила Ками, едва я дочитал последнюю строчку.
– Не знаю, – честно ответил я. – Я не силен в поэзии.
Она цокнула языком и скривилась.
– И что же, вообще не понял, о чем?
– Бред какой-то, по-моему. Бабочки, иммунитеты, Венгрия, никотин… Просто набор слов: «что вижу, то пою»!
Ками одарила меня взглядом, полным осуждающего сочувствия.
– Ну смотри, Влад, объясняю на пальцах, раз ты такой дремучий: у бабочек сердца-то и нет. Заменяющий его орган располагается в брюшке. По сюжету выходит, что кто-то умер, и лирическая героиня пытается это переживать так, как может. Не как умеет, нет, она не умеет. Да и кто вообще умеет? В нас, людях, способность переживать утрату изначально не заложена. Горевать в принципе противоречит человеческой натуре. Состояние чуждое, ненормальное.
Она отвлеклась, чтобы выключить кофемашину, затем продолжила:
– В моменты скорби мы действуем интуитивно. Чтобы вернуться к привычному паттерну, мы готовы проворачивать любые манипуляции.
У меня затекли колени. Я опустился на прохладный пол, подмяв несколько листов, и завороженно наблюдал, как кофейная струйка смешивается в стакане с терпким янтарным напитком.
– Когда у тебя болит голова, ты пьешь аспирин. Но что делать, если болит душа? Таблеток, эффективность которых подтверждена клиническими испытаниями, от подобного нет, а потому в ход идут, так сказать, «народные средства».
Ками усмехнулась, подошла к холодильничку и достала баллон со взбитыми сливками.
– Лирическая героиня курит, пьет текилу, в порыве истерики разрывает портрет любимого, а затем в слезах пытается склеить его обратно. Это как-никак единственная память. И при всем при этом бесконечно завидует бабочкам, у которых нет сердца. Логика следующая: сердца нет, стало быть, красивые насекомые не знают душевных терзаний, и лишь смеются над ее горем, не понимая его. Прямо, как ты поэзию.
Я промолчал. Ками нельзя было назвать болтливой, но почитать лекции она любила. Я был для этого идеальной жертвой: разница в интеллекте у нас была ровно такой, чтобы я мог улавливать смысл, но не доходить до умозаключений сам. Я не лишал госпожу-посла подобного удовольствия. Ее манера общения давно перестала напрягать – скорее уже забавляла.
– Пойдем за стол.
Я поднялся, кряхтя как курящий дед, хотя мне не было и двадцати пяти. Ками протянула стакан с кофейно-алкогольным напитком вызывающе нетрадиционного вида. Я прошел с ним на другой конец комнаты и уселся напротив нее.
Я некоторое время наблюдал, как Ками слизывает взбитые сливки со стеклянного края. Это не вызывало у меня ни возбуждения, ни отвращения. Я привык. Ну Ками и Ками. Ну странная, ну экстравагантная, но уж точно не хуже всех. Работать с ней можно.
С Каем и то тяжелее было. Сливочки он так придурочно не вылизывал, конечно, зато производил впечатление человека, способного голыми руками вынуть из тебя кишки, а потом поправить галстук и поспешить на семейное застолье. Не удивлюсь, если он действительно практиковал что-нибудь в таком духе.
– Ками, почему ты назначила Лену заместителем? – спросил я о том, что занимало меня с самого ее назначения.
– Я думала насчет тебя, – она кривовато улыбнулась, – но… это трудно объяснить.
– Ты до сих пор мне не доверяешь? После всего?
Я бы не удивился. После покушения и смерти любовника Ками, и прежде не отличавшаяся психической устойчивостью, вполне могла стать законченной параноичкой.
– Who knows… – пропела она, запрокинув голову. Потом одним глотком осушила стакан. – Начнем с того, что ты не подданный Мэленда. Я могла бы запросить для тебя паспорт – дело плевое. – Она протерла рот указательным пальцем и поморщилась. – Но это лишняя головная боль. Придется общаться с неприятными людьми… Слушай, давай лучше придумаем тебе другую должность? Хочешь?
– Какую? – хмыкнул я.
– Ну не знаю… ты кто по образованию?
– Я окончил ФИНЭК[1], – без энтузиазма сообщил я.
– Финансист, значит?
– Почти. Экономист.
– Прекрасно! Тогда будешь у нас казначеем!
– «У вас»? – я выгнул бровь.
– В Мэленде.
– Я там даже не был никогда…
– Там хорошо. Очень. Тепло. Закаты всех цветов радуги, никакой-никакой петербургской серости… Приедешь – и сразу станешь казначеем!

