Смертный грех. Тьма и пепел

Сжимая кружку с чаем, она искала в ней утешение, но нашла лишь пустоту. У неё не было сил противостоять этому давлению. Способности, о которых говорили, казались ей далёкими, как звёзды, которые она могла бы наблюдать только из окна. Она была просто Ольгой, совершенно обычной женщиной с обыденными делами, желания ми и мечтами о будущем, которое теперь казалось недостижимым.

Жнец продолжал говорить, его голос медленно наполнялся весом неумолимого времени. Он не был злом, а работал проводником неизбежности. Однако его слова были как острые лезвия, резавшие её душу.

— Ты заблудшее дитя. Ты само воплощение Смертного греха, и твоя роль неизбежна. Если ты отвергнешь её, последствия будут ужасны.

Это «ужасны» звучало как предостережение, и Ольга почувствовала, как страх проникает в её сердце. Она не могла позволить себе думать о том, что её отказ мог затронуть весь мир, но именно это чувство заставляло её голос дрожать.

— Я не могу быть тем, кем вы хотите меня видеть, — произнесла она, и в её глазах появились слёзы. — не хочу быть оружием, не хочу быть частью чего-то, что выходит за пределы моего понимания. Я просто хочу вернуться к своей жизни, к своему дому, к своей работе.

Морава смотрела на неё с печалью и пониманием. В глазах не было осуждения, только желание направить. Она хотела взять её за руку, но Ольга отдёрнула её.

— Вы ведь не понимаете, — сказала Ольга, голос стал тише, но в нём чувствовалась ярость. — Я не могу взять на себя эту роль. Я не знаю, кто всё это придумал, у кого такая бурная фантазия, но это не моя жизнь. Я не хочу быть частью этой войны, этого конфликта. Я хочу забыть это всё!

— Вы все сильно ошибаетесь, — твёрдо сказала она. — Врачи в роддоме не писали в графе «особые приметы»: «Смертный грех». Я Ольга. Секретарь. У меня есть квартира и любимая работа, а ещё куча комплексов.

Морава, с глазами полными сострадания, наклонилась к ней ближе.

— Диагноз не становится менее реальным от того, что пациент в него не верит, Ольга. Твоя сущность это ключ. Если Люцифер соберёт все семь грехов в тебе, если ты склонишься перед ним, если перейдёшь на его сторону… его власть станет абсолютной. Над Светом, над Тьмой, над жизнью и смертью. Всё, что ты знаешь, всё живое… будет обречено на вечные муки в мире, лишённом надежды.

Тишина Обители, прежде казавшаяся благоговейной, теперь давила на уши свинцовой пеленой. Слова этих… сущностей… висели в воздухе, невыносимые и чудовищные.

«Вечные муки? Абсолютная власть? — мысли кипели от напряжения. Горькая истерическая усмешка подкатила к горлу. — Я даже комнатные растения не могу заставить жить. А на меня пытаются повесить какую-то глобальную катастрофу! Спасение мироздания или погибель всего сущего…Это чья-то злая шутка. Кто-то в небесной канцелярии перепутал папки. И меня, с моими звонками и отчётами спутали с кем-то великим и ужасным».

— Я не просила этих способностей! — вырвалось у неё, и голос сорвался на полуслове, задрожал от нахлынувшей лавины отчаяния и ярости. Слёзы жгли глаза, но она не позволила им пролиться. — Я не хочу их! Я хочу домой! В свой офис, к своим отчётам, к своей нормальной, скучной, человеческой жизни! Почему я вообще кому-то что-то должна? Какие обязательства, взяты чёрт знает от куда!

По обители, как по гигантскому барабану, прокатился громоподобный раскат, от которого зазвенело в ушах. Все присутствующие, будто по команде, подняли взоры к потолку, и в этом жесте было что-то страшное.

— Не поминай чертей и прочую нечисть, не к добру это, — голос Жнеца был немного тише этого раската и полон древней, леденящей душу угрозы.

Ирония ситуации, её абсолютный абсурд, вдруг до боли пронзила Ольгу. Она почти захохотала в истерике.

— Какие все трепетные, какие все запуганные! В Аду не поминай, тут не произноси. Одни табу! Поэтому я хочу домой! Там я кого хочу, того и поминаю! Хоть… хоть… хоть самого Люцифера.

Воздух сгустился, стал вязким и тяжёлым для дыхания.

— Не говори о нём. Ты должна, потому что можешь, — Жнец не повышал голоса, но от его слов стыла кровь. — Игнорировать свой долг — выбор... Это выбор в пользу Тьмы. И он будет иметь последствия.

— Прими свою светлую сторону, дитя, — мягко, но настойчиво сказала Морава. — Подари нам свою силу. Стань оружием Света. Это единственный пусть к спасению мироздания. Асмодей знал на что идёт, ты должна, хотя бы в память о его поступке…

— Светлую сторону? Чего? О его поступке? — Ольга смотрела на них, и её охватило чувство такой глубокой, такой вселенской несправедливости, что оно грозило разорвать её изнутри. — Вы хотите, чтобы я стала оружием… Оружием в вашей войне. И тогда скажите мне, чем вы, сияющие и праведные отличаетесь от того, кого вы так боитесь упомянуть? Чем ваш «светлый» путь отличается от пути Люцифера? Принуждение, шантаж, навешивание ярлыков… Вы загоняете меня в угол и требуете, чтобы я с благодарностью стала вашим мечом!

Она встала и выпрямилась во весь рост, сжимая кулаки.

— Я не оружие! Я — человек! И вы мне ответьте, неужели принуждение к войне, к убийству, к насилию, пусть даже во имя «спасения», является светлым деянием? Вы хотите убедить меня, что это благо? Так вот! Ваше «благо» пахнет порохом и кровью! Вы даже не предлагаете мне выбор, вы заставляете меня принять вашу правду, объявив любую иную тьмой. Разве в этом праведность? Разве в этом свет?

Ольга вдруг ослабила кулаки, глубоко вздохнула и оглядела присутствующих.

— Я… я не могу, выдохнула она, и в голосе послышались слёзы. — Это не я. Просто… отпустите меня, пожалуйста… я хочу домой…

Мир людей. Город М. Микрорайон Малые Тихуши.

Жнец не стал спорить. Он молча поднялся, пространство вокруг Ольги поплыло в разноцветных красках. Через мгновение она стояла в центре своей гостиной, пахнущей пылью и одиночеством. Воздух был холодным, будто квартиру выморозили. Он стоял перед ней, его капюшон был обращён в её сторону.

— Негоже так разбрасываться даром жизни, — голос прозвучал в маленькой квартирке слишком громко. — Столько сил положено, столько судеб сломано было для того, чтобы ты смогла дойти до этого момента. Ты не имеешь права отрекаться. Ты должна. Подумай ещё раз. Пока не стало слишком поздно.

Прежде чем она успела что-то ответить, его фигура растаяла, как дым, оставив после себя лишь ощущение ледяного долга и тягостной пустоты. Она тяжело дышала, прислонившись к стене. Давление было невыносимым. «ты должна». Эти слова звенели в ушах, как набат. Она чувствовала себя виноватой, хотя не совершала ничего дурного. Виноватой за то, что не хочет быть оружием, виноватой за то, что предпочитает свою скучную человечность мнимому величию.

Вдруг воздух в комнате засверкал. Ослепительный белый свет, холодный и стерильный закрутился в комнате. Из этого сияния возникла фигура. Высокий старец в белоснежных одеждах, его лицо было прекрасно и безжизненно, как у античной статуи, а глаза горели не огнём, а ледяным светом далёких звёзд. Это был не Жнец. Это был кто-то другой, кто-то из высших иерархий Света. Ольга поняла это, только не знала откуда это знание. Оно просто было как факт того, что дважды два четыре.

— Дитя легенды, заблудшее во тьме, — голос был мелодичным, но в нём не было ни капли тепла. Он звучал как команда. — Твоё упрямство губительно для мироздания. Время игр окончено. Падший демон развратил твоё восприятие.

Ольга, онемев, смотрела на него вытаращенными глазами и чувствовала как в душу заползает леденящий страх. Даже Стужи в инфернальной Пустоши не вызывали такого ужаса.

— Я… я не играю, — прошептала через силу девушка. — Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

— Покой обретёшь, лишь исполнив долг, — без тени сочувствия ответил светоносный старец. — Твоя душа поражена скверной, но её можно очистить. Переродить. Мы поможем тебе, даже против твоей воли, ибо благо всех важнее блага одного.

Он протянул руку, и Ольгу сковала невидимая сила. Она не могла пошевелиться, чувствуя, как эта святая, всесокрушающая энергия начинает проникать в неё, выжигая изнутри всё, что она считала собой: её сомнения, её страхи, её воспоминания, и её «Я». Это не было исцелением. Это было форматированием. Стиранием.

— Нет… НЕТ! — закричала она внутри. — Они не хотят меня спасти! Они хотят меня убить!

«Уж лучше бы меня тогда, вместе с Асмодеем, прикончил Люцифер» — эта мысль прокралась ощущением последнего вздоха и наползающей потери сознания.

В голове вспыхнуло лицо Люцифера. Демон, падший ангел, искуситель. Но он никогда, ни разу не пытался стереть её волю. Он предлагал. Соблазнял. Манипулировал. Да. Но он оставлял за ней право выбора. А эти… эти Светлые видят во мне лишь бракованную деталь, которую нужно срочно починить.

— Отпустите меня, — захрипела Ольга.

В этот момент светоносный старец вздрогнул, будто его ударило током. Сияние померкло, а сковывающая Ольгу сила ослабла. Из тени за диваном вышел Люцифер. Он не был грозен или в ярости. На его лице играла лёгкая, почти скучающая улыбка.

— Люцифер?! — Ольга была в шоке.

— Ты сегодня довольно часто меня вспоминаешь, — подмигнул ей искуситель. — Я решил спросить, чем заслужил такую милость.

— Ну что, старик, — произнёс он, обращаясь к светоносному гостю... — Опять за своё? «Очищать» и «Перерождать»? Никакой фантазии.

— Отступник! Не мешай исполнению Воли! — голос ангела прозвучал металлическим звоном.

—А я и не мешаю, — Властитель Ада пожал плечами и посмотрел на Ольгу. Его взгляд был спокоен. — Я просто наблюдаю. И предлагаю альтернативу.

Он сделал шаг к Ольге, закрывая её своей спиной.

— Бедная девочка, тебе придётся стать сильнее, настолько сильной, чтобы никто и никогда не мог диктовать тебе, кем быть. Даже я.

И в этот момент, глядя на его мощную фигуру, после леденящего «милосердия» ангела, Ольга вдруг подумала о всём произошедшем в другом ключе. Люцифер был пороком, искушением, опасностью. Но он был честен в своём коварстве. Он не прикрывался «всеобщим благом». Он хотел власти, и он этого не скрывал. На его фоне слащавое, тоталитарное «добро» светлого гостя казалось куда более чудовищным.

Ангел, видя её взгляд, исказился в гримасе отвращения.

— Глупая! Ты выбираешь погибель!

— Я ничего не выбираю, — едва слышно проговорила Ольга. — Убирайтесь все из моей квартиры!

Это не было выбором в чью-то пользу. Это был выбор против того, чтобы её душа была стёрта в порошок во имя чьего-то «света». Люцифер улыбнулся, и на этот раз в его улыбке не было насмешки. Было удовлетворение гроссмейстера, который только что поставил мат.

— Что ж, похоже, ты наконец-то начинаешь видеть вещи такими, какие они есть, моя дорогая, — голос был тёплым и обволакивающим.

Люцифер растворился в воздухе следом за стариком, оставив Ольгу уставшую от эмоциональной перегрузки в одиночестве.

Девушка стояла посредине комнаты, пронизанная мелкой, неконтролируемой дрожью. Адреналин, подпитывающий её всё это время, отступил, обнажив леденящую пустоту и чудовищную усталость. Ноги подкосились сами собой. Она скинула с дивана покрытое слоем пыли покрывало на пол. И рухнула, закутавшись в одеяло как в саван.

Сознание уплывало от неё волнами. Последней осмысленной фразой в голове стала: «Убирайтесь все…»

Тьма, накрывшая её, не была ни светлыми воспоминаниями, ни тёмными. Она была хаосом. Её сон был беспокойным калейдоскопом образов: вспышка белого, выжигающий свет, леденящий ужас. Затем была улыбка Люцифера, но теперь она не казалась угрожающей… Она казалась… обещанием. Обещанием чего?

Голос ангела, звучащий как приговор: «…против твоей воли…» И её собственный, тихий, но ясный вывод, прозвучавший в глубине души: «Лучше честное коварство, чем ложное спасение».

Это была не победа одной стороны над другой. Это был крах самой возможности доверять. И в этом вакууме единственным, кто хотя бы не лгал о своих намерениях, оставался сам Дьявол.

Инферно. Владения Люцифера. Верховного властителя Ада. Тронный зал.

Люцифер стоял у гигантского витражного окна, за которым клубились туманы Вечной Бездны. Его пальцы были сложены в изящный, задумчивый жест, кончики указательных пальцев касались губ, остальные сцеплены в замок. В его осанке не было триумфа. Сейчас это была холодная, расчётливая удовлетворённость.

— Неожиданно. Я планировал долгую осаду, тонкие манипуляции, постепенное развращение. А они… они сами вручили мне ключ от её души. Грубо, топорным попранием её воли, — рассуждал сам с собой Властитель.

Он медленно прошёлся по залу, его шаги отдавались гулким эхом. Его разум, острый как осколок битого стекла, анализировал произошедшее с беспристрастностью полководца, разбирающего выигранное сражение.

— Они думают, что «добро» — это принуждение к счастью по их шаблону. Они не понимают, что даже у самого запуганного существа есть неприкосновенный рубеж, его собственное «Я». И когда это «Я» оказывается под угрозой… любая альтернатива, даже самая опасная, кажется спасением.

Он остановился перед своим троном, но не сел. Его взгляд упал на пустующее пространство рядом — место, которое он прочил для другого трона.

— Она не выбрала меня сегодня. Она отвергла их. И в данном контексте это одно и то же. Она увидела истинную природу «Света» — бездушный, тоталитарный механизм. А моя природа ей знакома в ином ключе. Это страсть, амбиции, свобода воли, пусть и ведущая к падению. Наш конфликт теперь не между добром и злом в её глазах. Это конфликт между личностью и системой. И я… я готовая альтернатива для мятежной души.

Уголки его губ поползли вверх, складываясь в ту самую улыбку, что сводит с ума и святых и грешников.

— Чудесно… Они сами загнали её в мои объятия. Своим догматизмом, своим высокомерием, своей священной жестокостью. Теперь чаша весов не просто склонилась, она надломлена. Ольга будет цепляться за свою индивидуальность с яростью загнанного зверя. И я стану тем, кто даст ей когти и зубы для этой борьбы. Она будет считать, что борется за себя. А на деле она будет ковать мою империю. Прекрасно…

Люцифер расправил плечи, и тень за его спиной на мгновение обрела очертания исполинских крыльев.

— Идеально. Асмодей дал ей вкус страсти. Я дам убежище от кошмара. А они… они подарили ей причину принять и то, и другое. Пусть отдыхает, моя будущая Императрица. Её кошмар только начинается. И на этот раз… она попросит о нём сама…