Планета, которая ждала

Восемь минут до орбиты. Я сидел в правом кресле, испытывал ту самую тяжесть, которую испытал в жизни, наверное, тысячу раз, и слушал, как командир сопровождения отсчитывает секунды тем скучным, ленивым голосом, каким в нашей профессии и следует отсчитывать самое страшное. Слева в иллюминаторе сначала мелькнул край атмосферы, потом — синий шов горизонта, потом — чернота, и всё это время в кресле жило и росло одно-единственное чувство: я падаю вверх, и у меня нет в этом никакого участия. Так всегда на пусках. Ты — груз. Хороший, дорогой, драгоценный груз, но груз.

Стыковка заняла час. Я влез в «Чайку» через верхний люк, переоделся, сжал руку командиру сопровождения через стыковочный шпангоут — жест, придуманный за день до этого на Земле и оказавшийся неуклюжим до одури, — и они ушли. Дверь закрылась. И тогда я впервые остался в птице один.

Не один. Так учили нас понимать. Но факт есть факт: в сорока двух кубометрах жилого пространства дышал один человек, и четыре тысячи километров под ним уже не было ничего, что можно назвать улицей.

«Марк, — сказал Ося. — Корабль ваш. Земля — тоже ещё ваша, но уже далеко. Через сорок минут — разгонный импульс на переходную, через четыре суток — первый изгиб. Есть время на чай».

Четыре суток. Я прожил их в обычном режиме — с обходами, с проверками, с двумя выходами на тренировку — и только на четвёртую ночь позволил себе сесть в кокпит и посмотреть вниз нормально, по-хозяйски, как смотрит человек на город, из которого он уехал насовсем, зная, что вернуться можно, но не будет. Ночная Земля лежала подо мной вся — с огнями дорог, с гнёздами городов, с длинной светлой полосой на юге, где, как я знал, у съёмной остановки на бетонной площадке мальчишки гоняли мокрый мяч. Я смотрел, пока не замёрзли глаза. Потом сказал: «Ося, врубай».

Изгиб — это невозможно описать тому, кто не летал. Учебники пишут про метрики, про пузырь, про то, что пространство перед кораблём сжимается, а позади растягивается, и ты внутри пузыря не чувствуешь ускорения, потому что не движешься: движется сама дорога. Всё это правда. И всё это — как описание полёта по фразе «крылья создают разность давлений». Правдиво. Бесполезно.

А было вот что. В последний миг обычной Вселенной звёзды впереди собрались в точку — так собирается свет в зрачке, когда к нему подносят линзу, — и мир впереди сделался маленьким, круглым и очень плотным, как сжатый кулак. Потом кулак раскрылся. Звёзды разъехались, как зёрна из прорвавшегося мешка, и я увидел их сразу все — не в переднем полушарии, как положено глазу, а вокруг, во все стороны, на всём небе разом, и каждая была коротка, как удар струны. Потом всё это закрылось обычной чернотой, и обычная чернота повела меня вперёд, а руки мои лежали на подлокотниках, и сердце стучало не чаще, чем до этого, — и где-то в человеческой истории сорок шесть световых лет перестали быть недостижимыми.

«Поздравляю, — сказал Ося, и голос его впервые за время полёта звучал не как у диктора. — Первый изгиб — один и семь десятых светового года. До „Люси“ — сорок четыре и три десятых. Я наливаю вам чай».

Чай — это был симулятор, ведро суррогата из цикория и проростков, который нам варили в лаборатории питания и который все, кто пробовал на Земле, называли «торфом с зубной пастой». Из этого торфа на четвёртые сутки полёта состоялся первый межзвёздный тост: Ося произнёс речь из четырёх слов — «За всех, кто ждёт», — я чокнулся кружкой с обшивкой, потому что чокаться было не с кем, и мы пошли дальше.

Дальше был распорядок. Между изгибами — участки обычного, честного хода по четыре-шесть месяцев, на которых я работал: снимал, замерял, чистил, обслуживал. И — спал. «Колыбель» принимала меня на десять месяцев за раз: лёгкий наркоз, замедление всего, вплоть до клеточных часов, и сон, из которого выводили не будильником, а медленно, лаской, как вынимают ребёнка из воды. Девять долгих ночей-лет, три пробуждения, двадцать семь изгибов — так выглядел на бумаге путь от Земли до места, где поют.

В ночь перед первым уходом в «Колыбель» я долго не мог уснуть — не по-человечески не мог: капсула работала, сознание вязло, но что-то держало меня за горло, и я не понимал, что. Ося заметил — он всё замечал, по пульсу, по дыханию, по тому, как я ворочаюсь, — и спросил прямо:

«Марк, что вас держит?»

«Не знаю».

«Хотите, я подскажу? По моей базе это называется „страх не увидеть начало“. Человек, который всё детство прождал кого-то, не может спокойно проспать и первую ночь дороги к нему. Он боится, что пока он спит, тот придёт и уйдёт».

Я лежал в тёплой тьме капсулы и слушал, как у меня под рёбрами ходит это «не может спокойно проспать». Потом сказал:

«Ося. Держи мне здесь запись колыбельной. Не сигнал — просто, чтобы я слышал её сквозь сон. Она не остановится. Она поёт четыре года уже — поёт, не кончая».

«Включаю. Спокойной ночи, Марк. Десять месяцев пройдут быстро — я присмотрю за птицей».

И я уснул — впервые в жизни с полной уверенностью, что во Вселенной есть по меньшей мере два существа, которым я нужен: одно из них было сделано людьми и летело рядом со мной, а другое было неизвестно кто, но пело — сорок шесть лет подряд, не пропуская ни одной ночи.

Глава 9. Дальше тишина

Из «Колыбели» вынимают медленно. Сначала в кровь подаётся тёплое, как летняя вода, — и ты возвращаешься в тело не весь сразу, а по частям: сначала руки, потом дыхание, потом лицо, и только в самом конце, когда уже всё готово, — имя. Я лежал в белой капсуле и лежал, пока во мне собиралось это последнее, имя, и как всегда в такие минуты, первым слово сказал не я.

«Доброе утро, Марк, — сказал Ося. — Вы спали десять месяцев и девять дней. За бортом — пустота, в которой нет ничего нашего, до ближайшей звезды — двадцать один год ходу. Корабль в норме. Обстановка на Земле — нормальная. Письма прибыли».

Я открыл глаза. Капсула уже стояла вертикально, в иллюминаторе жилой сферы плыла обычная чёрная обычность, и всё это было похоже на то утро, с которого начался любой мой отпуск в любой моей жизни — если не знать, что отпуск этот длился десять месяцев, а «утро» наступило на расстоянии девяти световых лет от ближайшей кофейни.

«Письма?» — я сел. Руки дрожали слабо, это нормально после долгого сна, и я держал кружку двумя руками, как учили, и смотрел, как в ней колышется жидкость.

«Сорок два элемента. Личное — тридцать девять, служебное — три. Возраст самой старшей посылки — одиннадцать месяцев, самой свежей — три недели. Возраст их пути — вы помните формулу. Садитесь. Я включаю экран».

Почта летит по «Ожерелью» — цепочке ретрансляторов, которые консорциум растянул вдоль трассы в первые же годы, выстреливая их с Земли по прямой. Каждый узел принимает, копит, передаёт дальше; свет бежит по цепочке, как вода по лоткам, и письмо от Сони догоняет меня не сразу, а по этапам, как посыльный, идущий по деревне. К середине пути лаг писем растянется на пять лет, и мы с Соней будем жить в двух разных настоящих, соединённых трубой, по которой течёт прошлое. Тогда, в первый раз, до этого было ещё далеко: письма шли ко мне всего около года, и в них ещё не было той пропасти, которая появится потом.

Первое письмо я читал на второй палубе, сидя на полу, привалившись к тёплой стене теплицы, — так, как дома я никогда бы не сел, а здесь сел, потому что некому было сказать «сядь нормально». Соня писала:

«Здравствуй, дядь Марк. Пишу тебе первое письмо, потому что ты просил писать каждую неделю, и я не хочу быть той, кто отдаёт это слово первому. Мама говорит, ты сейчас уже летишь или уже спишь, и я не понимаю, как это работает, и не спрашиваю, потому что мне этого достаточно: ты летишь, значит, едешь. У меня всё нормально и не нормально. Нормально: я перешла в девятый класс, у меня по физике пять с плюсом и по алгебре четыре, что возмутительно, потому что алгебра нечестная наука. Не нормально: я не знаю, что тебе писать, потому что у тебя там всё одинаковое, а у меня тут всё разное. Так что я буду писать тебе погоду. Сегодня был снег с дождём, и собака соседей промокла насквозь, и стыдилась, что ходит мокрая. Это я тебе к тому, что когда тебе будет плохо — а мама говорит, тебе будет плохо, все взрослые так говорят, — помни: где-то есть собака, которая стыдится своей мокрой шкуры, и ей тоже никто не объяснил, зачем это всё. Держись. Соня».

Я прочитал письмо три раза. Потом встал, дожил кружку, вытер лицо рукавом — в одиночестве это делается без стеснения, я специально узнавал у психологов, — и пошёл на обход систем, потому что обход систем — это когда твои руки заняты, а голове есть что слушать, кроме самой себя.

Так начался быт. О быте «Чайки» в институте написали бы тома, если бы быт был интересен институтам, а он был интересен только мне и Оси — поэтому напишу его я.

День на «Чайке» длился двадцать шесть часов — искусственный, удобно разбитый на восемь часов работы, восемь спорта и отдыха, восемь сна и два часа «свободной воды», как я называл время, которое не принадлежало ничему. Ося будил меня звуками дождя. Он долго подбирал звук: перебирал ливни, морось, грозы с далёкими раскатами, — пока я не сказал ему, что лучше всего действует дождь по железной крыше, из моего детства, с дачи, где я спал на сеновале. Ося нашёл в архивах запись и полгода синтезировал её копию, пока не совпало всё: и тяжесть капель, и неровность жестяного листа, и то, что вдалеке, за третьим дождём, шумит поезд.

«Теперь я знаю, как звучало твоё детство, — сказал он, когда я признал копию. — Я буду включать его тебе в трудные дни. Это будет наша тайна: управление считает, что корабль живёт по распорядку, а у нас с тобой есть погода».

Работы было много — не потому, что её много, а потому, что я был её единственный. Теплица требовала рук два часа в сутки; спорт — час и двадцать минут, и это было свято, потому что мышцы на дальнем ходу «съедает» не невесомость, а время; системы требовали пальцев по расписанию, как дойка. И среди всего этого — наука. Десятки измерений, спектры, пробы межзвёздной пыли, которую мы ловили специальными экранами, — всё это текло к Земле тонким лучом, и где-то там, внизу, его разбирали на страницы, диссертации и сводки, и моя одинокая работа превращалась в чужие совместные праздники.

А по вечерам, в «свободной воде», я слушал тишину. Так и запишите: человек, улетевший на край известного мира, проводил вечера, слушая тишину, — потому что тишину эту делала для него машина, и в ней, между двумя вспышками далёкого звука, ещё жило эхо двора, где мальчишки гоняли мокрый мяч.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Путь

Дорога — это не расстояние. Дорога — это то, что с тобой делают годы.

— «Курс молодого дальнобойщика», шуточный устав

Глава 10. Дом из фольги

Дом, в котором я прожил больше десяти лет, был размером с три троллейбуса и весил, если отнять топливо и изгибный блок, как два школьных автобуса. Стены его изнутри были белыми, тёплыми на ощупь и обшиты снизу мягким — на случай, если человек ударится, — а сверху, под потолком, по всей длине, шли поручни: держаться за них учили на Земле как первую заповедь дальнего хода.

«Фольгой» он был не снаружи, а изнутри, если считать фольгой все то, чем люди обшивают свою жизнь, когда она помещается в сорок два кубометра: фотографии, магнитики, запахи, расписание, споры с Осей. Я прикрутил на стену у теплицы пробковую доску, и на ней у меня жили три фотографии и жестяная чайка. Фотографии: Алёна на обсерватории, в поле, с термосом — она смеялась в кадр, не зная, что будет смеяться в него вечно; Лена с Соней, обе со смешными лбами; и снимок двора — тот самый, с бетонной площадкой, я нашёл его в интернете, в архиве районной газеты, скачал и печатал на борту: вон мальчишки, вон мяч, вон снег на кустах, который я до сих пор был уверен, что это костры, забыли поджечь.

Чайку я прикрутил к пробке на булавке. Ося отнёсся к этому ритуально: раз в сто дней он напоминал мне, что чайку надо снять и перевесить, «чтобы жестяная птица не уставала смотреть в одну точку», и я перевешивал, и это был не юмор и не суеверие — это была нить, на которой держалось всё остальное. Человек может прожить в железе десять лет, если у него в железе есть одна жестяная птица, которую надо перевешивать раз в сто дней.

Про еду расскажу коротко, потому что про еду у дальнобойщиков всегда коротко: она была. Контейнеры, рециклированная вода, «торф» вместо кофе, теплица, в которой росли салат, укроп и три куста томатов, — и томаты эти были нашим с Осей праздником: раз в полтора месяца мы собирали урожай, и Ося вычислял, какой день недели «получился бы на Земле», чтобы я «отпраздновал в правильный вечер». Раз он вычислил, что урожай приходится на мою годовщину свадьбы, и не сказал мне этого до последнего, а потом объявил за столом, и я не ел эти томаты, я сидел и держал один в руке, тёплый, тяжёлый, настоящий, и чувствовал, как в нём живёт всё лето, которого у меня больше не будет.

Спортом я занимался с Осей. У него не было тела, но у него был азарт: он придумывал мне нагрузки, следил за пульсом, вырабатывал программы и вёл счёт, как врагу. «Сегодня — ноги, Марк. Я хочу, чтобы вы к прибытию могли нести на себе «Ласточку» пополам со мной». — «Ося, я не смогу нести спускаемый модуль даже на Земле». — «Поэтому я и говорю: пополам».

А ещё мы играли в шахматы. Ося обыгрывал меня в шестьдесят процентах партий — он специально держал этот процент, я узнал об этом через четыре года, — и после каждой моей победы требовал объяснить, что я почувствовал, потому что «эмоцию победы над машиной надо изучать, пока она свежая». Я объяснял. Он записывал. Где-то в его памяти сейчас лежат двести страниц под заголовком «Что чувствует человек, когда выигрывает у железа», и я не исключаю, что это лучший труд по психологии, который переживёт нас всех.

Раз в два года я уходил в «Колыбель» и выныривал из неё, как из воды, — и за это время мир за бортом и мир внутри писем успевали сдвинуться. Про второй сон расскажу коротко, потому что он был как первый, только ещё глубже: Ося разбудил меня дождём по железной крыше, сообщил, что корабль в норме, обстановка нормальная, писем сто семьдесят три, — и добавил то, чего не было в первый раз.

«Марк. Письмо от Кима. Он просил зачитать лично».

Ким не писал мне с самого старта — мы договорились, что так честнее: ему было слишком больно, а мне слишком некогда. И вот теперь, через два с половиной года, его письмо лежало в моём ящике, и я держал его, как держат письмо с фронта.

«Здорово, голубь. Не смотри, что пишу голубь — это твоя фамилия у меня в телефоне с тех пор, как ты изображал чайку. Пишу первый и, наверное, последний раз, потом буду просто жить. Я женился. Ты не знаешь её, её зовут Ира, она терапевт и смеётся так, что стыдно быть унылым, поэтому я, наверное, и женился. Я её тебе покажу. Я теперь хожу в институт, где тебя готовили, и читаю курс „Работа в одиночестве“ для следующих кандидатов. Знаешь, что я им говорю? Я говорю: вы готовитесь лететь не в космос. Вы готовитесь лететь к себе. Тот, кто туда доходит, того человека, которого он взял с собой, знает насквозь — и это страшнее метеорита. Так вот, голубь: бери с собой того, кого тебе не стыдно узнать. Я вижу, что тебе стыдно не будет. Твой Ким».

Я прочёл письмо, поставил его в личный контейнер рядом с тетрадью Сони и долго сидел, глядя на пробковую доску. Потом подошёл к доске, снял жестяную чайку и перевесил её на новый гвоздик — не по расписанию, а просто так.

«Ося, — сказал я. — Запиши: сто девятый день пути. Было письмо. Я не один».

Глава 11. Четыре такта

У всякой долгой дороги есть своё время года, и время года на «Чайке» определялось не календарём, а маленькими датами, которые я сам себе назначал. День рождения — мой и чужой. Годовщина старта. Пятницы. И одна дата, которой не было ни в одном распорядке: четыре такта.

Четыре такта — это про музыку. Мелодия Алёнки, та, которую она напевала в последний год, укладывалась в четыре такта: три восходящих и один нисходящий, как будто четыре шага по лестнице и один — обратно вниз, чтобы посмотреть, догоняешь ли тебя тот, кто идёт следом. Я не умел её записать нотами — я никогда не учился, — но Ося умел: на второй год пути я напел ему её раз десять, он снял частоты, выправил хрип и вписал в свою память как «мелодию 1». С тех пор «мелодия 1» жила на борту. Он включал её в четвёртую пятницу каждого месяца — не потому, что я просил, а потому, что он однажды заметил: в четвёртую пятницу мой пульс утром на четыре удара чаще обычного. Он назвал это «днём четырёх тактов» и не объяснял мне больше ничего. С Осей так всегда: он делает что-то тонкое и делает вид, что это регламент.

В день четырёх тактов у нас был собственный ритуал. Я откладывал всё, что мог отложить, ставил на стол настоящую, не из тубы, еду — то, что берёг: кусок хлеба из тепличной муки, чай из последних настоящих листьев, — и мы с Осей играли партию вслепую. Не в шахматы — вслепую ходили мы сами: я стоял посреди жилой сферы с закрытыми глазами, и Ося рассказывал мне ход, и я должен был пройти его ногами: два шага влево, поворот, шаг к столу, рука на чашку. Он назвал это «топографическим слухом» и уверял, что так тренируется вестибулярный аппарат на долгом ходу. На самом деле это была игра в доверие: ты закрываешь глаза на корабле, который летит в межзвёздной пустоте, и идёшь туда, куда говорит тебе голос. Ни один человек в истории не играл в это один. Я играл каждые четыре недели.